home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


VIII

Когда мы вышли в парк. Катя и Женя побежали за сцену смотреть, как будут уходить артисты. Они звали Инку, но она не пошла. Инка стояла рядом со мной. Мы оба стояли в полумраке неподалеку от перекрестка двух аллей. Я прислонился спиной к старой акации и закурил. Когда я зажег спичку. Инка сказала:

– Дай мне на минуточку. – Она зажгла сразу две спички. Когда они до половины сгорели. Инка лизнула пальцы и взялась ими за обгоревшие концы. Теперь догорала другая половина спичек. Инка смотрела, как они догорали, и огоньки отражались в ее глазах. – Видишь, мы всегда будем вместе, видишь? – сказала Инка.

Она подняла к моему лицу спички – они обуглились и переплелись. Инка бросила спички и засмеялась.

– Пойдем посмотрим артистов. Пойдем? – сказала она.

На аллее Сашка и Витька разговаривали с Павлом Баулиным. Мимо нас выходили с эстрады и шли к перекрестку аллей. Какая-то женщина говорила:

– Но он просто красавец. У него античный профиль.

Инка чуть повернула голову. Потом посмотрела на меня.

– Очень противно курить? – спросила она. – Когда пойдем домой, дашь мне попробовать.

К перекрестку аллей подошли Катя и Женя.

– Витя, где Инка? – крикнула Женя.

Витька оглянулся, но со света не увидел нас в темноте.

– Она где-то здесь была с Володей, – сказал он.

– Пойду к ним. Неудобно... – сказал я и перешел аллею.

– Где Инка? Женя ее ищет, – сказал Витька.

– Вот идет. – Инка, проходя мимо нас, пристально посмотрела на Павла.

– Совсем запутался. Давайте, профессора, разберемся, – сказал Павел. – Те две – Сашкина и Витькина. А это твоя?

– Дальше что?

– Ничего девочки. Не трогали? Эту рыжую нельзя нетронутой оставлять – по глазам видно. Блондиночку тоже. Блондинки все податливы. А черная на любителя: плоская, как доска.

– Паша, о своей сестре ты бы такое сказал? – спросил Сашка, и у него стал расти нос.

– Обиделся. Я же вам, как своим кровным корешам, советую.

– Возьми свои слова обратно, – сказал Витька.

– Смотри, и тебя повело. Давай разберемся, какие слова обратно брать. Я тут с вами много слов наговорил. Если про корешей, беру обратно.

– До трех считаю. Раз!.. – сказал Витька.

Павел отступил к подстриженным кустам граната. Руки его медленно согнулись в локтях, а голова стала уходить в плечи.

– Полундра, профессора, – сказал Павел.

Те, кто выходил с эстрады или прогуливался по парку, проходили мимо нас, замолкали и оглядывались. Павел стоял спиной к кустам, а мы полукругом перед ним.

– Два! – сказал Витька.

Павел отступил на полшага к кустам, остро и цепко оглядывая нас. Я посмотрел на его кулаки, и у меня в глазах потемнело. Меня слова Павла почему-то не оскорбили. Мне совсем не хотелось с ним драться. Но драка была неизбежна, и лучше было не смотреть на его кулаки. Я знал по опыту: перед дракой нельзя думать о последствиях.

– Бить вас неохота. Беру слова обратно. А какие, сами выбирайте, – сказал Павел.

Витька упорно смотрел на Павла. По-моему, его больше всего задело то, что Павел назвал Женю плоской, как доска. А тут еще туфля. Когда жмет туфля, много не надо, чтобы завестись.

На всякий случай я обнял Витьку за плечи и показал Сашке головой, что пора уходить.

– Паша, о женщинах надо говорить чисто. Это не мои слова – это слова Горького, – сказал Сашка.

Мы уходили по аллее, когда к Павлу подошли двое незнакомых нам парней. Один спросил:

– Ты где пропал?

– Знакомых ребят встретил. Поговорили...

– Тех, что ли? Гнал бы их в шею.

Витька оглянулся.

– На шею хозяин есть! – крикнул он.

– Нет, вы видели, он учит нас жить! – сказал Сашка.

Девочек мы нашли у выхода из парка, они разговаривали с Игорем и Зоей. Женя увидела нас, сказала:

– Наконец-то наговорились.

Витька нагнулся и отряхивал совершенно чистые брюки: он всегда стеснялся малознакомых людей. Игорь сказал мне:

– Счастливое совпадение: встретились в вашем городе, а жить будем в моем. Первое время Ленинград покажется сумрачным. А меня утомляет ваше солнце.

Так. Наверное, про Ленинград наболтала им Инка. Хорошо бы все-таки знать, куда мы поедем?

– А мне мало солнца, – сказала Зоя. – Я так соскучилась по солнцу. В Ленинграде идут дожди. Белые ночи и дожди.

Игорь и Зоя жили в квартале от курзала, и мы проводили их до самого дома. Мы отлично знали этот небольшой дом в глубине двора, три года назад его отыскал Витька, и с тех шор адрес дома был вписан в книжку Жениного отца. Конечно, при Игоре никто из нас об этом не вспомнил: Женя не любила, чтобы говорили посторонним о профессии ее отца, как будто худшим в ее отце была его профессия. Жени и Витьки с нами не было – они где-то отстали, – но мы все равно не сказали Игорю, почему нам знаком его дом. Мы вернулись на угол. Подошли Женя и Витька. Витька шел босиком, а туфли торчали из карманов его брюк. У решетки курзала стоял Павел со своими приятелями: наверно, выбирали, с кем бы познакомиться. Из парка выходили я, перейдя освещенный асфальт, исчезали в темноте под деревьями. Мы свернули на 3-ю Продольную. Начало улицы освещалось огнями курзала. Впереди шли девочки. Мы шли быстро. Когда кто-нибудь говорил: «Куда мы так летим?» – мы замедляли шаг, но постепенно снова его ускоряли. Кажется, первым «куда мы так летим» сказал Сашка. Потом это же самое повторял каждый – девочки тоже. Наверное, не мне одному хотелось поскорей остаться вдвоем.

По обе стороны улицы тянулись заборы. Но мы их не видели. Мы только видели между деревьями редкие огни санаториев. В тех местах, где деревья отступали от забора, улица немного светлела. Сашка рассказывал, как он маленьким объелся сахарным миндалем.

– Пять лет смотреть не мог на сахарный миндаль, – сказал Сашка.

– Так я тебе и поверил, – ответил я.

– Сейчас я сам себе не верю.

– Замолчите, – сказала Женя.

Инка возникла передо мной, точно выросла из-под земли. Я ее не увидел, а скорее почувствовал рядом с собой. Катя и Женя тоже стояли.

– Вы ничего не слышали? – спросила Катя.

– Что мы должны были слышать?

– Женщина крикнула, – сказала Женя.

– Тебе не почудилось?

– Сначала Женя услышала, а мы слушали Сашку. А сейчас мы все слышали: на пустыре кричала женщина, – сказала Инка.

Мы не видели друг друга. В темноте поблескивали глаза.

– Веселенькая история, – сказал Сашка.

– Девочки, возвращайтесь к курзалу и ждите нас, – сказал я.

– Мы же можем здесь подождать или до угла дойти – там светло, – сказала Инка.

Улица упиралась в черный провал пустыря. В конце ее по обе стороны мостовой горели электрические лампочки. Белые листья деревьев отбрасывали на асфальт черные тени. С вокзала прошел трамвай. Узкая полоска света обнажала кусты. Из-за угла вышел какой-то парень, постоял, оглядываясь по сторонам, и снова ушел за угол, точно его кто-то позвал. Потом из-за угла вышел Степик. За ним еще выходили. Степик держал во рту папиросу, и Мишка Шкура дал ему прикурить. Степик пошел по направлению к нам. В темноте кто-то всхлипывал – кажется, Катя.

– Встань мне на колено. Ну чего ты так дрожишь? – говорил Сашка.

По ту сторону забора зашумели потревоженные прыжком кусты.

– Беги к санаторию, – сказал Витька.

– Инка! – тихо позвал я, щупая рукой темноту, и вдруг услышал стук ее туфель об асфальт: Инка бежала.

От угла тоже кто-то побежал, но тут же остановился. Мы уже никого не видели. Только слышали топот ног и свист. Потом все стихло. До угла было метров двести. Мы стояли прижимаясь спиной к забору: камень был холодным и шершавым. Сколько надо времени, чтобы пройти двести метров?

– Что ни говорите, а Джон Данкер – король, – сказал Сашка.

– Сашка, ты уже это говорил, – ответил я.

– Разве говорил? – спросил Сашка и замолчал.

Мы молчали и прислушивались, и как-то сразу услышали шаги многих ног. Шаги быстро приближались и стихали против нас на мостовой. Луч карманного фонаря упал на забор и тотчас на Витькино лицо.

– Здорово, Витек, – сказал Мишка Шкура.

– Кто такой? – Я узнал мальчишески звонкий голос Степика.

– Наш, пересыпский, – ответил Мишка Шкура.

Луч фонаря переместился на Сашку.

– Жид? – спросил Степик.

Сашка молчал, а я все время думал: «Если бы я видел у Степика финку тогда в кино, его бы сейчас здесь не было».

– Инка! Финка у Степика! – крикнул я. Свет ослепил меня.

– Какая финка? Кому кричал? – спросил Степик. – Спрячь перо, паскуда! – на кого-то прикрикнул он.

Я загораживался ладонью от света. Свет погас. Я отшатнулся и лицом уловил движение воздуха. Слева от меня приглушенно вскрикнул Сашка. Я кого-то ударил. На меня спиной отлетел Сашка, рванулся вперед и снова отлетел и ударился рядом со мной об забор. На Сашку навалились. Я в темноте схватил кого-то за волосы и рванул на себя. Потом я тащил и выкручивал чью-то руку и совсем близко слышал Сашкино захлебывающееся дыхание. В лицо мне косо плеснули звезды. Не помню, что было раньше – удар или звезды... Падения я тоже не помнил, я только помнил резкий до тошноты запах пота и чью-то модельную туфлю: я поймал ее рукой и хотел оттолкнуть от своего лица...

Потом я снова увидел звезды. Мне казалось, что я лежу на дне, а на поверхности были звезды и голоса, и вода давила мне на уши и покачивала. Кто-то плачущим голосом спрашивал:

– За что ударил?

– Не подходи сзади, паскуда.

Откуда мог взяться Павел? Но «паскуда» сказал Павел. Я услышал удар, еще удар, еще и падение чьих-то тел. Я лежал на мостовой, и асфальт был очень холодный. Я нащупал рукой край тротуара и хотел встать, но меня снова валило. Но я все равно встал и, шатаясь, перешел тротуар и облокотился на край забора. Стало светлее. Наверное, всходила луна, потому что я видел край забора, а внизу было темно. Я вспомнил модельную туфлю около своего лица. Я хотел оттолкнуть ее рукой. Рука была очень тяжелой: я ее еле поднял и, когда опустил, в кого-то попал.

– Володя, это я.

Откуда взялась Инка? Но мне было не до Инки, мне ни до кого не было дела. Меня тошнило от резкого запаха ножного пота. Инка обнимала меня за плечи, а я ногой царапал забор: мне хотелось перевалиться через него, так сильно меня тошнило.

На мостовой разговаривали. Меня больше не рвало, но соображал я плохо.

– Паша, мне шьют дело. Я с тобой не могу сегодня разговаривать. Но мы встретимся, – сказал Степик.

– Принято, – ответил Павел. – Я тебе заодно Нюрку Переверзеву припомню. Поздно я узнал – ты бы еще тогда от меня не ушел.

Степик засмеялся.

– Паша, ты, как легавый, ходишь по моему следу, – сказал он. – Не надо, Паша: последнее время я очень нервничаю.

– Плыви, плыви на белом катере, пока я все твое кодло не понес.

– До встречи, Паша.

Я стоял прислонясь спиной к забору, и меня покачивало, а тяжелые веки закрывались сами собой.

Потом мы сидели в сквере: я. Инка и Женя. Витька с Катей повели Сашку в санаторий «Сакко и Ванцетти»: у Сашки была разбита голова. До сквера нас провожал Павел. По дороге – мы шли окраиной пустыря – Павел сказал:

– Надо было всем вместе убежать.

– Почему мы должны бегать? – спросил я.

– В таком положении самое верное убежать. Я бы обязательно удрал: нашли с кем шутить – со Степиком.

– Нельзя было всем бежать: они бы девчонок догнали.

– Тоже правда. Отчаянные вы, профессора.

Прощаясь, Павел сказал Инке:

– Давай, рыжая, договоримся: надумаешь кавалера менять – не забудь Павла Баулина.

Я не обиделся на Павла. У меня сильно болела челюсть и был сломан передний зуб. Наверное, меня стукнули головой в подбородок. Сашку ударили кастетом, а меня головой. Если бы кастетом, то был бы разбит подбородок. А у меня были разбиты только губы: они вспухли и тоже болели. По губам меня, кажется, ударили ногой.

Катя и Витька привели Сашку. Сашка пробовал острить.

– Первые ранения мы уже получили, – сказал он и сел рядом со мной на скамейку.

Мы сидели в сквере и ждали, пока опустеют улицы: нам не хотелось попадаться кому-нибудь на глаза.

– «Витек, Витек...» Ух, гад! – сказал Витька.

Его совсем не били. Мишка Шкура с каким-то парнем повалили его и уговаривали лежать. Витька не мог смотреть ни на меня, ни на Сашку и то и дело повторял:

– Ну, гад!.. Ну, погоди, гад!.. – Он все время порывался куда-то уйти. Наверно, хотел разыскать Шкуру.

Женя сказала:

– Ты же не виноват. Было бы легче, если бы тебя тоже избили?

Женя сказала правду, но я все равно был с ней не согласен: я понимал Витьку.

Потом мы отвели Сашку домой. Мы остались на улице и ждали Катю. Не то чтобы так уж боялись Сашкину маму – просто нам не надо было с ней встречаться. Мы придумали, что Сашка скажет, будто упал с дерева. Глупо, конечно, придумали. Но по опыту мы знали: чем глупее придумаешь, тем больше в это верят. Надо только твердо стоять на своем. А Сашке без нас проще было стоять на своем.

Потом мы проводили домой Инку. Меня уже не тошнило, но время от времени кружилась голова. Женя отозвала меня и сказала, чтобы я не оставлял Витьку одного. Я проводил с Витькой Катю и Женю и пошел к нему ночевать.

Я и Витька спали в сарае – раньше в нем жили, когда еще дом строился. Теперь здесь держали корову, и на нарах хранилось сено. Я лежал в темноте рядом с Витькой и боялся уснуть. Под нарами корова жевала жвачку, и от этого еще больше хотелось спать. Потом корова тяжко вздохнула, и по деревянному настилу застучали влажные шлепки. Я закрыл глаза, тотчас заснул и очень быстро проснулся. Витьки рядом со мной не было.

– Витька! – позвал я.

Витька стоял в светлом прямоугольнике двери.

– Не могу я, – сказал он. – Пойду встречу Шкуру. Он всегда на рассвете приходит.

Я слез по скрипучей лесенке и вышел с Витькой во двор. Уже рассвело. Небо было зеленым и без звезд, но солнце еще не встало, и поэтому на улицах не было теней. Мы дошли до трамвайного круга. По дороге мы заходили во двор к Шкуре: он, как и Витька, спал на сеновале – на сеновале его не было.

Мы сидели на холодных и влажных рельсах. Солнце в нашем городе поднималось в степи, и море перед этим розовело у горизонта. Шкура вышел из улицы и, пошатываясь, шел через пустырь. Он увидел нас и остановился. Мы встали и пошли к нему. Убежать было некуда. Шкура пошел к нам навстречу и теперь стал шататься сильнее. Шкура упал прежде, чем Витька его ударил: Витька зацепил его по лицу, когда он уже падал. Шкура лежал на спине.

– Лежачего будете бить? Лежачего? – спросил он.

Витька хватал Шкуру за руки и пытался поднять. Я ему помогал: я понял – Витьке необходимо подраться. Я сказал Шкуре:

– Вставай! Я тебя трогать не буду! Один на один подеретесь.

Шкура не хотел вставать: едва мы его приподнимали, как он снова валился.

– Лежачего будете бить? Лежачего? – спрашивал он.

Витька не мог бить лежачего и заплакал. Он стоял над Шкурой и плакал. Я увел Витьку. Мы спустились к морю, искупались, а потом заснули на песке, пригревшись на солнце, и проснулись, когда вернулись с ночного лова рыбачьи шаланды.

Дома я нашел мамину записку. Она писала, что приходила школьная сторожиха и сказала, что меня вызывает директор. Директора в школе не было: он ушел в гороно. Я бродил по гулким коридорам, заглядывал в пустые классы – из некоторых уже вынесли столы и парты: готовились к ремонту. Тишина противопоказана школе так же, как кладбищу шум. Я посидел в своем классе, за своим столом. Я думал о себе, об Инке, о том, что, когда меня уже здесь не будет, Инка еще будет сюда приходить два года. Я выдвинул ящик стола. Внутри на боковой стенке было вырезано перочинным ножом: «А+Р». За год эта формула чужой любви успела мне примелькаться. Кто они, эти «А» и «Р»? Где они сейчас? Странно, почему я раньше этого не выяснил? Столы и классы переходят в школах по наследству, и узнать, кто был прошлогодним владельцем моего стола, было бы не так-то сложно. Я вытащил из стены гвоздь и выдавил им на дне ящика: «Три года – не пять». Если Инке через год достанется мой стол, ей не придется ломать голову над тем, кто сделал эту надпись, Интересно, что она подумает, когда прочтет ее, и где буду я в это время.

В класс заглянул Юрка Городецкий.

– Я тебя по всей школе ищу. Пойдем скорей, – сказал он.

– Куда?

– В райисполком. Там машина ждет.

– В двух словах: в чем дело? – спросил я.

– Поедем в колхоз «Рот Фронт». Я бы сам поехал, но директор сказал, чтобы ты поехал со мной.

Понятно: новому секретарю не терпелось проявить свой организаторский гений. Лично я предоставил бы ему эту возможность: меньше всего мне хотелось ехать в колхоз. Но, к сожалению, это было не мое личное дело. Немецкий колхоз «Рот Фронт» считался самым богатым в районе. Но председатель колхоза Франц Карлович, человек суровый и хозяйственный, страдал тяжким пережитком: он всех, особенно школьников, подозревал в лени. Я смотрел на Юрку и думал: все у тебя впереди, еще покрутишься, когда на поля вовремя не подвезут пресной воды, а у ребят от жажды языки будут присыхать к небу или когда от сырого молока начнут болеть животы и многие не смогут выходить на работу, а Франц Карлович будет требовать, чтобы выполнялась дневная норма. У него была любимая поговорка: «Даром хлеб кушаль – хорошей жизни не зналь». Правильная, в общем, поговорка. Все дело в том, что понимать под словом «даром». Я понимал, что директор прав, посылая меня с Юркой, но от этого мне было не легче.

– Когда вернемся? – спросил я.

– Быстро. Завтра к обеду будем дома.

Ничего себе быстро. Может быть, «завтра к обеду» для Юрки было быстро, но меня это не устраивало. На всякий случай я поймал во дворе сына сторожихи Сережу.

– У меня к тебе просьба, выполнишь?

Сережа не любил выполнять просьбы, особенно даром.

– Некогда мне, – сказал он.

– Выбери минуту.

– А что делать?

– Нет. Ты наперед скажи, выполнишь?

– Некогда мне. Купаться иду.

– Просто здорово. Тебе как раз по дороге. Морскую улицу знаешь? Дом летчиков знаешь? Инку Ильину знаешь? Так вот: первый подъезд, последний этаж, квартира пятнадцать. Скажешь Инке: Володя уехал в колхоз, вернется завтра к обеду.

– Некогда мне. Я же не на пляж хожу. Я в порту купаюсь.

– Напрасно. На пляже ты можешь съесть хорошую вафлю мороженого и запить газированной водой с сиропом.

– У меня денег нет.

– О чем ты говоришь: моя просьба – мои деньги. На, бери.

Сережа взял у меня пятнадцать копеек. Этот семилетний пацан знал себе цену. Просто мороз пробегает по коже, когда подумаешь, что из него вырастет. Юрка стоял в воротах и неодобрительно на меня поглядывал. Ничего с тобой не случится: потерпишь.

В колхозе, как я и предполагал, к великому Юркиному огорчению, мы в тот же день обо всем договорились. И не с кем-нибудь, а с самим Францем Карловичем. Обычно он избегал прямых переговоров. Мы объехали на линейке Франца Карловича свекловичное поле. Кормовая свекла так проросла сорняком, что не видно было ботвы. Такого в колхозе «Рот Фронт» я никогда не видел. Франц Карлович то и дело снимал соломенную фуражку и вытирал потный лоб: ему было явно не по себе от такого поля.

– Новый культур. Чужой семян. Негодница, – сказал он.

Стали договариваться о сроках прополки.

– Полторы недели, – сказал Франц Карлович.

Я осмотрел поле. Оно начиналось от дороги на железнодорожную станцию и кончалось на берегу лимана. Чтобы прополоть такое поле, надо было не меньше двух с половиной недель.

– Три недели, – сказал я.

– Три недели! Три недели все умрет, – сказал Франц Карлович.

– Все не умрет. Мы же каждый день будем полоть.

– Две недели, – сказал Франц Карлович.

– Согласны, – ответил Юрка, как будто его кто-то тянул за язык.

Я промолчал. Мы поехали в правление. Франц Карлович привязал жеребца у коновязи, а не отправил его в конюшню, – значит, он еще собирался куда-то ехать. В кабинете Франц Карлович предложил, чтобы бригада школьников жила в риге у свекловичного поля. Он предложил это, подписывая какие-то бумаги, которые ему принес бухгалтер. Юрка снова сказал:

– Согласны.

Я подождал, пока Франц Карлович кончил подписывать бумаги.

– Не пойдет, – сказал я.

– Почему? – спросил Юрка. – Очень уж удобно: фронт работ рядом – не надо время на ходьбу терять. Потом на открытом воздухе спать приятно.

Юрке очень хотелось выглядеть солидно. «Фронт работ» – надо же такое придумать! Франц Карлович курил трубку и кивал головой. Никогда не думал, что Юрка такой дурак.

– Понимаешь, Юра, – сказал я. – Рядом с ригой – болото. А в этом болоте почему-то понравилось жить лягушкам. А лягушками, как тебе известно по зоологии, питаются ужи...

Франц Карлович забеспокоился. Он вынул изо рта трубку и сказал:

– Уж мирный животин.

– Правильно. Но девочки почему-то ужей боятся.

– Вот еще, – сказал Юрка. – Нечего идти на поводу настроений. Привыкнут. Зато фронт работ рядом.

– Теоретически все правильно. Но девочки все равно будут визжать, когда уж заползет под одеяло. А утром их не добудишься. Если даже добудишься, они обязательно заснут в поле, и солнечные удары гарантированы. Как хотите, Франц Карлович, а ребят надо разместить в школе или в хлебном амбаре.

– Нет, нет! Час ходьбы до работы.

– На машине десять минут езды, – ответил я. – Потом, Франц Карлович, надо закрепить за нами лошадь: обед и воду мы будем сами возить. В прошлом году достаточно намучились.

– Нет, нет! Это баловство – не работа. Даром хлеб кушаль – хорошей жизни не зналь. Лошадь дай, машину дай – сплошной убыток.

– Франц Карлович, за что колхоз премировал нас в прошлом году?

– Политика.

– Вы же сами говорили, что школьная бригада дала прибыль. Прибыль – это экономика.

– Хорошо. Будет работа, как прошлый год, – будет лошадь и машина, – неожиданно быстро согласился Франц Карлович. Он, кажется, очень спешил.

Мы попрощались на крыльце. Франц Карлович уехал, а Юрка заявил, что должен осмотреть амбар и школу. В риге он соглашался разместиться без осмотра. Тоже мне логика. Я с ним не пошел. Я сидел на скамейке в садике перед правлением. Посредине цветочной клумбы стоял бюст Фридриха Энгельса. Странно было видеть Фридриха Энгельса без Карла Маркса. Я уже три года его видел и не мог привыкнуть. Вернулся Юрка.

– Может, заночуем? – спросил он.

– Зачем?

– Как-то неудобно в тот же день возвращаться.

Я ничего не ответил. Я просто пошел по дороге на станцию. Чтобы успеть к вечернему симферопольскому поезду, нам пришлось последние три километра бежать по берегу моря. В вагоне Юрка приставал ко мне с разговорами. Сначала я притворялся, что сплю, а потом на самом деле заснул.


предыдущая глава | До свидания, мальчики! | cледующая глава