home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 8

— Посмотрим, есть ли здесь мужчины! — многозначительно произнес Аброгастес. Его глаза заблестели, он поднялся со скамьи между двумя колоннами.

Он подал знак.

— Великое копье! — закричали гости.

— Копье клятвы!

— Что происходит?

— Почему его принесли в зал? — раздалось сразу несколько голосов.

— Сейчас не время браться за копье, — удивленно перешептывались гости.

— Да, сейчас не тысячелетие! — крикнул кто-то на весь зал.

Двое мужчин внести огромное копье с ясеневым древком и бронзовым наконечником, направленным в центр зала, к скамье Аброгастеса.

Коричневое гладкое древко копья было мощным, но податливым в руках великана, или Крагона, бога войны.

Дерево древка было еще свежим, недавно срубленным.

Широкий бронзовый наконечник был отлит в древней форме, оставшейся с тех времен, когда алеманны впервые познали тайны металла, начали ковать его и делать сплавы.

Существовало множество таких копий, и каждое чем-то отличалось от предшествующего, оставаясь при этом великим копьем.

«Это Великое копье», — произносил жрец, который умел читать древние и тайные знаки, и оружие предков называли после этого таким именем.

Последовательность ритуальных копий уходила в глубокую древность, до того еще, как появились первые военные песни, бури и сражения.

Время появления копья было неизвестно.

Древнейшие копья рассыпались в прах, когда приходило время, но на смену им уже бывали готовы новые.

Поэтому копье считалось древним, как и сами алеманны.

Это была священная вещь.

Позднее старые копья стали рубить топорами — таким образом, они как будто погибали в бою. Обломки заворачивали в дорогие ткани и сжигали на священном огне в тайном месте священного леса — легенда гласила, что именно в этом лесу Крагон, бог войны, создал алеманнов из земли, огня и собственной крови, чтобы в его шатре были достойные гости. Обычно Крагона изображали с ястребиными крыльями — вероятно, обозначающими проворство, свирепость, безжалостность, неожиданность бросков и хитрость. Интересно, что кроме этого Крагон считался богом мудрости. При синкретизме Империи он со множеством чужих богов иногда входил в имперский пантеон. Легенды гласили, что на тайной поляне леса, известной только избранным жрецам, Крагон вдохнул свое дыхание и дыхание огня в первых из алеманнов. Интересно то, что и у вандалов были подобные легенды, — это предполагало возможность существования древней общей культуры, даже культурного центра, относящегося к неолиту или протонеолиту, — центра, который заложил основы развития сразу нескольких варварских народов.

— Снимите с нее цепи! — воскликнул Аброгастес, указывая на Гуту, которая по-прежнему лежала сбоку от скамьи, глядя в зал.

Один из надсмотрщиков поспешно подошел к рабыне, вытащил из-за пояса связку ключей и вставил один из них в массивный замок ее широкого, прочного ошейника. Звякнул металл, крепкие дужки замка разошлись, и плачущую, перепуганную Гуту по знаку Аброгастеса согнали с помоста, схватили за волосы и бросили на землю в центре зала. Она оказалась в трех-четырех ярдах от копья, которое теперь было поставлено наконечником вверх на грязный пол зала. Гута встала на четвереньки лицом к Аброгастесу и склонила голову, положив ладони на пол, стараясь сделаться как можно меньше и незаметнее.

— Поднимись! — приказал Аброгастес.

Гута в страхе поднялась, распрямила спину, вскинула голову, положила ладони на бедра. Она молчала, умоляюще глядя на своего повелителя.

— Смотрите, братья! — в ярости крикнул Аброгастес, указывая на рабыню. — Смотрите на ту, что когда-то была Гутой, жрицей тимбри!

За столами поднялся ропот, ибо многие знали, что Гута повинна в гибели Ортога — считалось, что именно она подбила его на предательство и мятеж.

— Как тебя зовут? — крикнул Аброгастес рабыне.

— Гута, — громко ответила она.

— Что это за имя?

— Это имя рабыни, данное мне господином!

— Кто твой господин? — продолжал спрашивать он.

— Вы — мой господин, Аброгастес, король дризриаков, народа алеманнов.

— Для чего ты живешь?

— Чтобы служить моим хозяевам с немедленной, безусловной покорностью и совершенством, — торопливо ответила Гута.

— Это она, — крикнул Аброгастес, обращаясь к распаленным его словами гостям, — обманом и лестью, обещаниями и лживыми пророчествами возбудила тщеславие Ортога, она подбила его на предательство, она побудила его к ужасному мятежу, она заставила его бросить дризриаков, свой родной народ, она уговорила его основать отдельное племя, от которого теперь не осталось даже названия!

Конечно, это уничтоженное мятежное племя называлось ортунгами. Название еще не забылось, но его не решались упоминать ни в присутствии Аброгастеса, ни в шатрах дризриаков. Ортунги были побеждены и рассеяны, будто трава по ветру. Разумеется, кое-где прятались остатки этого племени, продолжающие гордо называть себя ортунгами по праву принятия колец, а не предательства дризриаков. После резни в шатре на Тенгутаксихай Аброгастес, по совету своих приближенных, позволил раскаявшимся ортунгам вернуться в шатры дризриаков. Орудием его политики служил не только меч, но и оливковая ветвь.

— Разве измена — не худшее из преступлений? — крикнул Аброгастес.

— Да! — закричали несколько гостей.

— Нет! — громогласно возразил Аброгастес. — Подстрекательство к измене — вот худшее из преступлений!

Он указал на Гуту.

— Да! Да! — поднялся рев за столами.

Бывшие гражданки Империи, опустившись на колени рядом со столами, дрожали от ужаса.

— Пощадите, господин! — завопила Гута, бросаясь на усыпанный тростником пол.

— Что мы сделаем с ней? — громко спросил Аброгастес.

— Убьем! Убьем ее! — закричали воины. Кое-кто из них вскочил из-за стола. Остальные стучали по доскам. — Убьем!

— Это будет уроком всем, кто вздумает предать свой народ!

— Да! — дружно подхватили гости. Лежащая в грязи Гута протянула руки к Аброгастесу.

— Сжальтесь, господин! — умоляла она.

Теперь она хорошо понимала, почему в этот день ей не дали еды, не желая тратить ее понапрасну.

Огромное копье в руках двух мужчин возвышалось прямо позади рабыни.

— На колени! — приказал Аброгастес.

Гута в ужасе повиновалась, хотя едва могла удержаться, стоя на коленях — так ее била дрожь.

— Дайте, я сам перережу ей глотку! — орал один из мужчин, вскочив на стол.

— Нет, лучше я! — возражал другой.

Один из воинов подскочил к рабыне, грубо схватил ее за волосы, запрокинув голову, и приставил нож к ее шее. Он с надеждой смотрел на Аброгастеса, но тот приказал ему и всем остальным отойти.

— Ты была жрицей, верно? — спросил Аброгастес.

— Да, господин, — пролепетала Гута.

— Ты была священной девой?

— Да, господин.

— Для жрицы на тебе слишком мало одежды, — усмехнулся он.

— Да, господин.

— У нее клеймо! — захохотал кто-то из гостей.

Смех прокатился по всему залу.

— Смотри, позади тебя копье алеманнов! — сказал Аброгастес.

— Да, господин, — Гута на четвереньках повернулась лицом к копью.

— Иди к нему!

Она быстро приблизилась к копью, и, не дожидаясь принуждений, принялась в отчаянии целовать и лизать древко.

Смех усилился.

— Она неглупа! — сказал кто-то.

— Еще бы! — добавили с другого конца зала.

Вообще до этого копья не позволялось дотрагиваться свободным женщинам из народа алеманнов или других народов. Тем не менее рабыни, женщины вражеских народов могли оказывать ему почести, выражать покорность — так же, как облизывать ноги воинов. Эти действия символизировали ничтожность рабынь, являлись знаком полного подчинения, принятия и признания могущества и славы алеманнов.

— Повернись! — приказал Аброгастес.

Вся дрожа, Гута с трудом повернулась лицом к Аброгастесу.

— Сейчас решим, останешься ты в живых или умрешь, — с расстановкой произнес Аброгастес.

— Господин? — умоляюще переспросила Гута.

— Принесите весы!

Мужчины разразились довольными криками.

Принесли весы с большими, но мелкими чашками, которые, когда рычаг был прижат к земле и удерживался в таком положении, находились на высоте в половину человеческого роста над землей.

— Вставай! — скомандовал Аброгастес.

Гута неуверенно поднялась на ноги.

— Приведите музыкантов! — потребовал Аброгастес.

В зал ввели трех мужчин, уроженцев песчаных пустынь Бейиры-II — до сих пор они дожидались в комнате возле зала, напоминающей кладовую. Двое музыкантов несли волынки, а третий — маленький барабан. На Бейире-II были не одни пустыни, но в целом на планете хватало ветреных, пустынных мест. Их пересекали одинокие караваны. Кое-где в пустынях попадались оазисы с финиковыми пальмами и травой для небольших стад. Караванные пути между этими оазисами были хорошо изучены. Некоторыми из них пользовались только местные жители, кочевники или пастухи, которые передвигались от оазиса к оазису в поисках свежей травы, давая ей время вырасти вновь. Часто возникали песчаные бури, которые продолжались целыми неделями — песком могло засыпать и стада, и кочевников. В пустынях, да и в других безлюдных местах одиночество становится щемящим, время тянется бесконечно. Обитатели таких мест, кочевники и пастухи обладают богатой культурой, у них есть множество легенд и сказок. У них есть и своя музыка — волнующая, мелодичная и печальная, музыка, которая возбуждает и мужчин, и женщин. Хотя снаружи шатры кочевников выглядят серыми и непривлекательными, сливаясь с желтовато-коричневыми тонами пустыни, изнутри их часто обивают ярким шелком, в них можно увидеть такие предметы роскоши, как богатые ковры, резные деревянные кресла, ярко начищенные медные сосуды. Жизнь в шатре контрастирует с однообразной и тягостной жизнью за его пределами. Внутри шатров обнаруживается совершенно иной мир. В этом крохотном мирке зачастую проявляются все признаки древней культуры жителей песчаных пустынь. В шатрах, на пышных коврах часто переступают изящные босые ножки в браслетах, в такт с ними пляшут яркие, шелковистые ткани, движения сопровождают резкие, возбуждающие звуки ручных цимбал. Мужчины с Бейиры-II известны во всей галактике своим умением учить рабынь прекрасным танцам, женственным и возбуждающим, излучающим радость и блаженство, движения которых наполнены ритмической грацией и невероятным сладострастием — танцам, которые во всей своей роскоши и славе служат средством выражения чувства, желания женщин, в ошейниках ведущих себя совершенно свободными, несмотря на наказания плетью за неохотное подчинение или более серьезный проступок. Этих рабынь жители пустынь часто покупали в портовых городах. Связанных, в капюшонах, их увозили на вьючных животных — увозили далеко в пустыни, в песках которых не оставалось следов. Жители пустынь платили за этих женщин по-разному — водили и охраняли караваны, отдавали сушеные финики из оазисов, зерно, рога и шкуры своего скота, минералы, неизвестно откуда взявшиеся в пустыне, совершенно бесполезные для кочевников, но ценные для жителей приграничных городов. В число этих минералов входили весса и форсхит, то есть медь и золото; полудрагоценные камни — бирюза, гранаты, аметисты, опалы и топазы; редкие виды глины — белая и красная, используемая в изготовлении краснофигурной утвари на планетах системы Бейиры. Существовало подозрение, что когда кочевники внезапно появлялись в городах с мешками монет, алмазов и жемчуга, рассказывая запутанные истории, это означало, что драгоценности были похищены у заблудившихся караванов. Разумеется, отчасти эти домыслы были справедливыми, и это приводило к ужасным догадкам о настоящей судьбе неудачливых караванов. Иногда на невольничьих торгах появлялись девушки, называющие себя дочерьми или племянницами богатых купцов, представителей власти и тому подобных людей, пропавших без вести в пустынях, но поскольку они были заклеймены, этих женщин плетью заставляли молчать. Вскоре их обычно увозили далеко от родных мест, женщины смирялись, привыкая к новой жизни. Некоторые из них оставались у кочевников и подолгу учились танцам рабынь. Однако в любое время эти танцовщицы, будучи любимыми и желанными, могли оказаться проданными или отданными в подарок, или увезенными менее явным способом — с помощью засады, веревки и мешка. Под строгим надзором жителей пустынь девушки быстро становились ценным подарком, группы жителей часто обменивались ими или уплачивали пошлины за пропуск каравана. Иногда случалось, что за такими танцовщицами охотились — для себя или продажи на торгах других планет. Танцовщицы с Бейиры-II славились во всех галактиках. Разумеется, в жизни этим женщинам приходилось заниматься не только танцами. В лагерях кочевников обычно находилось много хозяйственных дел, и все они входили в обязанности тех же танцовщиц. Их жизнь отнюдь не была легкой. Иногда им даже приходилось вить плети под надзором мужчин — те плети, которыми впоследствии должны были наказывать женщин.

Музыканты сели на пол, слева от помоста, скрестив ноги.

Гута, стоящая в центре зала, рядом с огромным, направленным в потолок копьем, которому она так усердно оказывала почести, отрицательно замотала головой.

Раздались пробные резкие звуки волынок и перестук барабана. Волынщики облизнули губы. Барабанщик натянул кожу на барабане потуже и ударил по нему еще раз, уже с более довольным видом.

Гута застонала.

Она узнала одежду музыкантов, ее вид и цвет. Она знала, что такую одежду носят обитатели шатров с наклонными стенками и подвешенными на крюках лампами на таких планетах, как Бейира-II. Вне шатров большую часть года они носили белые одежды, отражающие солнечные лучи, но зимой, в первые месяцы караванных походов, в шатрах они предпочитали пестрые, яркие ткани. В такие одежды кочевники наряжались, приезжая в город по делам — неважно, какими были эти дела, — оставляя юношей присматривать за скотом и рабынями.

Музыканты смотрели на Аброгастеса, дожидаясь приказа начать игру.

Гута упала на колени и с плачем протянула руки к Аброгастесу.

— Прошу вас, господин! — умоляла она. — Не надо!

Аброгастес оглядел столы.

— Кто из вас, — громогласно спросил он, — когда-нибудь видел танцующую жрицу?

Гости переглянулись. Один сказал:

— Я, господин. Я видел, как жрицы танцуют во время обрядов либинианского культа зерна.

Аброгастес рассмеялся.

Танцы фигурировали в обрядах множества культов, ибо они помогали выражать эмоции и чувства, даже возвышенные эмоции и чувства, подобно песне, речи, жесту, могли иметь религиозное применение, но во множестве таких культов танцы исполняли в священных пещерах или гротах красивые жрицы — невозмутимые, гордые и надменные, в покрывалах и длинной одежде, часто даже пожилые женщины во всем белом, которые долгие годы поднимались по иерархической лестнице жриц своего культа, оспаривая право танцевать перед высоким, освещенным таинственным отблеском светильников жертвенником своих могущественных богов.

— Я видел, как жрицы танцуют в обряде Ашари! — воскликнул другой гость.

— Уже лучше! — Аброгастес в азарте хлопнул себя по колену.

Заинтересованные возгласы стали чаще раздаваться за столами.

— Да, вот это танец так танец! — крикнул кто-то. Ашари почиталась как богиня плодородия на Исси-VI. Ее жрицами были священные блудницы. При таких танцах и последующих действах в золотые сосуды святилища Ашари попадало много монет. Только знатным и свободным женщинам позволялось танцевать в святилище Ашари, иногда ими были даже аристократки. За плату их мужья могли узреть, какое сокровище досталось им в жены, но вместе с ними святилища посещало и много других мужчин.

— А обряды Дали? — вспомнил еще один гость.

— А сайтальские оргии!

— Алейла! — кричал один из гостей.

— Себора! — называл другой.

— Да! Да! — подхватывал весь зал.

Многие из этих культов с умыслом были окружены ореолом таинственности.

В большинстве случаев жрицы являлись, по сути дела, храмовыми танцовщицами, чьими ласками за соответствующую плату могли услаждаться приверженцы культа. Служба во многих из этих культов начиналась или, наоборот, заканчивалась несколькими днями поста и воздержания, и после продолжительного ожидания в полутемном храме, освещенном тусклым лучом светильника, во время длительного чтения обрядовых текстов чудеса и радости жизни превращались в мифическую драму, в которой одинокие мужчины, трогательные, отчаявшиеся и потерянные, просили милости загадочной богини, а она, видя их скорбь и боль, сжалившись над ними, создавала женщин по своему подобию в ответ на их молитвы, таким образом даруя мужчинам^ спутниц жизни. В завершении действия или, как можно предположить, в его кульминационной точке по одной появлялись женщины. Сперва они выглядели удивленными, как будто только что пробудились к жизни, затем постигали ощущения собственного тела, начинали танцевать, радуясь жизни, но вскоре, как и мужчины, становились скорбящими и одинокими, ибо несмотря на то, что были созданы по образу богини, оставались тленными, а потому несовершенными созданиями. Конечно, эти женщины и были храмовыми танцовщицами. Они намеренно одевались, как рабыни, кутались в шелковые покрывала, надевали множество браслетов, но оставляли ступни обнаженными. При слабом свете их вид производил невероятное впечатление на всех собравшихся и даже на самих служительниц культа. Они танцевали, каждым движением выражая тоску по мужчинам, в которых нуждались сильнее всего в жизни, ибо так пожелала богиня. Вскоре танец становился более соблазнительным, волнующим, более эротическим, пока не раздавался финальный звон цимбал, и мужчины и женщины спешили друг к другу. Женщин подхватывали на руки и уносили в альковы храма. Предполагалось, что в своем радостном, обретенном в муках союзе они служат богине, которой угодны их поступки. Существует множество способов поклонения богам, и одним из них является открытое соединение мужчины и женщины — радостное, благодарное, приводящее к взаимному экстазу.

Дар за наслаждение — монеты или другие ценные предметы — оставляли в алькове. Служительницам богини, высшим жрицам, прочим живущим при храме такие дары были необходимы отнюдь не для удовлетворения духовных потребностей.

Как уже упоминалось, многие из подобных обрядов в то время совершались тайно.

И для этого находились веские причины, которые постепенно становились все более многочисленными.

Многие из этих культов разделили судьбу культа Ашари, по крайней мере, большинства ее святилищ. Чувственность и желание жриц Ашари и подобных ей богинь не остались незамеченными, ценностью таких женщин было невозможно пренебречь. Таких служительниц разыскивали и примечали мужчины, чьи интересы были скорее практическими и экономическими, нежели религиозными. По мнению некоторых людей, места совершения культовых обрядов считались не более, чем местами, где можно было собирать красавиц, подобно спелым плодам в саду, для продажи на торгах. Культовые строения, святилища все чаще становились объектом пристального внимания работорговцев, особенно с тех пор, как административные, организаторские и оборонительные способности Империи значительно ослабели. Много раз торжественные службы прерывались воплями отчаяния, суматохой и беготней, когда в святилище врывались решительные, безжалостные мужчины, неизвестно, откуда появившиеся. У них были с собой оружие и цепи. «Коль вас создали рабынями, — говорили они со смехом, надевая браслеты на тонкие обнаженные руки жриц и танцовщиц, — вы будете ими!» Пленниц увозили на торги различных планет. Многих продавали в таверны и публичные дома. Иногда мужья выкупали своих жен, но теперь обращались с ними, как с рабынями, и их услуги, неоценимые и сладкие, теперь принадлежали только мужьям, а не каждому, кто был способен уплатить за них. Кроме того, теперь женщинами не пренебрегали — к ним относились, как к товару, за который дорого заплачено. Разумеется, мужчины стремились получить прибыль от потраченных денег. Женщинам приходилось служить и любить самоотверженно, страстно, принадлежать мужу, когда ему будет угодно. И если ей не удавалось угодить хозяину, ее ждало наказание плетью или что-нибудь еще похуже.

— Я не умею танцевать, господин! — крикнула Гута Аброгастесу. — Я ничего об этом не знаю!

— Убей ее! Убей! — кричали гости за столами.

Странного вида существо скользнуло от стола и небрежным жестом швырнуло дробинку на чашу весов, гордясь своей сноровкой. Чаша плавно опустилась, и стрелка весов наклонилась влево по диску, почти не качаясь на месте, что тоже свидетельствовало об умении существа. На другой чаше был изображен ошейник рабыни, и такая же эмблема красовалась на правой шкале диска.

— Прошу вас, не надо, господин! — зарыдала Гута, когда второе существо, похожее на первое, подошло и добавило в чашу еще одну дробинку.

Оба этих гостя были ящероподобными существами из гордого, агрессивного рода, отстоящего далеко от человекоподобных существ, и поскольку все люди были им чужды, они видели в рабыне только скверную лгунью. Ее положение не только не трогало их, но и заставляло почувствовать искреннее отвращение. Подобным существам иногда тоже прислуживали женщины-рабыни.

— Пощадите, господин! — умоляла Гута.

Как уже говорилось, многие из обрядов проводились тайно, но их место, время, суть, а также и внешность служительниц было трудно держать в секрете. Часто приверженцев культа предавали сами служители, выдавая их работорговцам, иногда это делали посетители тайных храмов. Работорговцы щедро платили за такие сведения, нередко доплачивали за отличную добычу, иногда даже дарили своим осведомителям женщин, в зависимости от удачи. Казалось бесспорным, что вскоре культы, ввиду исчезновения служительниц, должны угаснуть. Правда, в подобных вопросах многого нельзя было знать наверняка.

— Нет, господин! Нет! — кричала Гута. В Империи насчитывались миллионы культов — разумеется, не во всех из них поклонялись богиням плодородия. Приверженцы большинства культов поклонялись богам — символам мужского достоинства, зрелости, мужества.

Женщины часто участвовали в службах подобных культов, но только как рабыни. Обычно они сначала танцевали перед богами или символами мужественности, а затем перед собравшимися — танцевали, как женщины перед мужчинами. Они стремились быть покоренными и побежденными, желали не иметь выбора, кроме как полностью принадлежать мужчинам. Такие культы имели большую популярность повсюду — например, близ военных баз. Жрицы подобных культов — храмовые или культовые рабыни, как их можно назвать — редко становились объектом внимания работорговцев. Одной из причин этого, несомненно, была обширность рынка красивых рабынь, помимо храмовых. Кража у будущих или настоящих клиентов также характеризовала бы работорговцев не с лучшей стороны. Разумеется, варвары и просто грабители были не склонны к такой щепетильности и радовались любой возможности пустить в ход свои веревки и цепи, лишь бы заполучить стоящую добычу. Храмовых рабынь покупали и продавали — храмы нуждались в обновлении и замене своих служащих. Покупая для этих целей необученных рабынь, храмовые служащие старательно обучали их всем премудростям ремесла и продавали вновь, получая прибыль. Во многих случаях такой практики придерживались в тавернах и публичных домах.

Следует добавить, поскольку это может быть не вполне ясно из предыдущих слов, что свободным женщинам не только не разрешалось участвовать в таких службах, но и присутствовать на них. Иногда, конечно, молодые свободные девушки, достаточно любопытные, смелые или глупые, пытались проникнуть в храмы, обычно под видом юношей. Но если маскарад был разгадан, в конце церемонии девушка, к собственному ужасу, обнаруживала себя схваченной. Ее мольбы оказывались тщетными. На следующей службе она уже присутствовала в роли танцовщицы с клеймом и ошейником, облаченной соответственно своему полу, если ей вообще позволяли одеться.

В контексте подобного вопроса было бы нелишним мимоходом привлечь внимание к самой интересной особе телнарианского пантеона, Дире, поклонение которой было распространено среди рабынь. Дира была их покровительницей, сама она считалась рабыней других богов. Ее почитали также, как богиню любви и красоты. Как гласила легенда, Дира некогда была раздражительной, гордой и надменной богиней, считающей себя выше других богов. По другим легендам она постоянно наносила оскорбления богам и радовалась, когда ей удавалось навредить им. Разумеется, богам это не слишком нравилось, но они ничего не могли поделать, пока Дира оставалась богиней.

Однажды Орак, верховный бог, задумал сотворить людей и другие существа, придумать для этих существ искусства и ремесла, разделить их на роды, племена и расы. Он сотворил существа, живущие не только на земле и в воде, но даже такие, которые могли летать по воздуху. Много времени потребовалось Ораку, чтобы создать уйму разных вещей. Как говорится в легенде, он творил мир согласно своим прихотям, потакая своему любопытству, не зная заранее, чем обернется появление какой-либо вещи — вот почему мир вещей так велик и разнообразен. Он создал газелей для викота, чтобы тому было на кого охотиться и кого есть, сотворил овец для льва и так далее. Видя, как недавно появившиеся в мире мужчины маются от одиночества и беспокойства, он сотворил рабынь, чтобы они любили мужчин и служили им, — в этом сущность их создания не слишком отличалась от причины появления газелей для викота или овец для льва. Орак вложил душу рабыни в тело каждой женщины, надежно спрятав ее. «Как глупо!» — сказала тогда Дира со смехом, вздернув прелестную головку. Повернувшись в вихре своей роскошной, белоснежной одежды, она покинула чертог богов.

Но тем не менее она, услышав о сотворении рабынь, почувствовала мгновенную дрожь, которую не заметили другие боги. Дира ощущала, как между ее прелестными бедрами возникает странное, необъяснимое, возбуждающее тепло.

С тех пор Дира часто критиковала работу Орака, которого это не волновало.

«Как может быть, — однажды спросил Андрак, ремесленник и корабел, — что человек имеет больше имущества, нежели боги?»

«Как может быть, — добавил Феб, быстроногий бог, вестник и гонец, — что у мужчин есть рабыни, а у нас нет?»

«Это несправедливо», — поддакнул изготовитель плетей и повелитель драконов Тилесий.

«Да!» — громовым голосом согласился Орак, поднимаясь на ноги.

Дира издалека услышала этот возглас и удивилась, размышляя о том, что бы он мог означать.

«Скуй мне магические цепи», — приказал Орак ремесленнику Андраку.

Дира услышала это и встревожилась.

«Позови своих драконов, умеющих загонять стада, подобно псам, — обратился Орак к Тилесию. — И изготовь плеть, достойную богини!»

Дира слышала все это и перепугалась еще сильнее.

Она слышала перезвон в кузнице Андрака.

До нее доносился рев драконов Тилесия.

Она собрала всю свою силу.

Но Орак, верховный бог, простер руку, и вся сила богини исчезла. Оставаясь богиней по имени, она теперь ничем не отличалась от простой женщины.

Орак призвал своих слуг, и они появились, подобные ураганам и бурям.

«Летите, — сказал Орак своим ястребам, — и принесите мне одежды Диры!»

С пронзительными криками ястребы унеслись.

Одинокая Дира, лишенная всей своей божественной силы, ставшая только женщиной, вскрикнула от страха и побежала прочь, но уже через мгновение на нее надвинулась тень крыльев ястребов Орака. Угрожающе крича, они спустились к ней, с помощью клювов и когтей сорвали ее белоснежные одежды и унеслись, оставив ее на равнине, перепуганную, обнаженную и окровавленную.

Она услышала звон цепей, подобных змеям, появляющимся из чертога богов, и побежала, спряталась в мрачной, глубокой пещере, но цепи, которые медленно ползли вперед, вынюхивая след, как собаки, преследовали ее и глубоко под землей.

«Нет!» — крикнула Дира, прислонившись спиной к каменной стене в самой глубине пещеры, но одна из цепей даже в полном мраке накинула свое кольцо на ее щиколотку, согласно легенде — на левую. Правую щиколотку охватила другая цепь. Когда Дира наклонилась вперед, надеясь освободить ноги, ее правое и левое запястья оказались схваченными другими цепями. Все четыре цепи потащили плачущую и упирающуюся Диру из пещеры на поверхность, где ее поджидали два огнедышащих дракона.

Так, закованная в цепи и подгоняемая жарким дыханием драконов, сжигающим траву, земли и камни под ее ногами, Дира прошла по равнине, поднялась в горы по тайной горной тропе, сокрытой от смертных, и достигла широких мраморных ступеней — тысячи ступеней, ведущих высоко вверх, к чертогу богов. Дира поднялась по ступеням и застыла на пороге великолепного мраморного зала, где собранные на совет боги уже расселись по своим тронам. Цепи Диры сами собой закрепились в четырех кольцах в полу, приготовленных Андраком.

«Я прошу милости!» — воскликнула Дира.

Четыре кольца в полу находились прямо перед троном Орака.

Дира знала, что ее вина огромна, но никогда не ожидала, что ее будут наказывать — ведь она была богиней.

Но теперь она почувствовала страх.

«Сжальтесь!» — прошептала она.

«Как она красива!» — восхитились многие из богов.

«Оденьте ее!» — брезгливо сказала Умба, супруга Орака.

Орак поднял руку, и полоска тонкой ярко-красной ткани, шириной не более дюйма, дважды обвилась вокруг левого запястья Диры и завязалась узлом.

Умба раздраженно вскрикнула и покинула зал вместе с другими богинями, оставив Диру с богами. Красота Диры вызывала неприкрытую зависть других богинь.

Орак снова поднял руку, и повязка Диры исчезла.

Боги одобрительно зашумели.

«Встань на колени!» — приказал Орак.

Дира опустилась.

Впервые в своей жизни она стояла на коленях. Она не осмелилась ослушаться.

Ястребы Орака сидели на спинке его трона. Драконы Тилесия стояли позади Диры.

«Ты была низкой, высокомерной и зловредной, — произнес Орак. — Ты была презрительной и жестокой».

«Вы забрали мою силу, — возразила Дира. — Теперь я не более, чем смертная женщина».

«Но изумительно красивая женщина», — заметил Андрак.

«Почему вы так странно смотрите на меня?» — удивилась Дира.

«Это желание», — объяснил Орак.

Дира вздрогнула.

«Тебе и теперь кажется смешным, что я сотворил рабынь?» — спросил Орак.

«Нет», — покачала головой Дира.

«И ты совсем не возражаешь?»

«Нет».

«Значит, ты согласна?» — настойчиво продолжал Орак.

«Да», — кивнула Дира.

«Но они жалкие и ничтожные твари», — напомнил Орак.

«Да», — подтвердила Дира.

«Всякий может делать с ними, что только пожелает» .

«Да».

«Принесите плеть!» — приказал Орак.

Андрак протянул плеть, которую сплел Тилесий.

«Что вы хотите сделать?» — удивилась Дира.

«Перебросьте ей волосы вперед», — сказал Орак.

Волосы Диры собрали и перебросили вперед, на лицо. Это сделал Тилесий.

«Что вы делаете?» — еще раз спросила Дира.

«Встань на четвереньки», — потребовал Орак.

Дира послушалась.

«Что вы делаете?» — испуганно повторяла она.

«Наверное, ты догадываешься».

«Но я же богиня!» — воскликнула она.

«Накажите ее», — махнул рукой Орак.

Плеть в руках Андрака, ремесленника и корабела, обрушилась на спину богини.

Дира упала на пол, перепуганная и беспомощная, и вцепилась в одно из колец своими маленькими, закованными в цепи руками.

«Остановитесь, прошу вас!» — крикнула она.

По знаку Орака плеть прекратила работу.

Дира перевела дыхание. Она дрожала, казалось, что ее спина горит.

«Видишь, сейчас твою просьбу выполнили», — заметил Орак.

«Да!» — еле слышно выдохнула Дира.

Затем по очередному знаку Орака бог-ремесленник вновь ударил кожаной плетью по спине дрожащей, закованной в цепи красавицы.

«Перестаньте! — заплакала она. — Прошу вас, не надо!»

Но на этот раз плеть не остановилась, и обезумевшая от отчаяния и боли Дира беспомощно извивалась под ее ударами, корчилась в цепях, прося пощады.

Когда Орак пресытился этим зрелищем, он кивнул Андраку, и тот отступил, сворачивая плеть.

«А теперь твои просьбы не выполнили», — заметил Орак.

«Да», — простонала Дира.

«На колени!» — взревел Орак, и Дира поспешно поднялась.

«Так запомни, — произнес Орак, — с этой минуты, несмотря на то, что ты богиня, все, что ты должна будешь делать и все, что будут делать с тобой, окажется зависимым только от воли других, но не от твоей собственной воли».

Дира вздрогнула.

«Или ты предпочитаешь быть съеденной драконами Тилесия?» — добавил Орак.

«Нет! — содрогнулась Дира. — Нет!»

«Теперь уже не только у мужчин будут рабыни», — провозгласил Орак.

Боги в зале восславили его мудрость, закричали и обнажили оружие.

«Ты станешь первой рабыней богов, — обратился Орак к Дире. — Я объявляю тебя рабыней и даю тебе имя „Дира“.

Так случилось, что богиня Дира стала первой из многочисленных рабынь богов и получила простое имя — всего-навсего кличку рабыни.

Конечно, о Дире существует множество рассказов и легенд — о том, как она служила, училась танцевать, как открыла тайны красок для лица, притираний, духов и украшений, используемых даже свободными женщинами, как проходили споры о том, кому она принадлежит, и в конце концов было решено заклеймить ее, как Андрак впервые выковал ножной браслет для рабыни, а потом — ручные браслеты, ошейник и все тому подобное, но об этом мы только бегло упомянем.

Среди прочих была история о завоевании Диры Ораком, в которой говорилось, как Дира узнала, что означает рабство, и обрадовалась этому, как она расцвела в любви и самоотверженном служении, находя сладость и значение в покорности, насилии и покорении себя самой.

Ее взаимоотношения с богами всегда были замечательными и особыми. Но отношения с богинями складывались трудно — ее презирали, ненавидели и изводили.

Согласно легендам, Орак вложил душу рабыни в каждую женщину. В самом деле, несмотря на всю надменность Диры, в конце концов она была обращена в рабство. Естественно, что каждая упрятанная Душа рабыни стремится выйти, чтобы ее хозяйка могла радоваться и служить, и открыто стать той женщиной, которой скрывалась внутри. В любом случае женщина жаждет явить эту тайную сущность, свою сокровенную реальность. Каждая рабыня — женщина, а каждая женщина — в свою очередь рабыня. В обычном понимании женщины по своей натуре являются рабынями мужчин. Конечно, свободных женщин культура побуждает по ряду причин отрицать или подавлять свое рабское состояние. Обычно это объясняется интересами общества, хотя производит хаос в психологии и душевном состоянии свободных женщин, приводя к появлению различных психосоматических заболеваний, таких, как раздражительность, неврозы и прочее. На большинстве планет Империи рабство узаконено, и это смягчает напряженность ситуации, давая выход потребностям рабынь.

Что касается последнего замечания, которое должно многое объяснить, мы способны понять преданность Дире, распространенную среди многих рабынь. В самом деле, иногда даже свободные девушки и женщины старшего возраста молились Дире, чтобы она помогла им привлечь желанного мужчину, чтобы научила их маленьким хитростям рабынь, чтобы наделила их по крайней мере частицей мягкости, уязвимости, чувственности, притягательности, свойственной рабыням. Но самым искренним было поклонение Дире у рабынь.

Как уже говорилось, в то время большинство мужских занятий и ремесел имели своих покровителей-богов, которые сами, согласно легендам, проявляли особый интерес к торговле, ремеслам и другим подобным занятиям. Примером может стать поклонение Андраку кузнецов и корабелов. Но у рабынь некоторое время не было ни покровителя-бога, ни богини. Дира, которая сама стала рабыней, заметила это, и однажды утром, принеся в зубах сандалии Орака и встав на четвереньки, обратила его внимание на такую несправедливость.

«У них нет своего бога, — сказала она, — чтобы просвещать их, вдохновлять, приносить им радость, помогать, наставлять и утешать».

«Но это же рабыни, — возразил Орак, — они ничтожны и недостойны».

«Я тоже рабыня, господин, — заметила Дира, — и я ничтожна и недостойна».

«Верно! — рассмеялся Орак, от удовольствия хлопнув себя по колену. — Тогда будь их богиней».

«Да, господин», — ответила Дира.

Так, согласно легендам, обращенная в рабство богиня Дира стала покровительницей рабынь.

— Умрет она или будет жить? — обратился Аброгастес к гостям.

— Откуда мы можем знать, господин? — усмехнулся кто-то из воинов.

— Похоже, умрет, — решил другой.

— Убить ее! — крикнул третий.

У весов стояли еще два существа — странные гибриды, плод реакций экзотических энзимов и катализаторов, происхождение которых терялось во тьме веков. Их предками были, вероятно, существа уничтоженной, патологической культуры, вымершие в те времена, когда сама Империя была еще кучкой деревень на единственной планете, где хижины теснились на берегу илистой, желтой реки. У этих ящероподобных существ было три глаза, чешуйчатая кожа, на которой чередовались темно-зеленые и бурые чешуйки. Недавно каждый из них выполз вперед по усыпанному тростником полу и коротким щупальцем-придатком поднял и бросил дробинку на чашу весов, демонстрируя свою сноровку.

— Господин, пусть они не подходят! — заплакала Гута. — Для них я ничего не значу!

— Ты ничего не значишь для всех нас, шлюха! — крикнул кто-то из гостей.

— Ты рабыня! — напомнил другой.

Гута опустила голову и в отчаянии застонала.

Потом подошли два насекомоподобных существа со складчатыми крыльями, сложенными за спиной. Они оглядели Гуту огромными ячеистыми глазами. Хитиновые, похожие на щипцы челюсти щелкнули. Еще две дробинки были опущены на чашу весов. Затем выступили два паукообразных чудовища — восьминогих, в кожаных доспехах. Их тонкие изогнутые ноги, четыре из которых служили хватательными придатками, были украшены лентами, горизонтально расположенные тела одеты в шелк. Паукообразные существа опустили дробинки на чашу весов и поспешили на свои места — боком, как крабы.

Гута рыдала, стоя на грязном полу.

Аброгастес оглядел столы, в особенности выискивая гостей, не похожих на людей. Впрочем, большинство из них было млекопитающими.

Аброгастес поймал взгляд одного из таких существ, Гранафа из Зубастого народа.

— Как ты считаешь, брат? — спросил Аброгастес. Огромные глаза Гранафа блеснули, челюсти приоткрылись, обнажая белые клыки.

— Трудно сказать, господин, — хрипло прорычал Гранаф.

Все знали, что косолапые, косматые потомки Зубастого народа держат женщин в качестве рабынь. К примеру, они были полезны для вылизывания шкуры. Рабыни усердно прохаживались по ней маленькими, мягкими язычками, выкусывая паразитов зубами и убирая их пальцами. Кроме того, часто рабыням приходилось делать работу, которая считалась слишком грязной для самок Зубастого народа. Ходили слухи, что рабынь используют и для других целей.

— Олаф? — спросил Аброгастес.

Олаф из народа Бивненосцев пожал плечами, отчего содрогнулась вся верхняя часть его туловища.

— Антон? — обратился Аброгастес еще к одному гостю.

Это было приматообразное существо, немного отличающееся от людей Империи. Теоретически его планета считалась преданной Империи, сам Антон занимал на ней важный пост имперского посланника, или эмиссара. Его народ, когда-то покоренный Империей, был выселен на эту планету вследствие имперской политики, восходящей к дням Тетрархии. Прежде мы видели, как вольфанги были выселены на Варну, а отунги — на Тангару.

Антон почесал локоть и повернул свои огромные желтые глаза к Гуте.

— За все преступления ее надо убить, — равнодушно проговорил он.

— Да! — закричали гости.

— Она почти безволосая! — с отвращением вскрикнул другой примат.

— Смотрите, какая она омерзительно гладкая! — закричал примат другого вида с длинной, шелковистой шерстью.

— Убить ее! — поддержал сосед.

— Да, — подхватил другой.

— То, что она безволосая, меня не волнует, — возразил, пожав плечами, Антон, у которого шерсть была очень короткой, как щетина.

Это заявление вызвало пренебрежительный смех у нескольких приматов, сидящих за столом.

— У нее даже нет хвоста! — указал длинношерстный примат.

— У меня тоже, — со смехом ответил Антон.

— Зато у нее есть ловкие руки и рот, — заметил другой примат.

— Да, верно, — усмехнулся его приятель.

— У нее гладкая кожа — должно быть, к ней приятно прикасаться, — произнес их сосед.

— Они и в самом деле приятны, особенно когда стонут и извиваются, — добавил третий.

— Они могут оказать немало услуг.

— Да, — согласился первый примат.

Несомненно, таких услуг они не могли ждать от своих самок.

— Но все они, любая из них, — продолжал примат, широким жестом указывая на коленопреклоненных бывших гражданок Империи, — будут такими и по приказу станут оказывать эти услуги ревностно и усердно.

— Верно, — поддержал его сосед.

Послышался беспокойный перезвон колокольчиков на щиколотках бывших гражданок Империи. Одна из них чуть было не вскочила на ноги, но быстрый удар плети надсмотрщика вернул ее на место.

— Ну так что, Антон? — поинтересовался Аброгастес.

— За все преступления ее следует убить, — повторил Антон, — но я хочу, чтобы ее вина была взвешена.

— Да, — поддержал его другой примат, оглядывая рабыню.

Аброгастес усмехнулся.

Он считал, что млекопитающие, особенно приматы, для которых маленькая, гладкая, хорошо сложенная женщина была более привлекательной, более желанной, чем для других, менее похожих на людей существ, оттянут решение судьбы отверженной рабыни по крайней мере на время, предпочитая подождать, посмотреть, все взвесить, и затем, когда все станет ясно, бросить свои дробинки на чашу весов.

— Значит, — проговорил Аброгастес, обращаясь к рабыне, — жрицы тимбри не умеют танцевать?

— Нет, господин! — крикнула Гута. — Прислужницы обрядов десяти тысяч богов тимбри хранят целомудрие, клянутся сберечь чистоту! Мы — священные девы. Нам нельзя даже думать о мужчинах!

За столами поднялся хохот.

— Конечно, в своих священных постелях вам нельзя об этом думать — особенно когда вы ерзаете в них, — прокричал гость.

Гута покраснела.

— Наша религия — духовная, — с плачем объясняла она, поворачиваясь к столам. — Мы думаем только о духе! Мы должны двигаться важно, с достоинством. Мы должны быть скромными, усердными и носить плотную одежду. Мы не можем обнажить ноги выше щиколоток, мы не смеем танцевать — это запрещено. Танец — слишком чувственное, низменное занятие. Оно слишком приземленно. В танце невозможно скрыть очертания тела. Это форма проявления чувственности даже у животных.

— Но ни одно из животных не умеет танцевать так, как рабыни, — добавил кто-то из гостей.

Конечно, он был прав. Танец являлся формой выражения невероятной психофизической и психосексуальной важности. Это было не просто инстинктивное выражение древних генетических кодов, а действие, не связанное никакими ограничениями и рамками, последовательное, украшенное и обогащенное тысячами значительных, выразительных культурных, религиозных, общественных тонкостей и ухищрений. Однако под всеми этими наслоениями скрывалась похоть во всей своей древней силе, в неподдельной страсти, — такая же первобытная, как древние кострища, известняковые пещеры и ископаемые предметы, тяжесть и тепло внизу живота. Гута закрыла лицо руками.

Стрелка весов, чаша которых была уже достаточно нагружена дробинками, значительно отклонилась влево, к изображению черепа на левом конце полукруглого диска с делениями.

— Ты прокляла своих богов, — вслух напомнил Аброгастес, и Гута подняла голову.

— Да, господин.

— Значит, ты больше не жрица тимбри.

— Да, господин.

— И больше ты уже не священная дева.

— Да, господин.

— Но ты еще девственница, — сказал Аброгастес.

— Пока господин не пожелает лишить меня девственности, — ответила она.

— Жрицам тимбри не разрешается танцевать, — продолжал Аброгастес. — Но ты теперь уже не жрица Тимбри.

— Да, господин.

— Ты уже не облачена в длинные скромные и тяжелые одежды.

— Да, господин.

За столами вновь засмеялись.

— Кто же ты?

— Рабыня, господин, — ответила она.

— Рабыне позволено танцевать?

— Да, господин.

— Многие рабыни бывают отличными танцовщицами, — заметил Аброгастес.

— Не знаю, господин, — пробормотала Гута.

— Это правда.

— Да, господин.

— Для чего ты живешь?

— Чтобы служить моим господам — незамедлительно, не задавая вопросов, служить как можно лучше! — дрожащим голосом произнесла она.

— Не бойся, — произнес он. — Я не стану приказывать тебе танцевать.

— Спасибо, господин! — просияла она.

— Решение примешь ты сама, — продолжал Аброгастес. — Посмотри на весы.

Гута застонала.

Аброгастес подал знак музыкантам, и они заиграли простую, но захватывающую мелодию, которая родилась в песчаных пустынях Бейиры-II, в таинственных, освещенных лампами шатрах. Рабыня не двинулась с места, и музыканты прекратили игру.

Они взглянула на Аброгастеса, желая узнать, должны ли они продолжать. Он не подал знака.

— Я не умею танцевать! — вновь зарыдала Гута. — Я не знаю, как это делается! Я все равно буду танцевать так неловко, что танец не перевесит чашу!

— Посмотри на весы, — перебил Аброгастес. — Твоя вина уже перевесила все.

— Вы унижаете меня, заставляете танцевать, и это все равно не сможет меня спасти?

— Да, — кивнул Аброгастес.

— Я была жрицей тимбри! — крикнула Гута. — Я была священной девой, поклявшейся сохранить целомудрие, чистоту помыслов, а вы — вы заставляете меня танцевать, как рабыню!

— Ты можешь поступать, как угодно, — ответил Аброгастес. — Оставляю это на твое усмотрение.

— Убейте ее! — кричали гости. — Убейте!

— Прикажите сделать это, господин, убейте ее!

Еще один гость, на этот раз человек, вскочил, в бешенстве глядя на рабыню, и добавил свою дробинку на чашу весов.

К нему присоединился другой.

Пес у ног Аброгастеса приподнялся, оскалив зубы и не сводя глаз с рабыни.

— Спокойно, приятель, — приказал ему Аброгастес. — Спокойно!

Еще один мужчина швырнул дробинку на чашу смерти, за ним второй.

— Господин! — отчаянно крикнула Гута. — Неужели вам ничуть не жаль свою рабыню?

— Нет, — отрезал Аброгастес. — Ты обманула моего сына, Ортога. Ты поощряла преступление. Ты подстрекнула его к мятежу и предательству. Ты умрешь.

— Нет, пожалуйста, господин! — зарыдала она. — Сжальтесь над бедной рабыней!

Аброгастес злобно и нетерпеливо фыркнул и отвернулся.

— Неужели ваша рабыня совершенно вам безразлична, господин?

— В этом зале не найдется никого, кто бы не презирал тебя.

— Но вы, господин?…

— Ты мне ненавистна, — хладнокровно сказал Аброгастес.

Гута опустила голову.

Еще две дробинки упали на чашу смерти, чашу с изображением черепа.

Гута подняла голову и в ужасе огляделась.

— Как ты считаешь? — обратился Аброгастес к старшему из музыкантов.

— Обычно плеть очень помогает, господин, — ответил музыкант.

— Конечно, ее можно пустить в дело в любое время, — кивнул Аброгастес.

— У нее неплохое тело, — продолжал музыкант, — с округлыми, упругими бедрами и прелестными предплечьями. На них хорошо будут смотреться браслеты. Лицо у нее тоже красиво — особенно рельефные скулы; на нем лежит печать сообразительности. Ее длинными, черными, как смоль, волосами, можно воспользоваться кик веревками или покрывалом.

Еще одна дробинка стукнула о чашу смерти.

— Я не умею танцевать! — крикнула Гута старшему из музыкантов.

— Танцевать умеют все женщины, — возразил он.

— Но разве у меня есть способности? — умоляюще произнесла она.

— Откуда я знаю, глупая рабыня? — удивился он. — Я никогда не видел даже, как ты прислуживаешь за столом.

— Неужели у меня есть шанс, господин? — обратилась Гута к Аброгастесу.

— Вероятно, один из тысячи. Гута застонала.

Еще одна дробинка опустилась на чашу смерти.

— Они хотят моей смерти! — заплакала Гута.

— Да! — злорадно крикнули несколько голосов.

— Ты наверняка танцевала во сне или в мечтах, глупая рабыня, — подсказал музыкант.

— Один шанс из тысячи — это лучше, чем ничего, — добавил другой.

— Но что я должна танцевать? — непонимающе спросила Гута.

— Танцуй так, чтобы выразить себя, свои сны и мечты, тайные желания, — объяснил старший из музыкантов.

— Они хотят убить меня! — еще сильнее заплакала Гута.

— Тогда докажи, что имеет смысл оставить тебя в живых, — возразил музыкант.

— Танцуй саму себя, — туманно заметил другой. — Покажи танец своего рабства!

— Моего рабства? — переспросила Гута.

— Вот именно, — кивнул музыкант.

— Натрави на нее пса, Аброгастес! — закричал кто-то из гостей.

— Да, пса — пусть разорвет ее на клочки!

Огромный пес, стоящий справа от скамьи Аброгастеса, гулко и угрожающе зарычал.

— Смотри, она встает! — вдруг крикнул мужчина.

— Да, да, смотри!

Шатаясь, Гута поднималась на ноги. Великое копье в руках двух воинов возвышалось позади нее. За столами замолчали.

— Я прошу позволения выразить в танце все это, господин, — решительно произнесла Гута, обращаясь к Аброгастесу, — саму себя, мои сны, желания, тайные мечты — все мое рабство!

— Тебе незачем просить моего позволения, — возразил Аброгастес. — В этом случае право решать принадлежит тебе.

— Я не смею танцевать без позволения моего господина, — покачала головой рабыня.

Мужчины за столами изумленно переглянулись. Аброгастес поднял руку в знак позволения рабыне начать танец.

— Я прошу дать мне позволение танцевать как рабыне Аброгастеса, моего господина!

Аброгастес удивленно воззрился на рабыню.

— Да, господин, — повторила она. — Я ваша рабыня — больше, чем вы думаете.

— Хитроумная рабыня! — фыркнул Аброгастес.

Но едва ли он мог догадаться, что сделали с Гутой его цепи и клеймо.

Их глаза встретились, и Аброгастес нахмурился.

— Имей в виду, речь идет о твоей жизни, — предупредил он.

— Даже зная это, я не смею танцевать без позволения моего господина.

— Здесь их много! — ответил Аброгастес, указывая на гостей за столами.

— Да, господин.

— Ты поняла? Ты должны танцевать для всех них.

— Да, господин.

Все взгляды устремились на Гуту.

— Ты можешь танцевать, — произнес Аброгастес.

— Спасибо, господин, — ответила рабыня. Музыканты заиграли, и скованная страхом Гута, в глазах которой стояли слезы, начала танец — под враждебными и презрительными взглядами, среди тех, кто желал ей смерти.


Глава 7 | Король | Глава 9



Loading...