home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 7

Он лежал на боку в песке, испытывая полное смятение чувств. На мгновение в глазах у него потемнело. Его тело было как будто сковано холодом, оно оцепенело и оставалось неподвижным. Он видел, как приближаются два стражника и женщина. Он вспомнил, что когда-то уже встречался с ней. Он наблюдал, как она ступает по песку мимо коленопреклоненных, ждущих людей. Сейчас она была одета не в синий мундир; а в облегающую подпоясанную тогу из белого кортана — одежду, подходящую для торжеств и развлечений. Он удивился, почему она так оделась, ибо заметил, что на этой планете мужчины и женщины — кроме низших сословий, жителей трущоб — одевались совершенно одинаково, вероятно, чтобы подчеркнуть свое равноправие и пренебрежение к половым различиям. Это длинное и полупрозрачное одеяние вызвало ропот на трибунах. Он не сомневался, что множество женщин, упрятанных в неудобную одежду, сочли тогу вызывающей и неприличной. Какими обидчивыми, злобными и ревнивыми они могли быть! Что это она о себе думает? Неужели она не знакома с правилами приличия? Должно быть, женщина понимала, насколько приковывает к себе внимание таким нарядом. Ей было не обязательно проходить по усыпанной песком арене, но тогда кто бы заметил, как она одета? Он слышал возмущенный ропот на зрительских скамьях. Но чего было опасаться этой женщине? Она могла сослаться на то, что вышла проследить, все ли сделано надежно — просто в силу своих обязанностей. Однако какое ей было дело до чужого мнения? Она относилась к нему равнодушно, ибо сама принадлежала к сословию хонестори. Кроме того, он чувствовал, что этой женщине нравится быть объектом внимания, приятно вести себя вызывающе. К чему ей было бояться? Она происходила из знатного рода. Ее мать, которая вынесла приговор, сидела сейчас в ложе мэра и была главной судьей города. Он видел, как мать повернулась к женщине-мэру и что-то сказала ей. Стражники, сопровождающие ее дочь, были облачены в мундиры. Один из них нес веревки, у обоих были дубинки. Он уже знал, что это такое — при помощи дубинок его сейчас свалили на песок. Такое оружие, и другое, более опасное, было малочисленным на планете, оно могло принадлежать только представителям власти, да и то не всем. Население главным образом находилось во власти двух, не всегда враждующих групп — представителей власти и преступников. Так было заведено на большинстве планет Империи. Производство оружия монополизировали власти Империи. Оружейники, особенно искусные и опытные, были среди первых людей, которых заставили подписать обязательства. Он смотрел, как приближаются трое человек. Песок на арене был рыхлым и глубоким, ноги погружались в него по щиколотку. Женщина была обута в сапоги, и он решил, что она заранее задумала пройтись по арене, еще когда одевалась сегодня утром. Ее присутствие здесь не было незапланированным — она просто проверяла, не случилось ли досадных недосмотров.

Несомненно, ей хотелось пройтись по арене под взглядами толпы. Он видел, как за идущими тянется цепочка следов, разбивающая гладкий песок — его разровняли, как только пленники были поставлены на колени. Служащие арены будут недовольны, они серьезно относятся к своей работе. Вскоре песок истопчут подошвами, но вначале он должен выглядеть гладким. Стражники и судебный исполнитель, дочь судьи, остановились перед ним. Он поднял голову. Женщина указала на него величественным, предназначенным для толпы жестом.

— Этому нельзя доверять, — произнесла она. — Свяжите его, и покрепче.

Он не сомневался, что стражники послушаются приказа. В самом деле, что будет с властью судебного исполнителя, если мужчины перестанут подчиняться ей? Они подчинились. Они привыкли выполнять приказы, не спрашивая, откуда эти приказы взялись, зачем они нужны и какими будут их последствия. На лице женщины застыло надменное выражение. Она выглядела прекрасно. Ее тело казалось прохладным и упругим; черные волосы были стянуты узлом на затылке. Однако при всей ее надменной холодности и суровости он не счел ее совершенно непривлекательной. Он рассматривал эту женщину, наблюдал за ней и изучал ее, еще когда сидел в зале суда под охраной стражников с дубинками — тогда она была одета в мундир. Теперь он видел ее в белой тоге. Тога скрадывала очертания ее фигуры. Он представил, как бы эта женщина выглядела обнаженной. Один из стражников усмехнулся. «Молчать!» — прикрикнула на него судебный исполнитель. Несомненно, зрачки его глаз в эту минуту расширились. Ему уже устраивали такое испытание еще во время суда: к нему привели женщину-заключенную. Его реакцию заметили и учли во время слушания дела. «Свяжите его!» — приказала женщина. Стражники переглянулись, а затем один из них направил на пленника дубинку.

Пока он лежал на песке, потрясенный и полупарализованный, его руки связали за спиной, обмотав веревкой грудь.

— Покрепче! — приказала женщина.

Веревки стянулись туже, их завязали узлом. Затем пленника вновь поставили на колени.

Женщина рассержено ударила его по щеке. Удар не был болезненным, так как ее рука оказалась слишком слабой, но он жег и унижал. Он не боялся ударов, особенно нанесенных женщиной. Мужчину можно убить, но женщину убивать нельзя. Одним ударом он мог бы сломать ей шею. Женщина злобно смотрела на него. На трибунах послышался смех, и женщина разозлилась. Многие зрители поняли, что пленник осмелился взглянуть на нее, судебного исполнителя, дочь главной судьи, и при этом его зрачки расширились. Чего еще она могла ожидать, появившись в таком одеянии перед человеком, который предпочел проявить «истинное мужество», как говорили на этой планете, а не просить о помиловании или смягчении казни? Он ударил женщину только однажды — Тессу, когда она дала ему пощечину. Он ударил ее по спине. Могла ли Тесса ожидать этого? Вероятно, нет. Тесса с трепетом смотрела на него, отброшенная ударом на пол курятника. Она подползла к его ногам, вымаливая прощение. Он взял Тессу прямо на полу курятника. После этого она встречалась с ним тогда, когда он приказывал.

С какой яростью смотрела на него дочь судьи! Он отвернулся. Его тело еще было охвачено оцепенением. Трибуны постепенно заполнялись зрителями.

Веревки, перехватившие его грудь, были сильно стянуты — он знал об этом. Странно, он не чувствовал их, по крайней мере, так, как чувствовал раньше. Ему казалось, что связали кого-то другого. Если так, то он мог бы объяснить странное ощущение от веревок тем, что его истинная сущность находилась глубоко внутри тела, далеко от них. Тело, заключающее в себе органы, было лишь скорлупой, в которой жил истинный «он». Брат Вениамин рассказывал, что в действительности он невидим — тот, кто живет внутри тела, где-то в глубине. Он назывался «коос» — древнее слово, первоначально означающее «дух». Флоон, разумная саламандра из преобладающего мира рептилий Цируса, первым, к удивлению многих, узнал, что коос вечен, что он не появляется и не исчезает, а существует постоянно, где бы он ни находился. Впоследствии возникла идея, что разумные существа не умирают, и эта идея очень польстила самим разумным существам. Тот факт, что сам Флоон умер на электрическом стуле, ничуть не уменьшил число последователей его учения. Прошел слух, что Флоон на самом деле не умер, а позднее появился одновременно на нескольких планетах, вновь проповедуя свое учение. Спустя два поколения после его смерти наставления Флоона были собраны его последователями. В некоторых случаях эти наставления оказывались противоречивыми, но это всегда можно было устранить, подобрав подходящие объяснения. Конечно, некоторые наставления по той или иной причине были отвергнуты или признаны неподлинными. Это сделали те, кто никогда не видел Флоона — существа, которые появились на свет через несколько поколений после его смерти. Брат Вениамин учил, что у лошадей и собак нет кооса. Этому трудно поверить — ведь они ощущают боль, чувствуют и страдают. Их внутренности соответствуют образу их жизни. Затруднение возникало только с разумными существами или некоторыми из них. Вопрос о наличии кооса у морских млекопитающих оставался спорным. Брат Вениамин считал Флоона эманацией Карша, но в Империи существовало немало противников подобной точки зрения. Попытаюсь кратко описать основные принципы этой теории. Существовал сторонник «теории иллюзий» Фингэль, он учил, что поскольку совершенный Карш не знает боли (боль признавалась несовершенной), то значит, Флоон являлся иллюзией, потому что он, вероятно, испытывал боль на электрическом стуле. Некоторые считали Флоона всего лишь мыслящей саламандрой, или саламандроподобным существом — не более того, однако признавали его одаренным и вдохновенным пророком. Большинство верующих не поддержало эту версию. Одни склонялись к тому, что в образе Флоона действительно воплотился Карш или его часть, независимо от того, имели ли оба существа одинаковую природу и от того, какой была эта природа, или же подразумеваются два вида вещества, слитые воедино. Это последнее предположение стало наиболее распространенным — вероятно, в силу своей противоречивости и загадочности. Несмотря на очевидную вербальность, неспособность найти эмпирические доказательства подобных предположений и неумение, не касаясь уже вопросов вероятности, эмпирически различать эти гипотезы, в которых, несомненно, были свои преимущества, многие восприняли эти рассуждения самым серьезным образом и пострадали за свои убеждения, флоонианцы погибали от рук флоонианцев. Неудивительно, что требовался серьезный надзор за различными епархиями и связанной с ними силой…

Их глаза встретились.

— Ты мог бы и не оказаться здесь, — сказала женщина. — Ты сам сделал выбор.

Он отвел глаза. Женщина сказала правду.

Флоонианцы стали притчей во языцех для нескольких поколений хонестори, большинство которых придерживалось старой веры, построенной на совершенно ребяческой уверенности в исполнении желаний, но вскоре было замечено, что флоонианцы в своих многочисленных сектах представляют собой все более значительную силу. Империя насторожилась. Еще более тревожной оказалась склонность большинства сект флоонианцев отказываться от обрядов, обычаев и традиций Империи. Считая, что в своем уничижении и самобичевании они стоят выше остальных благодаря благословениям Флоона, Флоонианцы общались в основном между собой, отделившись от сограждан. Они уклонялись от военной службы, что ускорило появление армии наемников. Флоонианцы создавали свои благотворительные общества, открывали собственные кладбища. Они неохотно возлагали лавры на алтарь гения Империи, что считалось ни больше, ни меньше, чем проявлением предательства. Целью их жизни было не благосостояние своих сообществ или Империи, а спасение собственных коосов. Во многом может показаться, что феномен флоонианства, который обычно считается более единообразным, чем он был на самом деле, оказался не только случайным, забавным, эгоманиакальным заблуждением, но и опасным, непатриотическим верованием. Конечно, в то время Империя не помышляла о возможности использования флоонианства в своих целях — такое решение пришло позднее. Высокопоставленные чины, флоонианских общин были привлечены к участию в делах Империи и приобрели власть не только в собственных сектах, но и внутри всего государства, дабы привести Империю к процветанию. Позднее флоонианцы стали хорошо осознавать преимущества умеренного отделения от государства. Вскоре откровения Флоона были заново истолкованы, или «переосмыслены»; в частности, последователи веры теперь должны быть не только праведными, но и выполнять свой долг по отношению к Империи, ради ее блага брать в руки оружие, и многое другое.

Но сейчас, во времена нашего рассказа, флоонианцы еще были изгоями. К ним относились, даже среди низших сословий, среди которых флоонианцы в основном распространяли свое учение, как всего лишь к временно заблуждающимся чудакам.

Жаль, что мне приходится тратить время на ссылки из истории и религии, но это необходимо, поскольку без них дальнейшее развитие нашего рассказа будет трудно понять, каким бы упрощенным он ни был. Умоляю читателей забыть о своем предубеждении и уделить хоть немного внимания подобным вопросам, какими бы странными они ни казались, какими бы чуждыми здравому уму и нормальным чувствам ни были. Мы затронем эти вопросы совсем неглубоко — ровно настолько, насколько они связаны с нашим повествованием. И еще несколько замечаний: во-первых, хотя многое здесь может показаться странным, забавным и нелепым, в тюремном заключении, судебном приговоре и казни нет ничего нелепого или забавного. Нет ничего забавного и в ужасной смерти, которой подверглось множество разумных существ за свои убеждения. Следует хорошо уяснить, что влиятельные, нещепетильные люди в проведении жестокой «истинной политики» могут воспользоваться подобными убеждениями в собственных целях, как пользуются даже более подходящими, многообещающими, зримыми возможностями — такими, как свойства человеческой натуры. Во-вторых, согласно первому замечанию и нашему рассказу, флоонианство вскоре должно быть принято теми, кто узрел в нем в той или иной мере, на том или ином уровне сознания путь к богатству, славе и власти. Если бы Флоон вновь решил вернуться в цивилизованный мир, вероятно, это утонченное и робкое существо перепугалось бы до смерти, которой оно и было бы подвергнуто, ибо настоящее привело бы его в замешательство. Несомненно, обряды, ритуалы, порядки, правила и иерархия изумили бы Флоона. И пошел бы он своей дорогой, пораженный, качая головой, отвернувшись от мира, удовлетворяясь своими смиренными убеждениями. В-третьих, хотя в Империи считалось нужным преследовать флоонианцев, это никогда не делалось на государственном уровне. Скорее, преследование было нехарактерным, оно противоречило и нарушало общепринятую политику Империи. В самом деле, в Империи почиталась снисходительность ко множеству верований различных планет. Такой порядок изменился позднее, когда флоонианству было позволено процветать в пределах Империи, но при этом общая политика снисходительности стала неприемлемой. Все изменилось. Флоонианцы, сумевшие набрать силу только потому, что их из снисхождения не задушили в зародыше, теперь, оказавшись на высоте положения, отвергли более ненужную снисходительность и ввели постоянное, всемерное преследование, которое ужасало даже имперских военачальников, знаменитых числом своих жертв. И еще, хочу заметить, что будущее флоонианства может оказаться совсем иным — как известно, пристрастия сильных мира меняются. Наш герой и подобные ему могут иметь ко всему вышеупомянутому самое прямое отношение…

— Не смей смотреть на меня! — приказала женщина.

— Я не чувствую веревку, — попытался объяснить он.

— Это потому, что ты парализован током, тупой невежда, — засмеялась она.

Отвернувшись, женщина с двумя стражниками прошла по арене. Через главные ворота арены она поднялась в ложу мэра на привилегированной трибуне. Там находились почетные места, и самое почетное из них — трон, который в этом городе занимала леди-мэр.

«Значит, брат Вениамин, уважаемый брат ошибался, — думал пленник. — Я только кажусь где-то внутри тела, потому что мои ощущения изменились. А все потому, что на меня направили эту странную дубинку». Он не мог понять, как его ударили, даже не прикасаясь к нему. На корабле команда рассказывала о таком оружии. Он часто расспрашивал людей с корабля об этой планете, об ее истории и обычаях. Он хотел понять и эту, и другие планеты. Вероятно, он был невежественным крестьянином из деревни близ фестанга, но он не был тупым. Его ум все время оставался деятельным, даже чересчур деятельным. Люди с корабля охотно беседовали с ним, удовлетворяя его стремление к знаниям, удивление, любопытство; и странное дело. — многое из того, что они рассказывали, оказалось верным. Только об устройстве корабля они говорили мало и неохотно — им это не позволялось. Для крестьянина же это было интереснее всего.

Он увидел, как открываются ворота, и женщина поднимается по ступеням к почетным местам. Стражники остались у входа в ложу, по обеим его сторонам: иногда горожане во время зрелищ пытались передать прошения прямо в руки представителей власти. К тому же не один губернатор или император был убит в цирке — обычно во внутреннем дворике или коридоре, ведущем из ложи на улицу.

Он наблюдал, как женщина занимает кресло рядом с матерью, верховной судьей, сидящей справа от мэра. Он не считал себя ни невеждой, ни варваром. Он был крестьянином из деревни близ фестанга на одной из планет Империи, где была даже своя столица, Вениция.

Он всмотрелся в цепочку следов, оставленных женщиной на песке. Она шла по-другому, не так, как мужчины!. На этой планете женственная походка была необычным явлением. Многие женщины пытались изменить свою естественную поступь. Но судебный исполнитель не думала о походке. С трибуны донесся возмущенный ропот женщин, когда она медленно и невозмутимо проследовала в ложу. Она принадлежала к сословию хонестори. Пленник предположил, что эта женщина испытывает смешанные чувства относительно собственного пола. Он задумался, гадая, есть ли планеты, женщины которых не испытывают подобных чувств, а просто принимают себя такими, какие они есть, и радуются этому. Он слышал, что на некоторых планетах все женщины считаются рабынями. Они одеваются для удовольствия мужчин. Их походка, одежда и украшения не вызывают сомнений в их женственности.

Опять запели трубы, и пленник увидел, как открываются боковые ворота. На арену выбежали карлики. Их было больше, чем пленников; они несли длинные мерные доски, крюки и корзины. Послышалась веселая музыка и одобрительные крики. За карликами появились несколько грузных мужчин с тупыми лицами, на которых были только набедренные повязки. Каждый из них нес барранг — широкий, с острым лезвием длиной до трех футов и футовой ручкой, за которую можно было взяться двумя руками. Вероятно, каждый барранг весил около двенадцати фунтов.

Крестьянин задвигался. Веревки держали крепко. Их основа глубоко впилась в руки — теперь он это почувствовал. Чувства возвращались к нему задолго до того момента, когда этого можно было ожидать. Он решил оставаться коленопреклоненным — не только ради брата Вениамина и самого себя, но и из пренебрежения к зрителям. Он не обращал внимание на веревки. Неужели эти люди настолько не доверяют ему, что не могут оставить в покое, пока не освободится и не улетит его коос — невиновный и непострадавший? В конце концов, они не могут повредить коос — об этом говорили братья. Но, может быть, кооса у него нет. А если его и вправду нет — что тогда? Что, если он — это всего лишь он сам, а совсем не коос, которого, насколько известно, не видел ни он, ни любой другой? Наверное, они вправе не доверять ему. Но что он может сделать — бежать со связанными руками, пока карлики не настигнут его и не притащат назад на крюках под смех толпы, а грузные воины будут ждать сигнала, покачивая тяжелыми баррангами? Он зашевелился. Веревки были прочными, очень прочными. Вероятно, стражники и судебный исполнитель решили не оставлять ему шансов. Такие веревки способны сдержать даже бешеного кабана, не говоря уже о жертвенном быке — белоснежном, с позолоченными, украшенными бусами рогами — таком, каких умерщвляют жрецы Телнарии.

Служители с граблями вышли через Ворота мертвых и выстроились у края арены.

На сегодняшний день было назначено несколько представлений, и большая их часть должна была занять продолжительное время. Кое-где места для зрителей пустовали, хотя цирк был небольшим, в самый раз для провинциального городка. Зрители часто опаздывали, не прочь пропустить начальные церемонии, неизбежные для зрелищ.

Мужчины, стоящие на арене, вслух начали молиться Флоону, Каршу или святым заступникам. Он не знал молитв Святому Гьядини, да и вряд ли можно было открыто молиться ему — Гьядини придерживался теории эманации, и, значит, был отступником. Кто бы осмелился молиться ему в те времена?

Программа зрелищ была расписана на целый день: песни и танцы, спортивные состязания, бои животных, корриды, гладиаторские бои, акробатические номера, выступления канатных плясунов, краткие постановки, мифологические сценки и так далее — чтобы заполнить все время до сумерек. Цирк освещался только солнцем. Если какое-либо зрелище планировалось провести вечером, его переносили на меньшую арену, освещенную светильниками. Энергия на планете весьма ценилась, вся она шла на нужды Империи, и пользовались ею строго ограниченно. С другой стороны, существовали надежные неиссякаемые ресурсы — свет звезд, солнца, энергия ветра и приливов, даже такие бесценные богатства, как трава и почва. Все, что находилось под небесами, укрепляло единство и вечность Империи.

Он еще раз попробовал веревки. Они могли выдержать кабана и жертвенного быка.

Он заметил, что леди-мэр поднялась с кресла.

Она, как и судья, сидящая рядом, была одета в плотную, мешковатую одежду, которую крестьянин видел на многих женщинах города. Эта одежда разительно отличалась от белой тоги из кортана, в которую была облачена дочь судьи. Конечно, она была не единственной женщиной в цирке, одетой подобным образом. Крестьянин замечал там и тут на трибунах яркие платья, особенно много было желтых и красных. Некоторые женщины надевали даже ожерелья и браслеты. На женщине-заключенной, с помощью которой его признали «не настоящим мужчиной», было ожерелье, и когда ее поставили совсем близко, ее короткая одежда распахнулась до самых бедер. Оптическое устройство зафиксировало реакцию крестьянина — доказательство было неопровержимым.

Мэр подняла руку, повернувшись к толпе. Запели трубы. Мужчины на арене затянули гимн Флоону. Крестьянин не пел — он не знал, о чем просить Флоона.

Позади кресла мэра он разглядел небольшой алтарь, на котором мерцало пламя. Леди-мэр взяла из рук служителя пакет и высыпала его содержимое в огонь, который сразу зашипел, и с алтаря взметнулась тонкая желтоватая струйка дыма. Крестьянин уловил запах благовоний. Это был древний телнарианский обычай — возлияние божествам, в которых, как считал крестьянин, уже никто не верил.

Звуки гимна Флоону, которые казались тихими и неуверенными, отчетливо разносились по всему цирку. Крестьянин заметил, что дым перестал подниматься с алтаря. Леди-мэр встала перед своим креслом и подняла правую руку с зажатым в ней шарфом.

— Пусть начнутся игры! — провозгласила она формулу, происхождение которой терялось в глубине веков.

Она разжала пальцы, и шарф упал к ее ногам. Взревели трубы, но этот звук почти потонул в восторженных воплях толпы. Все зрители в предвкушении зрелищ подались вперед.

Грузные мужчины сдернули с бедер повязки и повернулись к зрителям, подняв руки и потрясая баррангами. Толпа бешено аплодировала. Эти мужчины в ее понимании были «истинными». Когда они вновь отвернулись к арене, крестьянин едва смог поверить глазам, настолько необычное предстало ему зрелище. Он зажмурился и потряс головой. Неужели это обман зрения из-за белизны песка и слепящего солнца? Нет, здесь не может быть ошибки. Об этом свидетельствовали его глаза, но разум на мгновение отказывался им верить. Он отвернулся, сдерживая тошноту, и уткнулся в песок — он, выросший в грязной, жестокой деревне, жители которой часто сталкивались с кровью и смертью! Тела мужчин были ровными и гладкими. Несомненно, многие считали такую гладкость весьма красивой и полезной — несмотря на то, что в своем первозданном виде мужчины смогли бы лучше угодить женщинам планеты. Несомненно, многие отстаивали пользу выхолащивания не только как путь к моральному, но и экономическому и политическому совершенству нации. «Ты мог бы не оказаться здесь», — сердито сказала ему судебный исполнитель, дочь судьи, всего несколько минут назад, на песке. И это была правда. Судья все ему объяснила. Она была готова проявить милосердие. Кроме того, для крестьян, только что прибывших из деревни, существовали своеобразные льготы, в основном вызванные повышением имперского налога для провинциальных городов. Судья, мэр и прочие представители власти знали, что обязательств никто не отменял. Но этот человек был опасен и слишком мужественен. Женщины боялись подобных мужчин. Он мог бы отделаться простой казнью. Стражники не стали бы медлить и мучить его — кроме электрических дубинок, у них были другие, более опасные виды оружия, способные сжечь человека, как огонь сжигает бумагу. С другой стороны, судья испытывала давление имперских предписаний. Крестьяне были необходимы Империи, потому судья решила проявить милосердие и пощадить подсудимого. Его бы отправили на одну из пригородных ферм, а перед этим заставили для большей надежности подписать обязательство. Он оказался бы на всю жизнь привязанным к участку земли. Однако судья видела, что крестьянин необыкновенно высок и силен. Такие мужчины были опасны. Она чувствовала, что причиной ее беспокойства является грубая, животная неразвитая мужественность крестьянина — такая же естественная для него, как дождь или солнечный свет. Конечно, эта мужественность не была уникальной, хотя, как мы вскоре узнаем, именно она наделяла крестьянина исключительной силой. Мужественность такого рода нередко проявлялась у неграмотных крестьян. Ее подавляли с помощью наставлений, тысячи утонченных способов сдерживания, и, как последнее средство — путем кастрации. Изоляция крестьян, тяжелая работа на полях не оставляли им времени и возможности задуматься над прихотями цивилизованных людей. Однако высказывались сомнения в том, что кастрация крестьян отвечает интересам образованных горожан. Крестьяне были необходимы, а вследствие программы поголовной кастрации их бы становилось все меньше. Следует заметить, что мужественность нашего героя была не просто результатом деревенской грубости. Она заключала в себе интеллект, властность, бескомпромиссную агрессивность иной, более сложной формы жизни — жизни воина. Появление подобных качеств у простого крестьянина казалось странным и необъяснимым.

— У меня есть результаты теста на расширение зрачков, — сказала судья, взяв со стола бумагу. Крестьянин не мог рассмотреть, что еще лежит на столе, так как тот был слишком высок. — В тестовой ситуации твои зрачки расширились.

Крестьянин промолчал, не совсем понимая, о чем она говорит.

— Ты понимаешь меня?

— Нет, — покачал он головой.

— Ты смотрел на женщину и думал о ней, как о существе женского пола, — объяснила судья.

— Она и была существом женского пола, — удивился крестьянин.

— Ты находишься в цивилизованном обществе с цивилизованными законами, — возразила судья. — Здесь мужчины и женщины одинаковы. А ты смотрел на женщину так, как будто она отличается от мужчины.

— Да, — признал крестьянин.

— Это опасные антиобщественные наклонности, — заявила судья. Крестьянин молчал. — Это нарушение гражданских и нравственных норм.

— Только не на той планете, где я вырос, — возразил крестьянин. Он помнил, как вместе с юношей из своей деревни, Гатроном, и другими парнями они часто убегали смотреть, как девушки ловят сетью рыбу в озере. Иногда он жалел, что Гатрона пришлось убить, но у него не было выбора — Гатрон первый ударил его. Иногда деревенские девушки высоко подтыкали юбки. Они знали, что за ними наблюдали, и старались казаться оживленными и смешливыми. Позднее он поймал Лиа в ее собственную сеть и опрокинул на спину в тростниках, среди травы и ила. Как она вздрагивала и смеялась, как беспомощно целовала его! Затем он, пораженный наслаждением, которое только что испытал, уступил ее своему другу Гатрону. Она не хотела этого, но не могла сопротивляться, запутавшись в сети. Гатрон тоже остался доволен. Позднее Лиа отпустили, а сами вернулись в деревню длинной дорогой. В тот день крестьянин впервые осознал, какой ценной может оказаться женщина, и понял, как естественно существование планет, где женщин продают и покупают. Они, должно быть, замечательно выглядят с цепями на ногах — покорные, готовые услужить. Ему хотелось, чтобы и Лиа, и других женщин, которых он знал — Тессу и Пиг — обратили в рабство. Гатрон долгие года был его другом, они вместе работали и охотились. А потом в один злополучный день Гатрон ударил его. Гатрона пришлось убить. Несомненно, этот случай крестьянин должен был запомнить надолго. Он не желал ни с кем сближаться так, как с Гатроном — это оказалось опасным. Не то, чтобы он перестал смеяться, петь и шутить по праздникам. Он всего лишь никого не хотел подпускать к своей душе. Вероятно, ему хотелось иметь друзей, но он опасался. С другой стороны, он мог и не задумываться об этом. Например, так было с медальоном — он предпочитал не раздумывать, откуда он взялся. Редко, кто знал, о чем он думает; никто из односельчан не мог похвалиться тем, что знает его, даже женщины. Он ясно понимал, как опасно подпускать к себе людей. Гатрон был близок ему. Опять-таки, кто знает, насколько это было связано с медальоном и цепочкой? Может, крестьянин не был столь чутким и подозрительным к вопросам, которые могли бы заинтересовать другого человека. Или же это казалось ему слишком простым, неважным и неинтересным.

— Если ты не хочешь, чтобы я смотрел на нее как на женщину, зачем ты привела ее ко мне полуодетой? — спросил крестьянин.

Судья в ярости взглянула на него.

— И надела на нее ожерелье? — добавил он.

— Молчи!

— Разве она не личность? — спросил он, не совсем уверенный в значении этого слова. Казалось, оно ничего не выражает. Крестьянин никогда не знал, что оно значит.

Стражники подняли дубинки.

— Она — арестантка, падшая женщина, — объяснила судья.

— Не личность?

— Нет. На таких, как она, каждый имеет право смотреть с расширенными зрачками.

— Тогда что плохого, если я сделал это? — удивился крестьянин.

Судья нахмурилась и покраснела, положив обратно на стол бумагу.

Затем его отвели к судебному исполнителю в синем мундире. Она была молода и довольно привлекательна. Крестьянин прикинул, как бы она выглядела обнаженной с ожерельем на шее, подобно падшей женщине. Вероятно, они бы не слишком отличались друг от друга. Но крестьянин тут же решил, что его мысли неприличны. Эта женщина была хонестори, возможно, даже патрицианка, одна из немногих на провинциальной планете. Но все же она была женщиной. Так в чем же разница? Первый раз взглянув на крестьянина, она затаила дыхание и смутилась, а потом отвернулась, густо покраснев. Судья не заметила этого. Причина того, почему ее дочь в день зрелищ облачилась в тогу и прошлась по арене, была ясна — она хотела появиться в таком виде перед крестьянином, увидеть его связанным. Вероятно, этим она думала унизить его, показать свою власть — ведь оба стражника подчинялись ей.

— Суд готов проявить милосердие, — сказала судья, которая при любых обстоятельствах оставалась самой собой.

Ему предложили выбор между особой жизнью и смертью. Его. преступление было ужасно — кража дарина и серебряного браслета, а потом хладнокровное немотивированное убийство порядочного горожанина и уважаемого владельца таверны. Нашлось девять свидетелей преступления, пятеро из которых были близкими родственниками владельца таверны и еще четверо — стражниками, которые подтвердили кражу браслета и дарина. Подсудимый не смог опровергнуть обвинения. Он также не стал объяснять, как в его котомке оказались дарин и браслет. Записи таможни сообщали, что во время прибытия крестьянина на планету этих предметов у него не было.

— Ты признан виновным, — объявила судья. — Ты хочешь просить суд о милосердии?

— Нет, — ответил он.

Ответ не удовлетворил судью.

— Тем не менее, — сухо продолжала она, — суд склонен проявлять снисходительность в своем терпении и милосердии, несмотря на тяжесть преступления и неразумное решение преступника. В конце концов, нравственное выздоровление и перевоспитание обвиняемого, даже столь не заслуживающего снисхождения — главная и самая важная цель правосудия. Хотя пожизненное отбывание наказания на исправительных работах — недостаточная компенсация за содеянные злодеяния, помощь в благосостоянии общества лучше, чем ничего, и этим не следует пренебрегать.

Из всей этой речи крестьянин понял очень мало.

— Есть способ уменьшить энергию, силу и неприемлемую агрессивность твоей натуры, — продолжала судья.

Он опять не понял.

— Конечно, ты понимаешь, что твои гены антисоциальны, опасны, потому не должны быть распространены, — добавила она.

Крестьянин не знал, что такое «гены».

Вскоре он понял, что ему предоставляют выбор: либо его кастрируют и затем отошлют до конца жизни работать на полях, либо публично казнят в цирке. Судья, ненавидящая и боящаяся таких мужчин, как он, в своей важности и суетности считала, что предоставление такого выбора заставит крестьянина смириться с лишением мужского достоинства. Так он выполнит ее волю, унизит и оскорбит себя.

Но крестьянин выбрал смерть.

В зале суда послышались вздохи, шепот и восклицания. Сама судья на мгновение утратила дар речи.

— Ты не оставляешь мне другого выхода! — со сдержанной яростью воскликнула она.

Крестьянина должны были отвести в цирк, на попечение хозяина.

— Уведите его! — приказала судья.

Вперед выступила ее дочь в синем мундире и вместе со стражниками препроводила крестьянина из зала.

Толпа закричала, когда барранг в руке одного из скопцов после нескольких быстрых ложных выпадов, сдерживаемых в последний момент, очередным ударом отсек голову первой жертве, так что она отлетела далеко в сторону. Один из карликов, к удовольствию толпы, вперевалку заспешил за головой, собираясь положить ее себе в корзину. Он казался огорченным, наклонялся из стороны в сторону, ставя корзину на песок рядом с отрубленной головой. Он поднял голову за волосы и взвесил на руке, а потом сунул в корзину. Тело осталось стоять на коленях, как бывало при особенно быстрых и чисто нанесенных ударах. Артериальная кровь, разгоряченная при испуге жертвы ложными выпадами, хлестала вверх. Стоящих рядом обдали яркие брызги. Одни карлики мерными досками определяли высоту фонтана, другие, когда тело тяжело осело в песок, зацепили его крючьями и потащили к Воротам мертвых, оставляя кровавую борозду на песке.

Вторая голова отлетела еще дальше, чем первая. Поднялся одобрительный шум. На ограждении арены там и тут пестрели пятна крови от отлетающих голов. Ходили слухи, что грузные скопцы могли регулировать направление и дальность полета, изменяя угол удара, в последний момент слегка поворачивая лезвие. Иногда особо азартные зрители сговаривались со скопцами об этом.

Гимн Флоону, каким бы слабым и невнятным он ни казался, разносился по всей арене.

Конечно, существовали и худшие способы умерщвления, связанные с мучениями и пытками. Дыба, клещи, щипцы, ножи, крючья, колья, веревки с узлами, костры, каленое железо — весь этот арсенал был позднее доведен до совершенства приверженцами Флоона для того, чтобы мучить других его приверженцев, еретиков и отступников. В целом подобные пытки редко применялись в Империи, где обычно склонялись к милосердию, которое редко впоследствии проявляли приверженцы Флоона — они, по мнению крестьянина, обладали мстительностью мелких людишек, в руках которых внезапно оказалась власть. Самой излюбленной в Империи была дыба — иногда ее. ставили даже в залах суда, чтобы вытягивать признание у подсудимых. Рабов обычно растягивали на дыбе прежде, чем они давали показания — таким образом, достоверность их слов считалась доказанной. Почетом в Империи пользовались дикие звери — несомненно, из-за зрелищ, которые можно было устраивать с ними. Эти звери, измученные голодом, выскакивали на арену, движимые запахом крови и плоти, и за считанные секунды расправлялись с жертвой.

Да, отсечение голов было милосердной и быстрой казнью. Несчастные не успевали опомниться, как их головы оказывались на песке или в корзине. Удар барранга был даже более милосерден, чем смерть от страшных язвенных или каннибальских болезней, когда больной постепенно пожирал части собственного тела.

Еще одна голова отлетела к барьеру. Толпа неистовствовала.

Большинство приверженцев Флоона на арене были гражданами Империи, по крайней мере, значились таковыми. Вполне понятно, почему казнь совершалась при помощи баррангов — из замысла учредить почетную смерть, приемлемую для граждан. Кроме того, содержание зверей обходилось дорого, ведь между зрелищами их надо было кормить. Предприимчивые люди возили их с планеты на планету, устраивая игры и зрелища, показывая их в зверинцах. Иногда звери бежали с кораблей, и такие побеги бывали настоящим разорением для их владельцев. Флоон не был гражданином Империи; он погиб на электрическом стуле, или, точнее, на том, что мы называем электрическим стулом. Это орудие представляло собой подобие раскаленной дыбы. Преступлением — если его можно так назвать — последователей Флоона, казненных сейчас в цирке, был отказ возложить лавровые венки на алтарь гения Империи у входа в городскую ратушу. Эту церемонию обычно производили гражданские власти в день рождения очередного императора или в дни известных праздников — например, в день вступления в Империю федерации Тысячи Солнц. Раз в год каждый горожанин должен был прийти к алтарю и возложить на него лавровый венок, щепотку благовоний или цветы. Какой бы невинной ни казалась многим эта церемония, последователи Флоона решительно отвергали ее. Городские власти могли бы пренебречь этим, если бы не вмешались власти имперские. Поспешно был издан указ Телнарии, предписывающий проводить церемонию как род присяги на верность Империи. Когда имперские власти бывали чем-то обеспокоены, они воспринимали подобные вопросы самым серьезным образом. Каким бы абсурдным при всей незыблемости и вечности Империи это ни казалось, власти страшились внутреннего раскола или даже мятежа. В те времена у границ Империи было беспокойно. Иногда разносились нелепые слухи о попрании этих границ варварами — страшными варварами, вторгшимися на территорию Империи. То, что происходило в отдаленных районах, всегда вызывало преувеличенные слухи. Сведения, как правило, оказывались ненадежными — как видите, в этом смысле наше время не слишком отличается от времен Телнарианской Империи. Когда стало ясно, что имперские власти обеспокоены всерьез, в городах начали требовать от приверженцев Флоона исполнения церемонии. Многие из них с жаром возложили венки, по крайней мере, под надзором городских властей, другие же наотрез отказались. Это ставило городские власти в неприятное положение — получалось, что они пренебрегли имперским указом. Соответственно этому, время от времени на многочисленных планетах небольшие группы особенно рьяных последователей Флоона заключали в тюрьмы или даже публично казнили в цирках. Подавляющее большинство мирных, законопослушных флоонианцев не пострадало — им даже разрешали навещать своих соратников в тюрьмах…

Еще один быстрый удар барранга — и очередная голова отделилась от тела. На этот раз карлик ловко подхватил ее корзиной. Толпа шумела, среди шума явственно слышался звон монет.

— Ты мог бы не оказаться здесь, — сказала женщина, проходя перед зрителями по песку, чтобы связать его. — Ты сам сделал выбор.

Это была правда — он предпочел смерть кастрации. Судья ничего не поняла или же, судя по ее ярости, поняла слишком хорошо. Интересно, поняла ли ее дочь? Крестьянин решил, что да — в конце концов, в душе она была женщиной.

Карлик вперевалку прошел по песку, волоча крюк. Этот стальной предмет сильно напоминал кочергу — железная палка с пятидюймовым крюком на одном конце. Острие крюка было заточено, чтобы лучше впиваться в плоть или ткань и удерживаться в них. Карлик толкнул крюком крестьянина, и тот сердито дернулся. Несомненно, это было сделано для того, чтобы сердце жертвы заколотилось быстрее. Крестьянин подозревал, что его казнь приберегут напоследок.

Он видел, как грузный скопец дернул за волосы одного из последователей Флоона, чтобы тот поднял голову. Для пущего эффекта жертвы ставили на колени с поднятой головой, чтобы направить поток крови вверх. Иначе картина была менее впечатляющей, да и высоту кровавого фонтана было бы трудно измерить.

Крестьянин взглянул в сторону ложи. Дочь судьи читала, ее мать беседовала с мэром. Видимо, эта часть зрелищ не казалась им интересной. Вероятно, они даже считали убийство смирных, покорных, как овцы, флоонианцев отвратительным и жестоким. Однако он подозревал, что немного погодя женщины вновь обратят свое внимание на арену — даже судебный исполнитель на время отложит книгу. Интересно, станут ли они заключать пари?

Один из скопцов внезапно направился к крестьянину с поднятым баррангом, но прошел мимо. Зрители засмеялись. Карлики на крюках волокли трупы к Воротам мертвых.

Один из карликов споткнулся и выронил голову. Другой быстро подхватил ее и побежал прочь. Первый пустился в погоню, сердито крича. Это было забавно.

Но самое лучшее предстояло впереди — битвы со зверями, гладиаторские бои и тому подобные развлечения.

Один из флоонианцев неожиданно пришел в себя и побежал по арене. Толпа взревела.

— Не надо, брат! — кричал вслед ему товарищ. — Встань на колени вместе с нами! Коос не умирает! Не предавай Карша — он спасет тебя! Уповай на Флоона!

Беглец достиг барьера, попробовал взобраться на него, но безуспешно. Высота барьера позволяла обходиться даже без проволочных ограждений, чтобы защитить зрителей от зверей. Иногда разъяренные звери все же успевали выбраться за пределы арены и покусать нескольких зрителей, которые потом умирали от ран или заражения крови.

Карлики с крюками спешили к отчаявшемуся беглецу. Он пытался закрыться от ударов, но его окружили и повалили на песок, а потом протащили на крюках перед почетной ложей. Беднягу вновь поставили на место, и от удара барранга его голова отлетела на дюжину ярдов.

— Смелее, братья! — призвал один из флоонианцев. Они вновь запели гимн Флоону — дрожащими, пронзительными голосами.

Скопец приблизился к крестьянину. Он взмахнул баррангом, остановив его в нескольких дюймах от шеи жертвы, и рассмеялся. У крестьянина забилось сердце.

— Подними голову, — пропищал карлик.

Один из флоонианцев повернулся к крестьянину.

— Молись Флоону!

Заворочавшись, крестьянин раздраженно взглянул на него.

— Молись Флоону! — повторил фанатик.

И тут же его голова слетела с плеч. Остальные продолжали петь. Крестьянин не хотел умирать так, как они.

Еще один скопец подошел к нему, но вновь не нанес удара. Он отвернулся, смеясь и потрясая баррангом в сторону трибун.

Он не заметил, что крестьянин поднялся на ноги.

Этого почти никто не заметил — все следили, как два карлика катаются по песку, вырывая друг у друга голову. Каждый старался запихнуть ее в свою корзину. Одному это удалось, но как только он отвернулся, другой карлик утащил голову из корзины. Таким сценкам зрители всегда радовались — даже мэр, судья и ее дочь с любопытством наблюдали за возней карликов.

— На колени! — запищал карлик, подбегая к крестьянину и помахивая крюком. Мгновенное движение — и карлик упал со сломанной шеей.

И вновь это почти никто не заметил. Крестьянин попытался разорвать опутавшие его веревки. Крюк карлика лежал на песке, почти зарывшись в него.

Крестьянин уставился на крюк. У него не было лезвия, только острый конец, которым можно было что-либо зацепить, поддеть, и тупой — которым можно было толкнуть.

Крюком можно подцепить узел веревки, но вряд ли удастся быстро порвать или перерезать ее. Если бы у него было побольше времени, если бы за ним не следили, крюк бы мог здорово пригодиться. Даже менее сильный мужчина или женщина смогли бы избавиться от веревок с помощью крюка — если бы им дали время.

Крестьянин вновь напрягся, разводя связанные руки. Веревки глубоко врезались в кожу. Он рванул их изо всей силы и с яростью взглянул на крюк.

Он связан. Он не в состоянии поднять крюк. У крюка нет лезвия, у него нет времени.

Крестьянин упрямо напрягал мускулы. Он был чудовищно силен, а сейчас собрался и напрягся. Для такого сильного человека, как он, веревки были не более крепкими, чем нитки для слабака — но этого никто не знал. Видимо, можно оправдать стражников и дочь судьи за то, что они не знали о силе своего пленника. В конце концов, откуда можно было узнать об этом. Разве такие веревки не выдерживали силу кабанов и жертвенных быков? Что же говорить об обыкновенном человеке? Но крестьянин был необыкновенным, или, вернее, незаурядным человеком.

Веревки могли бы не поддаться ему — их тщательно выбрали, такие, которые с легкостью удержали бы даже сильного, чудовищно могучего человека.

Крестьянин потянул веревки — увы, они держали его.

Подошедший карлик с любопытством наблюдал за ним. Только он заметил борьбу, проходящую посреди песчаной арены. Зрители, другие карлики и скопцы не отрывали глаз от смешных драчунов с корзинами. Карлик не стал подходить слишком близко — он увидел, что его товарищ лежит на песке со странно вывернутой шеей и выпученными глазами.

Крестьянин натянул веревки, выгнувшись назад. Они стали влажными от крови. Одна из них, поддавшись напору, неожиданно лопнула.

(Полагаю, крестьянина не следовало связывать — тогда бы он сдержался, скованный собственной волей, и покорно подставил бы шею под удар барранга. Но ему не дали такой возможности, лишив его внешней свободы. Крестьянин не стал задумываться — в таких случаях он предпочитал принимать решения немедленно. Они не доверяли ему — это дала понять судебный исполнитель. И правда, почему они должны были доверять ему? Они его не знали. Во всяком случае, мы никогда не узнаем, что случилось бы, если бы крестьянина не связали).

Крестьянин налег на веревки. Он чувствовал, как внутри него закипает ярость. Он ясно слышал звук лопнувшей веревки. По веревкам струилась кровь.

Эти веревки могли бы сдержать и кабана, и жертвенного быка… Еще одна лопнула.

Карлик в своей заляпанной кровью одежде ничего не понял — конечно, ему было трудно увидеть, что делает крестьянин связанными за спиной руками.

На лбу у крестьянина вздулись вены, как пыточный венец. Его глаза напоминали глаза зверя.

Итак, в нем просыпалась ярость. Целые войска пугались такой ярости.

Карлик, умное существо, знал, что он в безопасности — или, по крайней мере, убеждал себя в этом. Ведь крестьянин был связан. Тем не менее карлик забеспокоился, почти запаниковал. Он отошел подальше.

Еще одна веревка лопнула, за ней другая.

И тут карлик издалека заметил разлохмаченный, будто покрытый шерстью, свободно свисающий конец веревки. Карлик не понял, была ли веревка непрочной с самого начала или же она разлохматилась недавно, от усилий крестьянина, стоящего по щиколотку в песке, покрытом пятнами его крови.

Из-за пения флоонианцев нелегко расслышать звук лопающейся веревки.

На трибунах зааплодировали, когда два карлика закончили драку и поклонились, вдвоем держась за корзину.

В этот момент карлик, который наблюдал за крестьянином, вскрикнул и побежал к трибунам, указывая назад. Зрители вскочили. Скопцы стремительно обернулись.

Крестьянин стоял на песке; с его окровавленных рук свисали обрывки веревок.


Глава 6 | Вождь | Глава 8



Loading...