home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 11

Один из гостей громко вскрикнул и вскочил на ноги. Другой навалился на стол, его глаза налились кровью.

Сначала напевы Бейиры-II казались почему-то неуместными в зале с высокими потолками и отверстиями для выхода дыма, с грязным, усыпанным тростником полом, но вскоре все это забылось, и помещение казалось не менее подходящим, в качестве белого шатра, затерянного среди дюн, чем сотни других, — таверна на Иллирисе, свободной торговой планете, куда съезжались работорговцы и пираты, где можно было сделать неплохие покупки; публичный дом на опаленном солнцем Торусе, где нельзя было выйти на улицу, не надев защитные очки; отдаленная темница, где жены и дочери разжалованной знати в ожидании рабства проходили выучку; дом для рабынь на захолустном Гранике, где некоторые девочки-рабыни еще не знали о существовании мужчин, не понимали, что могут возбуждать их; или, предположим, величественный зал с колоннами и мраморным полом где-нибудь в глубине огромного дворца с башнями, принадлежащего суровому повелителю знойной страны, возвышающегося над тысячей лачуг, караван-сараев, окруженных со всех сторон гибельной безводной пустыней. Таким же подходящим стал казаться грубый зал алеманнов, прибежище дризриаков на планете, ныне укрытой от каменного ливня, от которого на небе играли сполохи и длинные светящиеся полосы, подобно следам от звериных когтей. Этот зал ничем не отличался от любого помещения, в котором находились рабыни и мужчины.

— Нет, нет! — сердито закричал мужчина. — Убить ее! Убить!

— Подожди, посмотрим! — убеждал его другой.

— Будь мужчиной! — кричал третий. Аброгастес со своей скамьи с острым любопытством наблюдал за происходящим.

Бывшие гражданки Империи дрожали и вскрикивали, удивленные тем, какой может оказаться женщина.

— Бедра жжет! — плакала одна.

— Я рабыня, рабыня! — почти кричала другая. На их крики оборачивались, но ненадолго, почти не обращая внимания.

Руки женщин скользили по обнаженной груди. Они тяжело дышали, чувствуя, как колотятся сердца. Кое-кто громко постанывал.

Надсмотрщики время от времени касались плетями плеч самых шумных рабынь, призывая их к молчанию, но даже не глядя в их сторону — они не могли отвести глаз от зрелища в центре зала.

Один из надсмотрщиков отсутствующим жестом опустил плеть, даже, видимо, не сознавая, что делает.

Это был совсем мальчишка, он никогда еще не видел ничего подобного.

Женщина быстро повернулась, как будто не в силах справиться с собой, и принялась целовать и лизать орудие наказания, повисшее рядом с ее плечом.

Но юноша ничего не замечал.

Не отрываясь, он смотрел в центр зала.

— Смотри, как она извивается! — воскликнули с другой стороны зала.

Внимание всех присутствующих, в том числе человекоподобных и рептилий, было приковано к полу. В то время как многие из них воспринимали только вибрацию воздуха, сам ритм и грация движений оказали на них некоторое влияние, как и на мужчин этой планеты, способных слышать и видеть, мужчин планеты, на которой чередовались ритмы и циклы, времена года, дни и ночи, приливы и отливы, дожди и зной, снега и ветры.

Теперь рабыня стояла на коленях рядом с массивным копьем, копьем клятвы, которое держали двое воинов. Женщина обняла копье, прижимаясь к нему всем телом, лаская своими маленькими ладонями, влажными губами и языком.

Будь на месте копья мужчина, он бы не сдержал крика, обезумев от наслаждения.

Затем женщина отодвинулась от копья, распростерлась на грязном полу и начала извиваться и принимать соблазнительные позы, напрягалась и вновь расслаблялась, поворачивалась на бок, стискивала свое тело руками, разбрасывала их в непереносимом экстазе, протягивала молящими и зовущими жестами.

— Позволь убить ее сейчас, великий Аброгастес! — кричал мужчина. — Позволь перерезать ей глотку!

— Это всегда успеется, — проворчал другой. Рабыня, должно быть, услышала их слова, ибо в ее стоне послышался ужас.

— Убей ее! — крикнул другой мужчина, тот, кто уже кинул дробинку на чашу смерти.

— Молчи! — перебил его сосед.

Рабыня благодарно взглянула на него, но мужчина фыркнул так презрительно, но она вновь сжалась в отчаянии и ужасе.

— Танцуй, танцуй, тварь! — вопили мужчины.

Она встала на колени перед копьем, в ярде от него, и медленно начала выгибаться назад, пока ее голова не коснулась грязного пола волосы разметались по нему. В этой позе она могла видеть Аброгастеса, сидящего сзади, на скамье между двумя колоннами. Застыв и выждав момент, рабыня под музыку выпрямилась, грациозно повернулась на коленях лицом к Аброгастесу и нагнулась вперед, вытянув руки по полу. Мужчины закричали от удовольствия, ибо это была обычная поза покорности. Опустившись на живот, рабыня извернулась так, что оказалась лицом к копью, и, как будто ей позволили поцеловать ноги хозяина, прижалась губами к полу перед копьем, а потом покрыла древко нежными поцелуями.

— Слава алеманнам! — закричали гости. — Слава алеманнам!

Рабыням часто приходилось исполнять подобные ритуалы, они считались весьма значительными.

Как уже упоминалось, до копья не позволяли дотрагиваться свободным женщинам, но покорность рабынь часто выражалась в обрядах с ним.

— Пусть вновь встанет на ноги! — потребовали гости.

Рабыня начала танцевать перед столами, перед каждым гостем, сначала с трогательной робостью, добиваясь их внимания и благосклонности. Но вскоре она заметила, что по каком-то причинам — либо под влиянием напевной, чувственной нездешней мелодии, которая могла бы захватить даже самых холодных и решительных из мужчин и побудила бы их разорвать одежду даже самых холодных свободных женщин, или же под впечатлением ее собственной красоты, драгоценной и чудесной, которую только теперь начала сознавать даже сама рабыня, или под воздействием танца, а может быть, всего вместе, — в глазах мужчин появилось жгучее любопытство, цвет и форму губ можно изменить, скажем, с помощью помады, — и тогда следует говорить об изменении женского естества, что в новом виде представляет собой более подчеркнутый стимул, который не встречается в природе, или, по крайней мере, в природе, лишенной свидетельств ухищрений. Это и есть «визуальное акцентирование». Косметика, украшения, одежда — все это в общем выполняет функции «визуального акцента».

Теперь рассмотрим более тонкие вопросы — искушения и обладания. Несомненно, даже примитивные предки людей претендовали на обладание своими самками с помощью грубых орудий и собственной силы, хотя вряд ли в то время существовали законы о собственности. В этом смысле, в смысле доминирования мужчин и подчинения женщин, обладания самками своего вида и пленницами других видов, рабство являлось естественным. Женщины, которые попытались бы уклониться от подобных отношений, не смогли бы рассчитывать на продолжение рода; таким образом, происходил естественный отбор доминирующих мужчин и подчиняющихся женщин как покорных, желанных служительниц. По мере развития общества эти отношения становились все более утонченными и сложными, к примеру, естественное рабство в некоторых его аспектах стало реализовываться только по праву купли-продажи. Таким образом, поскольку косметика, драгоценности и все прочее помогали женщинам обратить на себя внимание, служили визуальным акцентом их, делая более желанными и привлекательными, что также реализовывало их рабскую сущность в обстоятельствах сложной культуры, эмоциональном и познавательном смысле, постольку эмоциональные акценты позволяли считать женщин более желанными и привлекательными. Несомненно, в этом и состоит причина того, что рабыни были гораздо сексуальнее свободных женщин — само их рабство служило невероятно мощным стимулом. Прибавьте к этому знания рабыни, ее роль в обществе, то, что ей было положено иметь клеймо или опознавательный браслет и ошейник, то, 1 как ей следовало одеваться и вести себя. Учитывая, что все это в совокупности представляло собой стимулы, можно предположить, в чем состояла тайна сексуальной притягательности рабыни, почему она была такой желанной, почему ее привлекательность обладала сверхъестественной силой. Разумеется, стимулы имели воздействие не только на мужчин, но и на самих женщин. Женщина, которая чувствует в мужчинах своих хозяев, считает их сексуально притягательными, в тысячу раз более притягательными, чем они могут показаться свободной женщине. Рабство не только вызывает у рабынь живой интерес к противоположному полу, но и способствует их готовности услужить. Ошейник делает женщину не только рабыней своего хозяина, но и ее собственной страсти. Она жаждет оказаться на коленях и выражать преданность тысячами способов. Она жаждет любить, служить и отдаваться — она рабыня.

— Три кольца! — пронзительно кричал воин из племени алеманнов, называющегося дангарами.

— Пять! — подхватывал его сосед из племени терагар-борконов, «живущих у Длинной реки».

— Нет, нет! — сердито протестовал кто-то. — Смотрите на весы! Стрелка указывает на череп, на смерть!

— Ей уже ни к чему кольца! — добавлял его приятель.

— Будь у меня серое, свинцовое кольцо, я бы бросил его на чашу смерти! — воскликнул еще один из гостей.

Гута поспешила к этому гостю и упала на колени в нескольких футах перед его столом, а затем плавно, под музыку, подняла руки и стала делать движения телом, не вставая с коленей, умоляюще глядя на гостя. Тот не смог сдержать возглас. Гость попытался отвернуться, но тут же вновь уставился на рабыню свирепыми глазами. По его лицу струились слезы.

Гута подхватила свои черные роскошные волосы, рассыпала их по плечам и склонилась так, что волосы окутали ее. Потом робко, как будто повинуясь приказу, она раздвинула завесу волос и испуганно взглянула на гостя.

Тот вновь вскрикнул.

Увлекаемая мелодией, Гута обмотала пряди волос вокруг запястий и положила связанные руки на затылок. Проделав это не спеша, она взглянула на гостя испуганно и подавленно, сделала несколько беспомощных движений, как бы пытаясь освободиться от уз, но убеждаясь в бесполезности этих попыток.

— Интересно, сможешь ли ты теперь бросить дробинку? — спросил у гостя его сосед.

Гость глухо зарыдал и хватил по столу кулаками. Гута поднялась и принялась танцевать перед следующим гостем.

— За нее я готов наполнить рог изумрудами! — крикнул рослый воин из племени арамаров, союзников алеманнов.

— Даю тысячу рубинов! — вторил ему другой гость. Это был вессит, представитель «медного народа».

— Меняю ее на алмаз с Колхиса-III, — предлагал воин-бурон с Малой Сафы.

— Танцуй, танцуй, рабыня! — кричали гости.

— Да, господин! — успевала отвечать каждому Гута.

Гута не могла не сознавать воздействие своего танца на пирующих, и действительно, танец заворожил даже представителей совершенно далеких от людей видов существ. Как уже говорилось, некоторые представители этих видов содержали женщин-рабынь, используя их для различных целей.

Подозревая о своем влиянии, Гута постепенно стала ощущать надежду на то, что в своем молящем, бесстыдном танце она обретет шанс на спасение, что выбор между жизнью и смертью решится в пользу жизни, однако пока эта надежда была смутной и неясной, подвешенной на тончайшем волоске.

— Танцуй! — нетерпеливо выкрикнул очередной гость.

— Да, господин! — поспешно ответила она.

«Я могу остаться в живых, — билась в ее голове единственная мысль, — я буду жить!»

Она соблазнительно изогнулась перед гостем, видя, каким острым желанием загораются его глаза.

«У меня есть власть, — думала Гута, — настоящая власть рабыни!»

— Смотри-ка, она загордилась! — заметил кто-то. Это ужаснуло Гуту: ей слишком ясно напомнили о ее рабстве.

Она бросилась на грязный, усыпанный засохшим тростником пол, и принялась извиваться по нему, умоляюще поглядывая на гостей.

Каждым своим движением она уверяла, что ничуть не загордилась, что она слаба и беспомощна, и молит о милости.

Лежа ничком в грязи, она не смогла сдержать пронзительный крик. Ее бедра задрожали и невольно поднялись. Гута ерзала на полу, пытаясь приподняться на руках и пятках. Дрожь усилилась, и это изумило даже саму рабыню. Она перестала слушать музыку. На мгновение ужаснувшись своим чувствам, она повернулась на бок и поджала ноги к груди, пытаясь укрыться.

За столами засмеялись.

Бывшие гражданки Империи застонали, беспрерывно переминаясь на коленях. Многие из них покраснели и обхватили себя руками.

— Заканчивай танец! — приказал воин.

Но Гута не поднялась. Еле передвигаясь, ползком на животе, она подобралась к подножию помоста.

— Решим ее судьбу!

— Бросайте дробинки! — кричали гости.

— Пощадите, господин! — отчаянно зарыдала Гута, широко открыв глаза и проводя руками по бедрам.

Ее восклицание вызвало новый взрыв смеха.

— Смотрите на эту страстную рабыню! — громко сказал кто-то.

Гута беспомощно и умоляюще взглянула в ту сторону, откуда послышался голос.

— Господа, господа! — плакала одна из бывших гражданок Империи. — Мы ваши, сжальтесь над нами!

— Заткнись! — приказал надсмотрщик, яростно хлестнув женщину по плечам своей новой, крепкой плетью. Бывшая гражданка Империи съежилась, плача и стискивая ноги.

Остальные рабыни громко стонали, оглядываясь, в страхе ища мужчин, которые могли бы по одному слову Аброгастеса стать их хозяевами.

Несмотря на все усилия Гуты бедра мелко тряслись.

— Простите меня, господин! Пощадите, господин! — кричала она.

— Слушай музыку, рабыня, — сердито приказал ей один из музыкантов.

Аброгастес прищуренными глазами разглядывал Гуту, отлично зная, до чего может довести такую рабыню простое прикосновение.

— Слушай музыку! — повторил музыкант.

Несомненно, танцовщица в таверне или публичном доме могла быть жестоко наказана за такую оплошность.

Плеть была всегда под рукой, чтобы держать таких женщин в повиновении. Ее присутствие заставляло их сдерживаться до конца танца.

Потом женщин могли отослать к тем, для кого они предназначались.

Все знали, что женщины пустынного народа иногда падали в полутьме обитых шелком, освещенных лампами шатров, они падали с плачем, срывая покрывала, прикасаясь к своим ошейникам, извиваясь и умоляя хозяев о пощаде.

Это позволялось рабыням, если в шатрах не было гостей.

Но иногда даже в тавернах и публичных домах самые перепуганные и скованные женщины не могли сдержать себя. В конце концов, они были рабынями, их естественные наклонности усиливались. Опытные хозяева рекомендовали в таких случаях проявлять снисходительность и даже оказывать рабыням внимание.

В конечном итоге все зависело от самого хозяина.

— Танцуй! — строго приказал старший из музыкантов.

В непреодолимой агонии Гута подползла вплотную к помосту Аброгастеса и встала перед ним на колени, точно так, как делала перед копьем.

— Хорошо, — одобрительно произнес старший музыкант.

Гута медленно прогнулась назад, пока ее черные волосы не легли на пол, а затем медленно и грациозно начала подниматься. Ее тело и руки двигались под музыку, послушные ее ритму, беспомощно отвечающие на звуки, связанные с ними единой нитью, гибкие и плывущие в протяжных созвучьях, как шелк по ветру. Казалось, что тело рабыни порождено музыкой и живо только в ней, чувственной и напевной, протяжной и бессловесной, выражающей поток чувств и желаний, подобных отблеску пламени на медном сосуде, шороху шелка, перезвону колокольчиков на ножных браслетах.

— Хорошо, — вновь похвалил старший музыкант.

Гута склонилась вперед, как перед копьем, и трепеща легла головой в грязь, с протянутыми руками, выражая покорность Аброгастесу, а потом вытянулась на животе и поползла на помост.

— Лежать, — приказал Аброгастес взъерошенному, напрягшемуся псу у своей ноги.

Зверь покорился, однако его уши по-прежнему стояли торчком, а густая шерсть на загривке вздыбилась там, где под кожей узлом сходились мускулы.

Гута вползла на помост, склонила голову и принялась целовать и лизать сапоги Аброгастеса — точно так же, как лизала копье, которое двое воинов по-прежнему держали в центре зала.

Музыка внезапно оборвалась. Гута застыла, обхватив тонкими руками левый сапог Аброгастеса. Ее губы были отчаянно и покорно прижаты к сапогу.

Гута дрожала всем телом.

Меховой сапог Аброгастеса стал влажным от ее слез, мех на нем примялся от быстрых, усердных движений ее мягкого языка и губ.

Аброгастес поднялся и ногой сбросил Гуту с помоста.

Она упала боком на грязный пол и съежилась, подтянув ноги и прикрывая ими нежные округлости груди.

Ее дрожащее бедро касалось грязи.

Она рыдала. Больше она была не в силах сдерживаться.

— Смотрите на эту страстную рабыню! — вновь засмеялись мужчины.

Она слышала это, но в своей безудержной агонии ничего не могла поделать.

— Гордая Гута сбросила одежду свободы, — выкрикнул кто-то.

— И вместе с ней всю остальную одежду, — засмеялся другой гость.

— А теперь она лишилась гордости! Гута сжалась.

Она поняла, что женщина, которая смогла так танцевать перед мужчинами, уже не будет никем, кроме рабыни.

Она по-прежнему лежала в грязи, пытаясь прийти в себя.

— Осталось только лишить ее девственности, — добавил еще один гость.

— Да!

— Аброгастес! — кричали гости. — Решай, Аброгастес!

Но Аброгастес спустился с помоста, обойдя дрожащее тело рабыни, которая уже сыграла свою роль в его замысле.

— Вы хорошо пировали, вас достаточно развлекали? — обратился он к гостям.

— Да! — закричали и люди, и другие существа.

Послышался стук кубков о тяжелые доски столов.

— Разве могут что-нибудь значить немного еды, вина и какой-то танец ничтожной рабыни?

Мужчины переглянулись.

— Неужели вы думаете, что я позвал вас сюда ради пустых развлечений?

— Говори, Аброгастес! — крикнул воин.

— Смотрите на копье клятвы! — призвал Аброгастес, указывая на огромное копье в руках двух воинов.

В зале воцарилась тишина.

Аброгастес оглядел бывших гражданок Империи, стоящих на коленях перед столами, перепуганных и дрожащих.

Они отшатнулись, ибо после танца Гуты с новой силой осознали свое положение.

Первая из трех белокурых рабынь для показа, стоя на коленях, подняла руки с бедер, повернула их ладонями вверх и с мольбой протянула к Аброгастесу.

Другая, та, которую ударил надсмотрщик, когда она просила пощады у хозяев, умоляюще взглянула на него, но не осмелилась пошевелиться. Она слишком боялась плети своего нетерпеливого, горячего надсмотрщика. За нее говорили глаза.

Остальные женщины плотно стискивали колени и беспокойно ерзали.

— К копью, рабыни! — приказал Аброгастес хриплым голосом и взмахнул рукой.

Наученные примером Гуты женщины поспешно направились к огромному копью и с отчаянием, вызванным боязнью за собственную жизнь, а также возбужденные танцем, присутствием хозяев, своей уязвимостью, своим положением рабынь, принялись ласкать его, обнимать, прижиматься к нему телами и с умоляющими глазами целовать и лизать его.

Они толпились вокруг копья, стараясь дотянуться до него, становясь на колени и бросаясь на пол, отталкивая друг друга, чтобы коснуться копья, лизнуть и поцеловать его лишний раз, и каждая из женщин старалась сделать это как можно усерднее, нежнее и покорнее, чем другие.

— Смотрите, это женщины Империи! — провозгласил Аброгастес, указывая на толпу рабынь, борющихся за возможность выразить свою покорность копью.

Гости за столами одобрительно наблюдали за этой сценой.

— Разве они не пытаются ласкать его со всей нежностью? — спросил Аброгастес.

— Да, — отозвались сразу несколько гостей.

— Разве не стараются хорошо лизать и целовать копье?

— Да, — вновь сказали гости.

— Все они недурные самки, верно?

— Да! — послышался в ответ целый хор голосов.

— И вы согласны, что их можно как следует обучить? — допытывался Аброгастес.

Гости ответили ему согласным ревом.

— Довольно! — приказал Аброгастес, и надсмотрщики, которые выглядели встревоженными еще задолго до этого момента, отогнали женщин от копья и ударами плетей заставили их лечь на пол неподалеку от него.

— Братья, вы знаете, что люди из Империи презирают нас, — продолжал Аброгастес, — нас, повелителей звезд, презирают низкие и немощные, самодовольные ничтожества, надменные, богатые и высокомерные.

Гости беспокойно переглянулись.

— Что знают все эти люди, хвастающиеся своей культурой, утонченностью и роскошью, о трудностях, о боли и войнах, о сражениях и победах?

— Немного, господин, — вставил писец.

— Кто из них плыл в холодных, бурных черных водах, кто охотился на длинногривого льва, кто брел по снегу в месяц Игона, преследуя белого медведя, что шагал в самом пекле, с рюкзаком за спиной, тысячи миль до удаленной крепости, кто боролся с наводнениями, кто пересекал вброд бурлящие потоки, кто работал тяжелыми веслами, кто удерживал румпель речного судна, кто волок шесты для высоких шатров, кто жил один в лесу, встречал врагов на границах и одиноких шхерах, кто охотился на зверей и отбивался от них?

— Ни один из живущих в Империи, господин, — заверил писец.

— Они носят одежды из тонкого шелка и хлопка, а мы — домотканые рубища и звериные шкуры, — продолжал Аброгастес.

Гости напряженно молчали.

— Для кого существует на свете ягненок? — спросил Аброгастес.

— Для льва, господин, — ответил писец.

— А свинья?

— Для леопарда.

— А газель?

— Для викота.

— Для кого существуют рабыни?

— Для их хозяев, господин.

Бывшие гражданки Империи задрожали, лежа на грязном полу возле огромного копья.

— Империя обширна и богата, — с расстановкой произнес Аброгастес. — Ее протяженность и богатства безмерны.

— Империя неуязвима и вечна, — вставил кто-то из гостей.

— Была когда-то, — поправил Аброгастес. — А теперь Империи нет.

Гости переглянулись, ибо в существовании Империи никто не смел усомниться, как в существовании гор или звезд.

— Это верно, господин, — подтвердил писец.

— Империя уязвима? — неуверенно спросил кто-то.

— Давайте отправимся туда и вернемся на наши планеты с добычей, будем пировать и слушать легенды скальдов о наших подвигах! — предложил буйный на вид воин.

— А если Империя соберет войска и даже приготовится послать корабли за нами в погоню? — спросил Аброгастес.

— Пусть сначала найдут нас! — ответил воин, и гости возбужденно засмеялись.

— Неужели вы довольны жизнью хорьков и стервятников, ночных фильхенов, которые боязливо собирают объедки на дворцовых помойках?

— К чему ты говоришь об этом, могучий Аброгастес? — спросил дангар.

— Через стены можно перебраться, через реки — навести мосты, ворота можно разрушить, — проговорил Аброгастес.

Гости вновь переглянулись. Несмотря на всю ненависть к Империи, они боялись ее, либо как смутное, отдаленное присутствие у горизонта, опасное и пугающее, либо как явную и жуткую реальность, до которой могли внезапно дотронуться.

Гута лежала в грязи перед помостом.

Она постепенно начинала понимать, каким образом использовал ее Аброгастес — совершенно естественно, защищая собственные интересы, она в то же время оказала службу Аброгастесу, помогая ему объединить пирующих, дать им возможность выразить презрение олицетворению общей ненависти, — она невольно заставила их высказать гнев и недовольство любыми видами предательства и разрыва отношений, и таким образом она сама послужила намерениям Аброгастеса. Кроме того, важное значение имело ее обращение в рабство, превращение из священной девы, жрицы, в рабыню, объект общего желания, которую можно продать и купить на любом рынке. Несомненно, даже отвергая ее, Аброгастес демонстрировал рабыню как свое имущество. Очевидно, она помогла развлечь пирующих, как могла бы сделать это любая рабыня. Некоторые из присутствующих явно насладились ее танцем. Даже служение Гуты копью и ее танец имели свое значение. Она являла собой пример бывшим гражданкам Империи, показывая им, как следует вести себя по отношению к копью. Несомненно, ее танец дал им понять не только то, кто они такие, но и кем они стали. Многие стонали от беспомощного возбуждения и желания, некоторые вскрикивали. Всех рабынь желание заставляло ерзать и извиваться, некоторые едва понимали, что творится с ними. Ее танец подготовил рабынь для их служения. Теперь все они жаждали прикосновения хозяев. Несмотря на то, что в прошлом эти женщины были гражданками Империи, теперь они желали только ревностно служить. Они были готовы к этому даже сейчас, однако жизнь в рабстве кое-чему успела научить их.

— Империя уязвима, — кивнул Аброгастес. — Мы встречались с ее войсками на сотне планет, в тысяче крепостей и городов и побеждали их.

— Но это были пограничные войска, а не ауксилии. Пограничные войска — это не постоянные формирования, в них не служат настоящие воины, — возразил один из гостей.

— Даже вандалы, наши давние, ненавистные враги некогда держали в страхе Империю! — воскликнул Аброгастес.

— Но теперь они исчезли или рассеяны по множеству планет, они стали ничтожными изгнанниками на чужих планетах, некоторым даже приходится заниматься крестьянским трудом для Империи.

— Неужели алеманны хуже вандалов? — громогласно спросил Аброгастес.

— Нет! — сердито возразили гости.

Гута лежала на полу, маленькая, всеми забытая, обхватив свое тело руками. Она была так ошеломлена происходящим — своим танцем, своими ощущениями и состоянием — что едва осмеливалась пошевелиться. Никогда еще она не чувствовала себя такой живой, такой перепуганной, готовой открыто выразить свои чувства. Ей казалось, что она неожиданно познала себя в совершенстве, обнаружила то, что давно подозревала — что природа предопределила ей стать женщиной. Она испытывала ошеломляющее желание угождать и служить. Она желала делать это всю жизнь и принадлежать хозяину.

Она по-прежнему лежала на грязному полу зала, скорчившаяся и обнаженная.

Хозяева сами решали, надо ли одеваться рабыням, но если их одевали, то только в длинные ленты или открытые туники, чтобы женщины не забывали, кто они такие, чтобы их прелести казались более притягательными, чтобы в ней оставались намеки, чтобы одежду можно было сорвать, если этого пожелает хозяин.

Но на Гуте не было даже ошейника. Как ей хотелось иметь ошейник, или ножной браслет, или кольцо, или цепь — хоть что-нибудь, что могло бы подтвердить ее положение, дать ей понять, чего рабыня может ждать и на что надеяться.

К ней вновь начало возвращаться чувство голода. Ее так и не накормили, не желая зря тратить еду, поскольку оставалось неясным, будет ли она жива на следующее утро.

Она жаждала почувствовать надежность цепей.

Почему бы не надеть на нее цепи хотя бы на одну ночь?

На ее теле не было ни лоскутка.

На левом бедре Гуты, высоко, почти у талии, виднелось распространенное клеймо — крохотная роза рабства, одна из обычных меток, признанных среди торговцев. Клеймо ей поставили вскоре после отлета с Тенгутаксихай. Гута ждала в ряду нескольких рабынь, ее так же заковали в цепи, закрепив ногу неподвижно. Она кричала, билась в цепях, выворачивая запястья, которые были связаны в течение нескольких часов, а потом увидела, как дымится клеймо на ее коже, и в тот же момент осознала, что теперь ее будут признавать за рабыню во множестве галактик. Она надеялась, что ее заклеймит сам Аброгастес, но он не удостоил рабыню такой чести. Клеймо ставил кузнец в темном, испачканном кожаном фартуке, который точными движениями выхватывал клейма из жаровни, где за ними следили подручные кузнеца. Гуту держали на обычной цепи, как и всех других. Работа совершалась неспешно, обыденно и методично, как будто ее выполнял механизм. Она удивлялась, неужели кузнец и все остальные не понимают, что они делают, какое абсолютное и невероятное превращение они творят одним движением руки, прижимая к коже бедра раскаленное клеймо? Можно подумать, что они клеймят скот. Затем она поняла, что кузнец действительно делает это — рабыни были всего лишь клейменым скотом. Будучи свободной, она презирала рабынь, считала их ничтожными, и вот теперь оказалась одной из них.

Аброгастес приказал заклеймить ее, но не стал делать этого сам. Он препоручил это дело кузнецу и его подручным. Впоследствии Аброгастес даже не подошел к ней. Вместе с другими рабынями Гуте приходилось убирать его жилище.

Клеймо осталось на коже, свидетельствуя о том, что она рабыня. Оно давало Гуте надежду, что ее пощадят.

Сегодня ее могут бросить псам, которые сторожат лагерь.

— Они считают, — продолжал Аброгастес, обращаясь к пирующим, переводя злобные глаза с одного гостя на другого, — что мы слабы, что мы их боимся. Неужели ты слаб, Граник? А ты, Антон?

— Нет! — в один голос ответили они.

— А ты, Ингельд? — спросил Аброгастес.

— Нет, господин.

— Гротгар?

— Нет, отец! — свирепо воскликнул Гротгар.

— Генза? Оркон?

— Нет, господин, — ответили воины.

— Так кто здесь боится Империю? — вопросил Аброгастес.

— Империя сильна, — задумчиво проговорил один из воинов.

— Ты боишься ее? — настойчиво спросил Аброгастес.

— Нет, господин! — решительно отозвался воин.

— В Империи уверены, что мы не будем сражаться, что мы боимся! Они считают нас трусами! — блестя глазами, почти кричал Аброгастес.

— Они ошибаются, господин, — отозвался писец.

— Так они и вправду ошибаются? — обратился Аброгастес к гостям.

— Да, господин! — хором отозвались гости.

— Империя сильна, — вновь повторил один из нерешительных гостей.

— Империя, — усмехнулся Аброгастес, — немощна!

— Что, господин?

— Она немощна! — повторил Аброгастес. Затем он повернулся и, не обращая внимания на распростертую Гуту, вернулся на помост, где встал перед скамьей.

— У вас есть соглядатаи, господин? — спросил воин.

— Да, — кивнул Аброгастес.

— Пусть принесут кольца! — возвестил писец. Гости зашевелились, многие встревоженно заворчали.

Отвергнутая и испуганная Гута, не знающая, что будет с ней, лежала перед помостом. Ее еще сильнее встревожило то, что Аброгастес даже не взглянул в ее сторону, не ударил ее ногой, но еще больше она боялась, что в любой момент, по любой незначительной прихоти внимание гостей вновь будет обращено на нее.

«Наденьте на меня цепи, — еле слышно шептала она, — наденьте цепи!»

Аброгастес опустился на скамью между деревянных колонн.

«Мне нужны цепи, — не переставая, думала Гута. — Прикажите заковать меня, чтобы я не могла бежать, наденьте браслеты на руки и ноги, ошейник на шею, если вы захотите, чтобы я не могла спастись, чтобы я была в безопасности и знала, что буду жить по крайней мере еще одну ночь! Прикажите заковать меня, господин. Я умоляю об этом!»

— Я долго и много размышлял обо всем этом, — объявил Аброгастес.

— Отец, неужели обязательно приносить кольца? — вдруг спросил Ингельд.

— Сейчас самое время принести их, — возразил Аброгастес.

— Самое время? — удивился его сын.

— Да, — решительно отозвался Аброгастес.

— Время пришло! — подхватил Гротгар и ударил обоими кулаками по столу.

— Но Империя вечна! — возразил воин.

— Пусть будет вечной, — усмехнулся Аброгастес.

— Не понимаю…

Из боковой двери появились двое мужчин, несущих сундук с кольцами, окованный стальными полосами.

— Кольца, господин, — объявил оруженосец, стоящий слева от Аброгастеса с мечом своего господина в руке.

Гута умоляюще взглянула на одного из музыкантов, по-прежнему сидящих слева от помоста. Она не могла понять выражение его лица. Гута вздрогнула. Как приказали, она выразила в танце свои тайные мечты, свои секретные мысли, желания, саму себя, свое рабство, то, кто она такая. Она танцевала, как рабыня — бесстыдно и открыто, выражая себя до глубины души, беспомощно повергая себя на милость суровых повелителей. Она танцевала для Аброгастеса, как его беспомощная, смущенная, уязвимая и возбужденная рабыня. Что еще она могла сделать? Разве она могла еще что-нибудь отдать? Она потеряла все. Но он ногой сбросил ее с помоста, и, казалось, совершенно позабыл о ней.

Пришло время важных решений, а она была всего лишь недостойной, ничтожной рабыней.

Она пошевелилась и приподнялась на руках, глядя на весы, стрелка которых упорно склонялась к левой половине полукруглой шкалы, к черепу, указывающему, что больший вес в этот момент лежит на чаше смерти.

Неужели они забыли о ней и оставили все так, как есть? Значит, скоро за ней придут, схватят за руки и вытащат из зала, чтобы бросить псам?

Она вновь легла на пол и задрожала.

— Есть ли среди вас тот, кто никогда в жизни не мечтал о богатстве? — спросил Аброгастес.

Мужчины с усмешками переглянулись.

— Оно ждет нас, — продолжал Аброгастес. — Надо только набраться смелости взять это богатство! Империя похожа на морскую раковину — снаружи она твердая, но как только мы пробьем скорлупу, а я уверен, что мы в силах сделать это, то нас ничто не остановит, пока мы не достигнем сокровищниц и дворцов, не принесем свои цепи в сердце самой Телнарии!

— У них тысячи кораблей, много оружия, — возразил воин.

— У нас тоже есть корабли, и будет еще больше, если мы объединимся. Среди нас есть скрытые враги Империи. Множество планет с развитой, утонченной техникой помогут нам построить корабли, обеспечат нас оружием и боеприпасами.

— И вы решились так открыто заявить об этом? — изумился другой воин.

— Иначе я не пригласил бы вас сюда.

— Здесь много народу, господин, — заметил воин.

— Мы сильны, — добавил другой.

— Империя угнетает множество планет, — сказал третий. — Они будут рады избавиться от нее.

— Пришло время нанести удар, — провозгласил Аброгастес.

— Но что захотят эти планеты от нас, если мы примем на себя риск и выполним их работу?

— Мы сами решим, как с ними поступить, — ответил Аброгастес.

— Значит, мы сделаем то, что захотим? — спросил Ингельд.

— Да.

— И эти планеты будут розданы нашим союзникам?

— Будут розданы миллиарды планет — смелым, верным, преданным, тем, кто хорошо послужил своим господам.

— Империя вечна, — дрогнувшим голосом повторял воин.

— Пусть будет вечной или нет, какая в этом разница, — ответил Аброгастес. — Это дом, в который мы можем войти, если пожелаем. Неужели вы думаете, что Империю, если уж она существует, заботит то, кто ее хозяин? Разве не ясно, что внутри нее власть менялась тысячи раз — с помощью убийств и отравлений, неожиданных смертей, интриг, захватов дворцов, с помощью мятежей и гражданских войн ее долгой истории? Разве вы не понимаете, что если есть трон, надо, чтобы был и сидящий на нем!

— Но мы не жители Империи, — возразил воин.

— Тем лучше, — кивнул Аброгастес. — У нас свежая и горячая кровь. Мы молоды, и от нас пышет жаром нашей молодости. Мы вошли в силу недавно, поэтому мы более тщеславны, смелы, решительны. Я не успокоюсь, пока не въеду на своем коне в тронный зал Телнарии и не омою свой кинжал кровью императора!

— Осторожнее, господин! — закричали сразу несколько воинов.

— Нет, я не сошел с ума, — усмехнулся Аброгастес. — Все, что нам требуется — это смелость.

— Мы всего-навсего воины…

— Да, но именно воины стояли у истоков любой династии, — возразил Аброгастес и поднялся на ноги.

Гости громко ахнули, ибо в эту минуту писец вытянул из сундука позади помоста длинную пурпурную императорскую мантию, отделанную белым мехом полярного медведя.

Писец набросил мантию на плечи Аброгастеса.

Аброгастес сам застегнул большую золотую застежку.

Мантия была выкроена из двух полотнищ и спадала до пола, оставляя руки свободными. Под ней можно было спрятать меч.

— Вы все сможете носить такую одежду! — воскликнул Аброгастес.

Гости радостно переглянулись.

— Раздайте кольца, — приказал Аброгастес. Мужчины, которые принесли кольца в окованном стальными полосами сундуке, начали раздавать их.

Кольца были большими, позолоченными, такие обычно носили на предплечье или запястье.

Гости отшатывались, боясь принять их.

— Не бойтесь, братья! — воскликнул Аброгастес. — Смотрите, я не прошу вас встать передо мной на колени и принять кольца из моих рук. Это подарки пирующим, сделанные по моей воле. Те, кто принял кольца от меня, понимает, что это значит, и многие из вас, как я уверен, принимали кольца от других. Я не прошу вас отречься от союзников. Мы все братья, кольца — просто подарки. Они не накладывают обязательств.

— Спасибо, господин! — крикнул воин.

Кольца были быстро розданы, но некоторые из гостей неохотно приняли их.

Принятие такого подарка было серьезным вопросом.

Аброгастес отлично знал, какие последствия могут теперь возникнуть для многих племен, несмотря на то, что формально эти сложности могли быть отвергнуты.

Аброгастес вернулся на свое место.

— Принесите дары! — объявил он.

Мужчины поспешили выйти и вернулись с богатыми дарами, которые вытаскивали из сундуков — Для того, чтобы тащить некоторые из них, понадобилось бы не меньше четырех мужчин. Здесь была богатая одежда, искусно вытканная материя, атлас и бархат для свободных женщин и тонкие, сильно просвечивающие шелка для рабынь; здесь же были драгоценности разных видов, золотая проволока, броши, пряжки, наконечники, монеты, блюда, сосуды, подсвечники, светильники, мечи, кинжалы, браслеты, ожерелья и многое другое. Все эти вещи сваливали на столы. Гости расхватывали подарки, уносили их на свои места, увешивали себя драгоценностями, затыкали кинжалы за пояса.

Аброгастес удовлетворенно наблюдал за этим.

Он видел, как охотно, даже с ликованием гости принимают его дары.

Кроме того, он был повелителем могущественного, самого большого и воинственного племени дризриаков из народа алеманнов. Подарки от него сильно отличались от подарков какого-нибудь захудалого вождя.

Пока раздавали дары, Аброгастес подозвал главного надсмотрщика в блестящем камзоле и тихо сказал ему что-то.

Надсмотрщик направился к рабыням, которые все еще лежали на полу возле копья, и оглушительными ударами хлыста начал поднимать на четвереньки троих из них и сгонять вместе, хлопая по спинам и бедрам. Рабыни были поставлены перед помостом, слева от скамьи Аброгастеса. Это были три блондинки, которые еще на «Аларии» служили рабынями для показа, для украшения варварского двора, являясь знаком богатства и власти сурового повелителя одного из могущественных, безжалостных народов, где было таким распространенным полное подчинение рабынь хозяевам. По знаку Аброгастеса надсмотрщик надел цепи на ноги и на руки этих женщин и прицепил их к кольцу, ввинченному в помост.

Это событие прошло незамеченным для гостей за столами, которые хвалились и спорили из-за своих даров.

— Здесь много, хватит на всех! — кричал мужчина, раздающий дары Аброгастеса.

Старшая из рабынь для показа смотрела на Аброгастеса со страхом и надеждой. Она прижала руку в наручнике ко рту, робко поглядывая поверх нее на повелителя.

Волна ненависти и ревности прошла по хрупкому, округленному телу Гуты, она опустила голову и застонала в отчаянии.

На ней самой не было даже ошейника.

Пес, лежащий справа от Аброгастеса, не спускал с нее зеленых, горящих глаз.

Гута знала, что одного слова Аброгастеса хватит, чтобы пес бросился на нее и разорвал на куски, пачкая морду кровью.

Гута перевела взгляд на весы и на стрелку, указывающую, что большая тяжесть лежит на чаше смерти.

Она вздрогнула и прижалась правой щекой к полу, к сломанным стеблям и листьям тростника.

Как она завидовала рабыням для показа в их цепях!

По крайней мере, их сочли достойными, чтобы оставить в живых и даже заковать в цепи.

— Смотрите! — прогремел Аброгастес, поднимаясь со скамьи, и широким жестом указал на дверь, откуда появились мужчины, несущие продолговатые футляры.

— Что это, господин? — спросил воин-бурон с планеты Малая Сафа.

— Смотри! — рассмеялся Аброгастес. Футляры были открыты сразу несколькими парами рук, едва не сорвавших замки.

Гости вскрикнули. Внутри футляров лежали телнарианские винтовки.

Такое оружие было редкостью даже в пограничных войсках Империи, многие из которых, ввиду истощения ресурсов миллиарды лет назад, унизились до примитивного оружия, едва пригодного для поддержания мира с неразвитыми народами. Стрелы для луков можно было использовать по многу раз, и пограничным войскам часто приходилось собирать их на поле, в то время как воины окружали их поднятыми щитами. С другой стороны, магазин винтовки можно было разрядить всего один. Сожженный галлон топлива тоже был потерян навсегда. Раз взорвавшаяся бомба делала свою работу и исчезала. Иначе говоря, в те времена винтовка могла быть достойна богатой, щедрой планеты, только что обнаруженной, с запасами минералов и плодородной почвой. Ресурсы, которые когда-то беспечно считались бесконечными, использовались для того, чтобы наводить ужас на планеты и уничтожать их, и через миллиарды лет эти ресурсы оказались исчерпанными, а те, которые еще оставались на некоторых планетах, были недоступными для большинства целей. Неудивительно, что распространенные металлы, из которых можно было выковать лезвия, и дерево — ресурс, который, к счастью, восстанавливался, — все чаще использовали для изготовления луков и стрел, и те появлялись в разномастных арсеналах миллиона планет.

— Осторожнее, — засмеялся Аброгастес, когда гости с радостью схватились за драгоценное оружие, — с ними надо учиться обращаться!

— Не нажимай на этот крючок, — предостерегающе сказал один из наиболее цивилизованных гостей, второй бурон, своему соседу слева, возбужденному от любопытства.

— Они заряжены, — предупредил мужчина, который раздавал винтовки.

— Но в каждой всего один заряд, — разочарованно произнес воин, разглядывая пружинный загрузочный механизм.

— Снаружи вас ждут и будут розданы тысячи зарядов для каждой винтовки, — заверил Аброгастес.

Гости радостно переглянулись.

Такого оружия всего с пятью зарядами было бы достаточно для завоевания целого города. Один заряд мог пробить стену здания.

— Но это еще не все — у нас есть корабли с более мощным оружием, — продолжал Аброгастес.

— С таким оружием мы можем бросить вызов даже Империи! — радостно воскликнул один из гостей.

— Нет, с таким оружием мы гораздо сильнее Империи! — возразил Аброгастес.

— Мы можем напасть на нее сразу со всех сторон!

— Империей правят слабые и нерешительные люди, — заявил Аброгастес. — Мы же тверды и сильны. Они всем довольны — мы бедны и голодны. Империя и все ее богатства самой природой предназначены тем, кто достаточно силен, чтобы завладеть ими!

— Да! Да! — вопили гости. Крышки столов отзывались гулом.. Аброгастес указал на рабынь, бывших гражданок Империи.

— В кучу! — приказал он хрипло.

Женщины быстро встали на четвереньки и под ударами плетей надсмотрщиков сбились вместе.

— Еще ближе! — приказал Аброгастес.

Наконец женщины, более пятидесяти которых прислуживало за длинными столами зала, кроме Гуты и трех рабынь для показа, были согнаны в плачущую, позвякивающую колокольчиками кучу. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, на крохотном пространстве, где едва могли пошевельнуться.

— Смотрите, какие у них пышные груди, узкие талии, широкие бедра, — провозгласил Аброгастес. — Разве они не красивы?

— Да! — закричало несколько голосов.

— На их шеях — ошейники рабынь, на ногах браслеты.

— Да! — откликнулись гости со смехом.

— Так кто же они? — спросил Аброгастес.

— Рабыни! — ответили гости.

Аброгастес подал знак одному из мужчин, который еще держал винтовку, и тот с поднятым оружием быстро обошел сбившихся в кучу женщин. Огонь из дула винтовки образовал у самых колен женщин широкую полыхающую полосу. Когда пламя угасло, на его месте осталась щель в полу, окружающая женщин, более ярда глубиной, еще дымящаяся и блестящая от расплавленных камешков. Женщины завизжали, тела у многих из них покраснели от пламени, колени обгорели. Женщины зашевелились, стараясь прижаться к друг другу еще теснее. Колокольчики на их ногах жалобно звенели.

Аброгастес повернулся к старшей из рабынь дл показа, прикованной справа, у подножия помоста.

— Кому вы принадлежите, вы все? — спросил он, указывая на нее и двух других рабынь для показа, а! потом охватывая взмахом руки плачущее стадо рабынь, окруженных дымящимся кольцом, прорезанным в полу выстрелом винтовки.

— Вам, господин! — заплакала рабыня.

— Кому вы все принадлежите? — вновь спросил он, более угрожающим тоном.

— Мы принадлежим нашим повелителям-варварам, господин!

— И это справедливо?

— Да, господин!

— Для чего вы живете? — спросил Аброгастес.

— Чтобы служить нашим господам с немедленным, беспрекословным повиновением и совершенством!

— Да! — разразились криками гости, вновь заколотив кулаками по столам.

— Ничтожества из Империи презирают нас, — произнес Аброгастес, обращаясь к гостям. — Они называют нас псами!

Гости яростно завопили.

— А они, — Аброгастес указал на женщин, сбившихся в кучу возле копья и трех белокурых рабынь для показа, прикованных справа от него, пренебрегая только лежащей Гутой, — они все были знатными женщинами Империи!

Послышался смех.

— Они называют нас псами, — продолжал Аброгастес, — но их знатные женщины — всего лишь ничтожнейшие из наших сук!

— Да! — отозвались гости.

— Как вы думаете, мы найдем им применение? — поинтересовался Аброгастес.

— Да!

— Да, Аброгастес!

— Да, господин!

Аброгастес в пурпурной императорской мантии, отделанной мехом полярного медведя, оглядел столы — воинов, охотников, правителей.

— Братья, — произнес он, — многие из вас встревожились, видя, как в зал принесли копье клятвы. И это понятно. Его принесли сюда сегодня только для того, чтобы вы запомнили это.

— Нет, отец, — попытался возразить Гротгар.

— Многие из вас неохотно приняли кольца, хотя сегодня они были только знаками дружбы и признания, гостеприимства и доброй воли. Ваше нежелание тоже можно понять. Мы враждовали между собой так долго, ссорились так часто, что вполне можно было ожидать подозрений. Но разве не наша разобщенность и наши раздоры — одно из самых могущественных оружий Империи, мощнее даже ее кораблей и пушек? Каким ужасным ей покажется тот момент, когда мы стали братьями! Вместе мы превосходим войска Империи в тысячи раз. Она сильна только до тех пор, пока мы слабы, пока мы разобщены, не едины, пока мы пренебрегаем нашими вождями и королями, а не стараемся стать одним племенем или народом, оставаясь тысячей племен и народов с одной и той же целью — завоевать Телнарию. За столами было тихо.

— Сегодня я пригласил вас сюда, чтобы мы и подумали о наших врагах, об Империи, и решили, трусы мы или воины. Долгое время я сам только крался у границ богатых планет. Слишком долго я, мой народ и вы только облизывались, глядя на сочные пастбища и плодородные черные поля. Я видел перед собой новые планеты. Будущее зовет меня и вас, и я отвечу ему. Не знаю, ответите ли вы вместе со мной. Завтра я узнаю об этом.

Гости переглянулись.

— Сегодня, — продолжал Аброгастес, — мы пировали, а завтра днем, когда вы выспитесь и из ваших голов исчезнет хмель от брора, никто не сможет обвинить меня в обмане, в том, что я хитростью заставил вас принести неразумные клятвы, опьянив вас вином и подарками. Завтра, на вершине горы Крагона, на ее разбитых молнией, опаленных камнях я и те, кто последует за мной, принесут клятву кольцом и копьем — отомстить Империи и сделать ее богатство нашим. Мы будем клясться нашим братством, отмщением и войной.

— Через двадцать дней каменный ливень закончится, — произнес кто-то.

— И тогда львиные корабли выйдут на свободу, — добавил второй воин.

— Придется о многом позаботиться, — размышлял Ингельд.

— Но кто же будет вождем этого союза? — вспомнил Фаррикс, вождь народа терагаров, или борконов. Борконы были третьим по величине племенем народа алеманнов. Вторым считались дангары. В племени борконов было несколько ветвей, самыми многочисленными из них были лидинианские, или прибрежные борконы.

— Тот, кого поднимут на щитах, — ответил Аброгастес.

— Но только как повелителя войны, — уточнил Фаррикс.

— Да, он будет вождем на назначенное время, — добавил рослый воин из племени аратаров созвездия Мегагон.

— Еще посмотрим! — запальчиво ответил Гротгар.

Двое мужчин вскочили, но тут же снова сели на скамьи, сдерживаемые своими соседями.

— Сейчас я оставлю вас, если вы захотите продолжать пир, — произнес Аброгастес.

— А что будет с этими суками? — произнес кто-то.

— А, я и забыл про них, — ответил Аброгастес.

Послышался звон колокольчиков, когда бывшие гражданки Империи, сбившиеся на маленьком островке, окруженном глубокой канавой, задрожали — они были всего лишь обнаженными рабынями в ошейниках.

— Разыграйте их в кости, — засмеялся Аброгастес.

Как только он произнес это, мужчины, принесшие кольца, принялись раздавать кости по столам. Еще кто-то очертил на полу круг диаметром около трех футов, перед большим кругом, в котором столпились женщины. Другой потянулся, схватил одну из женщин за руку, бесцеремонно проволок ее через канаву и поставил на ноги в маленьком кругу. Удерживая ее за запястья, он запрокинул руки рабыни за голову и заставил ее повернуться. По доскам стола загремели кости.

— А что будет вот с этой? — вдруг спросил один из гостей, указывая на сжавшуюся Гуту.

— Пусть ее разорвет пес! — предложил другой.

Те, у кого выпало больше очков в первом круге, вновь бросили кости. Это продолжалось до тех пор, пока среди играющих не оставался один победитель.

— Двадцать! — крикнул гость.

— Двадцать два! — с радостью перебил другой. Стоя на помосте, Аброгастес с усмешкой наблюдал за гостями.

— Так что будет с этой сукой Гутой? — не отступал гость.

Вскоре первая из рабынь была выиграна. Надсмотрщик поставил ее на четвереньки и с помощью хлыста погнал к новому хозяину. Женщина вскрикнула, ибо этим хозяином оказалось насекомоподобное существо.

— Быстрее в круг, ты! — прикрикнул другой надсмотрщик второй гражданке Империи, и она с плачем перебралась через канавку и вступила в маленький круг. Кости вновь заплясали по широким доскам столов.

— Встань прямее! — командовал надсмотрщик. — Повернись!

— Не выходи за пределы круга без разрешения, или ты умрешь, — пригрозил другой.

— Дайте мне перерезать горло этой подстрекательнице Гуте! — не унимался ретивый гость.

— Не смей, — возражал ему другой.

Вторая рабыня, бывшая знатная женщина Империи, которая теперь ничем не отличалась от других: от любой деревенской девчонки, пойманной во время охоты, от беглой должницы, предназначенной для публичных домов, от рабыни-судомойки, грязнолицей беспризорницы, чьи дни беззаботного существования неожиданно кончились по распоряжению местных властей и которую продали в рабство, — эта рабыня досталась Гранику, рыло которого покрылось капельками пота. Рабыню загнали под его стол и там привязали за шею к одной из ножек, среди золотых вещиц и другого имущества, рядом с массивными, сильными когтистыми лапами хозяина. А Граник уже вновь высыпал кости своей огромной лапой, борясь за другую женщину, брюнетку, которую на четвереньках ввели в круг. Затем вывели еще одну женщину, колокольчики на ногах которой непрерывно звенели, и поставили ее в соблазнительной позе в круг как очередной приз в игре.

— Гуту! — звал один из гостей.

— Гуту сюда! — орал другой. Казалось, Аброгастес не слышит их.

Между столами пробирался еще один гость с двойным боевым топором.

— Посмотри на весы, могущественный Аброгастес! — кричал он. — Они указывают на смерть!

Он приставил топор к шее Гуты, и она затряслась, почувствовав его холодное, острое лезвие.

— Я твой двоюродный брат, благородный Аброгастес, — проговорил гость. — Не отдавай ее псам! Сначала отдай мне — я разрублю ее на куски, начав с левой щиколотки!

— Нет! — запротестовал второй гость, положив руку на рукоятку меча.

— Она хорошо танцевала, — напомнил третий.

— Она подстрекала к предательству! — орал гость. Он и прежде напоминал о вине рабыни, которую бы никто не посмел оспаривать.

— Убить ее! — подхватил другой.

— Но у нее хорошее тело, — заметил один из более цивилизованных гостей.

— Я знаю торги, на которых за нее недурно заплатят, — произнес купец Канглу из Обонта, который совершил ряд перелетов, подвергая себя и свои корабли значительному риску при встрече с имперскими патрулями, и доставил с планеты Дакир через нейтральный Обонт телнарианские винтовки.

— Убить ее! — повторил тот, что кричал прежде.

— Я дам за нее рубин, настоящий глорион! — посулил один из гостей. Такие рубины достигали размера с мужской кулак.

Сердце Гуты заколотилось: ее оценили, притом довольно высоко!

— Убить ее! Перерезать ей горло! — вопил Самый рьяный из гостей.

Брюнетку, стоящую в круге, выиграл один из гостей — это оказался человек, и женщина поспешила к нему на четвереньках. Еще одну рабыню ввели в круг под перезвон колокольчиков, поставив в позу.

— Смерть — слишком легкое наказание для нее! — кричал гость. — Пусть будет рабыней!

— Рабство! В рабство ее! — поддержали мужчины.

— Пусть побудет рабыней!

— Надень на нее ошейник, Аброгастес! — советовали гости.

— Продай ее!

«Неужели эти мужчины так глупы — они считают, что для женщины рабство страшнее смерти, — думала Гута. — Неужели они так мало знают женщин? Разве эти наивные дурни не понимают, почему из женщин получаются такие великолепные рабыни?»

— Убить ее, перерезать горло!

— Продать на торгах!

Гута вжалась всем телом в грязный пол, с ужасом вслушиваясь в доносящиеся отовсюду крики.

По закону она уже была рабыней.

Но она только сейчас начала понимать вкус цепей, хлыста и покорности, подчинения господину. Она начала чувствовать, что значит находиться под надзором в самом полном смысле этого слова, со всей опасностью и радостью. В ее сознании уже начали совершаться глубинные изменения. Еще в юности, во время зарождающейся зрелости, пробуждения инстинктов и интуиции, она смутно сознавала, что движет ею, какие генетические приготовления, латентные реакции, ожидаемые долгое время определяют стимулы и биологические предназначения. Она жаждала принадлежать жестокому хозяину, которому были бы решительно и бесповоротно подчинены ее желание и красота. Еще будучи пугливой девушкой, она невольно ждала появления могущественного хозяина из своих снов, человека, для которого она стала бы всего лишь усердной, страстной рабыней. Она начала понимать, что означает полная свобода чувств, что значит быть сексуально свободной, беспомощной и одержимой, какой не может стать женщина, не знающая вкуса приказаний. Позади нее женщин разыгрывали в кости.

— Вот так! — воскликнул человек, назвавший себя братом Аброгастеса и вонзил топор в грязь на расстоянии не больше дюйма от левой щиколотки Гуты.

Она взвизгнула и жалобно взглянула на Аброгастеса.

Но Аброгастес, казалось, ничего не заметил.

Еще одну женщину ввели в круг, поставили на колени, и надсмотрщик, обмотав вокруг руки ее волосы, оттянул голову женщины назад.

Теперь она стояла в подходящей позе.

Отовсюду стали называть выпавшие числа.

— Она красива, господин, — заметил писец.

— Да, — согласился Аброгастес.

— Господин! — опять позвал его брат.

— Что будет с Гутой? — добавил другой.

— Бросим ее псам! — предложил третий.

— Продай ее, — настаивал еще один гость, потряхивая мешком монет. Но разве не был богат каждый из сидящих за столами? Разве сам Аброгастес не доказал это?

— Продай ее на торгах!

— Продай тому, кто предложит больше всех!

— Убей! Убей ее! — протестовали гости.

Гута тряслась от ужаса, по ее щекам струились слезы.

Женщина, стоящая в круге, обезумела от страха. Она внезапно поднялась на ноги.

— Не смей выходить из круга, или ты умрешь! — заявил надсмотрщик, и женщина вновь опустилась на колени. Вскоре ее розыгрыш был закончен.

— Гута! Гута! — кричали хором несколько гостей, пытаясь привлечь внимание Аброгастеса.

— Нет, нет, не надо! — закричала женщина в круге, но ее тут же заставили лечь на живот, а новый хозяин, склонившись над ней, связал ей руки за спиной. Когда он поднялся, связанная рабыня быстро прижалась губами к его ногам.

Другую женщину уже вводили в круг.

— Положи руки на затылок и прогнись, — приказал ей надсмотрщик. — А теперь положи руки на бедра и раздвинь колени.

Женщина испуганно подчинилась приказу.

— Давай, шевелись, — приказал стоящий у круга мужчина.

— Нет, нет, господин! — вскрикнула женщина.

— Живее! Вот так, теперь ты двигаешься, как рабыня перед мужчинами. Вряд ли ты об этом забудешь.

— Нет, господин, — покраснев, сказала женщина, зная, что после таких движений она уже не сможет быть никем другим, кроме рабыни.

— Сука! — крикнула одна из рабынь в большом круге.

— Да, да, — заплакала рабыня. — Я сука, я рабыня, и я не могу быть никем другим!

— Я тоже рабыня! — кричала женщина в большом круге.

— И я!

— Возьмите меня! — звала третья. — Пусть меня разыграют!

— Я сгораю от желания, — плакала женщина в маленьком круге.

— Да! да! И я! — хором кричали остальные рабыни.

Многие протягивали руки, добиваясь, чтобы их выбрали первыми, но надсмотрщик вытащил из круга ту, что кричала «сука!»

— Вы ничего не добьетесь от меня. — проговорила она, оказавшись в круге. — Я буду стоять неподвижно.

— Ты забыла про хлыст? — осведомился надсмотрщик, показывая руку с зажатым хлыстом.

— Нет, господин! — испуганно вскрикнула женщина. — Прошу вас, не надо!

— Неужели эта маленькая гордячка будет наказана? — притворно удивился один из гостей.

— Пусть покажет, на что она способна!

— Развлекай их, — приказал женщине надсмотрщик.

— Нет, прошу вас! — рыдала она. Свистнул хлыст.

Мужчины засмеялись при виде отчаянных попыток красавицы привлечь их внимание.

— И это все? — удивился надсмотрщик, вновь взмахнув плетью. — Еще!

Гости хохотали.

— Похоже, следующий удар придется прямо по тебе, — заметил надсмотрщик.

— Нет, нет, господин! — плакала рабыня. Схватив левую руку рабыни, надсмотрщик заломил ее за спину, так, что женщина вскрикнула.

За столами послышался смех — в нем звучала не только грубость, но и подлинный интерес.

Надсмотрщик осторожно и неожиданно дотронулся до тела женщины концом хлыста. Гордая красавица превратилась в униженную, пунцовую от стыда рабыню.

— Твое тело предало твой рот, — заметил мужчина.

— Да, господин.

— Рабыне непозволительно лгать.

— Да, господин.

— Неужели ты в самом деле считаешь себя не такой, как все? — продолжал спрашивать он.

— Нет, господин.

— Ты думаешь, рабыня может быть неподвижной?

— Нет, господин! Пусть меня побыстрее разыграют, господин!

— Рабыням запрещено быть равнодушными, — наставительно произнес надсмотрщик.

— Да, господин! — подтвердила рабыня.

Ее вскоре выиграли. Быстро и охотно она поползла к новому хозяину.

В круг ввели еще одну женщину.

— Подожди, Аброгастес! — воскликнул Фаррикс из племени борконов и встал.

Женщина в круге слегка пошатнулась. Кости перестали стучать по столам.

Аброгастес повернулся к Фарриксу, ибо тот был вождем, к тому же стоял на ногах.

— Надо бросить дробинки, — усмехаясь, предложил Фаррикс.

— Осторожнее, отец, — шепнул Ингельд.

Аброгастес не подал виду, что услышал предостережение Ингельда — того самого Ингельда, который думал только о себе.

Гута, лежащая в грязи перед помостом, сжалась, чувствуя, что теперь ее судьба уже не зависит от вопросов вины или справедливости, от ее красоты или недостатка привлекательности как рабыни. Теперь она зависела от тонких политических вопросов, от положений и званий, состязаний воли и маневров силы.

— Конечно, — любезно отозвался Аброгастес.

Она знала, что Аброгастес презирает и ненавидит ее за участие в мятеже ортунгов, но подозревала, что он, тот, кто так тревожил и возбуждал ее, считает ее привлекательной. В самом деле, не раз, глядя в его глаза, Гута замечала острое, даже яростное желание совершить жестокое насилие над ней. Она не надеялась завоевать его любовь, на что надеется почти каждая рабыня, но мечтала через годы самоотверженного служения и преданности получить хотя бы частицу его недоступного внимания.

— Куда бросит свою дробинку Аброгастес, повелитель дризриаков? — спросил Фаррикс.

— Принеси ее в жертву, отец, — прошептал Ингельд.

— А куда бросит свою дробинку Фаррикс? — вопросом отозвался Аброгастес.

— Разве она недостойна ошейника? — удивился боркон.

— В самом деле, она недурна, — добавил его сосед.

Рука Фаррикса потянулась к кинжалу, но он удержался, сделав вид, что просто случайно передвинул ее.

— Действительно, я совсем забыл об этой безделице, — равнодушно проговорил Аброгастес и кивнул писцу.

— Бросайте дробинки! — объявил писец.

Гута встала на колени и повернулась к весам, чтобы видеть, как решится ее судьба.

— Смерть предательнице! — кричали гости.

— Пусть живет, — возражали другие.

Гости позабыли о рабынях, ждущих в круге, даже той, что стояла отдельно от них на коленях. По одному они начали подходить к подносу с дробинками, и каждый либо с криком одобрения, либо недовольства или просто со смехом бросал свою дробинку, маленький, но тяжелый шарик, на выбранную чашу весов.

Гута едва удерживалась на коленях.

— Выпрямись и подними голову, — приказал ей подоспевший надсмотрщик. — Положи скрещенные, будто связанные руки на затылок.

Гута изо всех сил старалась принять позу. Дробинки стукались о дно чаш.

Чаша смерти наполнялась быстрее.

— Смотрите на ту, что когда-то была гордой Гутой! — засмеялся один из гостей.

— Смотрите на эту рабыню!

— Она вся трясется! — добавил третий.

— Она даже не может стоять на коленях!

— Свяжите ей руки на затылке, — приказал Аброгастес. — Принесите повязку на глаза и привязь.

Все его приказы были исполнены, чтобы рабыня могла принять лучшую позу, только теперь ее руки были связаны на затылке, глаза закрывал сложенный шарф, а шею обвивала крепкая веревка, оба конца которой держали два стоящих рядом надсмотрщика. Длинные концы веревок они обмотали вокруг кулаков.

Гута стонала.

Невидимые ей дробинки продолжали сыпаться на дно чаш.

Теперь она уже не могла упасть на пол — ее держали веревки.

— Ты видишь чаши, отец, — произнес Ингельд, — откажись от нее.

— Какое мне до нее дело? — пожал плечами Аброгастес.

— Откажись от нее, — повторил Ингельд.

— Нет! — взревел Гротгар, поднялся и бросил свою дробинку на чашу жизни.

— Смотри, куда бросает свою дробинку Гротгар, — указал Аброгастес сыну.

— Он не замечает ничего, кроме красивой фигуры рабыни, — возразил Ингельд.

— Куда бросить дробинку мне? — обратился Аброгастес к писцу.

— Вы можете бросить ее туда, куда пожелаете, господин, — ответил писец.

— Куда мне бросить дробинку? — повернулся Аброгастес к своему оруженосцу с тяжелым мечом в ножнах на левом плече.

— Я буду защищать моего повелителя до самой смерти, — ответил оруженосец, — каким бы ни было его решение.

Гротгар сел на место, бросив угрюмый взгляд на Ингельда.

— Гротгар глуп, — заметил Ингельд, — он думает только о своих лошадях и ловчих соколах.

— И похоже, о рабынях, — добавил кто-то из гостей.

— Да, — фыркнул Ингельд, — и о рабынях. Дробинки продолжали падать на чаши.

Гута дрожала. Слезы струились из ее глаз, увлажняя повязку и оставляя блестящие ручейки на щеках.

Воины, купцы и посланники проходили мимо весов.

— Хорошо еще, что дело происходит на пиру, — произнес кто-то.

Гута подняла голову. Она сжалась, как будто могла видеть через плотную ткань повязки. Ее маленькие запястья беспомощно дернулись в тугих веревках.

— А теперь она опять клонится к смерти, — воскликнул кто-то.

В зале стояла тишина, глаза всех гостей были устремлены на весы.

Мимо весов проходил ряд гостей, и каждый бросал дробинку на выбранную чашу.

— Снимите с нее повязку, — приказал Аброгастес.

Повязку сняли, и Гута увидела, что стрелка весов дрожит посредине шкалы.

— Похоже, ты многим понравилась, сучка, — произнес кто-то.

— Она хорошо танцевала, — добавил другой голос.

— Думаю, из нее получится отличная рабыня, — заметил третий.

— Дробинки бросили еще не все, — спокойно произнес Фаррикс и взглянул на Ингельда.

Ингельд перевел глаза на Аброгастеса, затем подошел к весам и бросил дробинку.

— На чашу жизни! — закричал кто-то.

Аброгастес спустился с помоста и подошел к весам. Их чашки были доверху нагружены дробинками.

— Стрелка указывает на ошейник, — в тишине проговорил кто-то.

На одном конце шкалы был изображен череп, на другом — ошейник рабыни. Аброгастес взял дробинку.

— Вспомни про Ортога и ортунга, вспомни о расколе народа и предательстве, — отчетливо проговорил Фаррикс.

— Я помню об этом, — отозвался Аброгастес.

— Так куда же ты бросишь свою дробинку, могущественный Аброгастес? — нетерпеливо спросил Фаррикс.

— Куда пожелаю, — ответил тот.

В зале воцарилась тишина.

Небрежным движением Аброгастес опустил дробинку на чашу жизни.

Его выбор вызвал одобрительные крики гостей.

— Оруженосец! — подозвал Аброгастес. Оруженосец подошел к нему.

— Дай меч.

Оружие было вынуто из ножен и вложено в его руку.

Аброгастес бросил тяжелый меч на чашу жизни, и она резко опустилась. Дробинки посыпались с чаш. Чаша жизни теперь находилась у самого пола, цепочка, связывающая чаши, натянулась до предела.

— А куда бросишь свою дробинку ты, благородный Фаррикс? — поинтересовался Аброгастес.

— На чашу жизни, конечно, — ответил Фаррикс и положил дробинку на уже и так отяжелевшую чашу жизни. — Слава алеманнам! — провозгласил он.

— Слава алеманнам! — отозвался Аброгастес.

Надсмотрщики, которые держали веревки Гуты, позволили ей опуститься на землю.

— Продолжайте свои игры, друзья и братья, — разрешил Аброгастес, подняв руку.

— На колени, рабыня, — приказал надсмотрщик женщине, стоящей в маленьком кругу.

Вновь послышались восклицания: «сорок!» «сорок шесть!»

Аброгастес взглянул на Гуту, потерявшую сознание.

— Снимите с нее веревки, оставьте руки связанными и приведите в чувства, — сказал он. — Принеси обычный ошейник для нее, — обратился он к одному из слуг.

Кости звонко стукались о доски столов. Еще одна рабыня была выиграна.

Одну за другой их вводили в круг, заставляя перебираться сюда с островка в центре зала под громкий перезвон колокольчиков на ногах.

Бесчувственную и связанную Гуту облили ледяной водой. Она закашлялась, пытаясь высвободить руки, и дико взглянула на Аброгастеса, лежа на земляном полу, от воды превратившемся в жидкую грязь.

Аброгастес взял свой меч с чаши весов и отдал оруженосцу. Затем он повернулся к Гуте. В зале позади него игра была в разгаре.

— Наденьте на нее ошейник, — приказал Аброгастес.

Один из мужчин склонился над рабыней и надел на ее шею ошейник. Ошейник был простым и легким, он плотно охватывал шею и запирался сзади на замок.

— Теперь, когда она получила ошейник, бросьте ей кусок мяса, — сказал Аброгастес.

— Ложись на живот, рабыня, — приказал мужчина. Гута легла на живот, мясо бросили в грязь перед ее лицом.

Она поспешно схватила мясо своими маленькими, ровными зубами, оторвала от него кусок и принялась жевать.

Старшая из трех рабынь для показа и две ее белокурых спутницы, прикованные цепями у помоста, испуганно воззрились на Гуту. Их обычно кормили из мисок, поставив на четвереньки. Это был один из способов напомнить женщинам, что они рабыни.

В зале выиграли еще одну женщину, в круг ввели следующую.

Внимание всех гостей было приковано к игре. Граник выиграл себе уже вторую рабыню, и она, подобно первой, была привязана под его столом.

Гута с жадностью доела мясо, но больше ей ничего не дали.

Она умоляюще взглянула на надсмотрщика.

— Мы обязаны заботиться о твоей фигуре, — наставительно произнес он.

— Нельзя ли дать мне воды, господин? — попросила она.

— Тебе уже дали воду.

Гута наклонилась и начала лакать воду с пола, смешанную с грязью.

Ей никогда не приходилось пить таким образом, пока она была священной девой и жрицей.

Ингельд наблюдал за ней. Он обратил внимание на изящно округленные бедра рабыни.

Гости выиграли очередную женщину и приготовились разыгрывать следующую.

— Теперь мой господин пойдет отдыхать? — спросил писец.

— Да, — кивнул Аброгастес.

Двое телохранителей поднялись с мест, чтобы вместе с оруженосцем проводить Аброгастеса из зала.

Аброгастес указал на Гуту одному из надсмотрщиков.

— Пусть ее вымоют, причешут и дадут обычную одежду рабынь. Приведите ее сегодня ночью ко мне.

Гута перепуганно и благодарно взглянула на своего господина.

— Можешь встать на колени, — мягко сказал надсмотрщик.

Гута поднялась, без позволения подползла к Аброгастесу и прижалась головой к его ногам. Он сделал вид, что ничего не замечает.

— Вот эту, — произнес он, указывая на старшую из трех рабынь для показа, — приготовьте и приведите сегодня ко мне.

— Господин! — радостно вскрикнула блондинка, протягивая к нему свои маленькие руки так, как позволяли ей цепи.

— Господин! — крикнула Гута, разочарованно и протестующе поднимая голову. — Разве-«е меня вы приказали привести к себе?

— Нет, меня! — перебила блондинка.

— Меня! — крикнула Гута.

— Я люблю вас, господин! — настойчиво повторяла блондинка.

— Я люблю вас, господин! — пыталась перекричать ее Гута.

— Это правда? — обратился Аброгастес к Гуте, взглянув на нее сверху вниз.

— Да, господин, — прошептала она, опустив голову.

— Ограниченно и осторожно, как любят свободные женщины?

— Нет, господин!

— Всей глубокой и страстной любовью рабыни?

— Да, господин! — поспешно ответила она.

— Я возбуждаюсь при одном взгляде на вас, господин, — произнесла блондинка, и ее спутницы вздохнули.

Разве осмелилась бы она открыто заявить об этом, если бы не была рабыней?

Ее спутницы покраснели и потупились. Они тоже были рабынями, им тоже приходилось стоять на коленях перед своими господами. Их тела тщательно осматривали, за ложь их жестоко наказывали.

— А ты, рабыня? — обратился Аброгастес к Гуте.

— Да, господин, — прошептала она. — Много раз, стоило мне только взглянуть на вас, я приходила в экстаз.

Аброгастес оглядел ее.

— Хотя вы не удостоили меня ни единым прикосновением, вы завоевали меня, и теперь я ваша…

— Прежде, чем я встретила такого мужчину, как вы, господин, — перебила ее блондинка, — я знала только мужчин Империи. Я даже не подозревала о существовании таких, как вы — мужчин, перед которыми женщина становится покорной и услужливой рабыней.

— Сегодня ты разделишь со мной ложе, — сказал Аброгастес блондинке, — а ты, — повернулся он к Гуте, — будешь прислуживать нам.

— А как же мои желания, господин? — спросила Гута.

— Ты еще даже не знаешь, что такое желание, — возразил Аброгастес.

— Да, господин, — упавшим голосом ответила Гута.

Аброгастес повернулся к гостям.

— Продолжайте развлекаться, — сказал он, — для вас приготовлено еще четыре сотни рабынь. Хотя они и не знатные женщины, но обученные и умелые гражданки Империи, и будут служить вам так, как любым другим хозяевам — на ложе, у очага, в кладовых и погребах. Их раздадут тем, кому не достанутся рабыни в зале.

Его заявление вызвало бурные крики.

Мужчины разыгрывали между собой только что полученные от Аброгастеса подарки, за исключением винтовок.

Один из гостей, ведущий за собой двух связанных, нагруженных подарками рабынь, проходил мимо Аброгастеса, направляясь в свое жилище.

— Слава Аброгастесу! — крикнул он.

— Побей их, чтобы они поняли, кто они такие, а потом насладись ими, — подсказал Аброгастес.

— Да, благородный Аброгастес, — кивнул гость. — Слава Аброгастесу!

Надсмотрщик освободил трех рабынь для показа, передал старшую из них другому мужчине, и тот увел ее — несомненно, туда, где уже была приготовлена большая деревянная кадка горячей воды.

Когда Аброгастес уже покидал зал, боркон Фаррикс, стоящий у двери, обратился к нему:

— Слава алеманнам!

— Слава алеманнам! — ответил Аброгастес и прошел мимо, волоча за собой пурпурную мантию, отделанную мехом полярного медведя. За Аброгастесом шли писец и оруженосец.

— Вставай, сучка, — обратился надсмотрщик к Гуте.

— Да, господин.

— Тебя можно поздравить — сегодня ты уцелела.

— Спасибо, господин, — откликнулась рабыня.

Она вздрогнула, когда надсмотрщик бесцеремонно коснулся ее.

— Похоже, тебя оставят в живых.

— Да, господин.

— По крайней мере, до утра.

Гута задрожала.

— Дризриаки бросают негодных рабынь псам.

— Я постараюсь быть хорошей рабыней, — возразила Гута.

— Посмотрим, — усмехнулся надсмотрщик.

— Да, господин.

Гуту уже выводили из зала, когда на ее пути встал Ингельд.

Быстро, как и положено было делать перед свободным мужчиной, она опустилась на колени. Она держала голову опущенной, не осмеливаясь смотреть в глаза свободному мужчине.

— Если ты идешь босиком, в одежде рабыни в покои благородного господина, то должна помыться и причесаться, — заметил Ингельд.

— Да, господин.

Ингельда Гута боялась еще больше, чем Аброгастеса.

— Ты любишь своего господина?

— Да, господин! — воскликнула Гута.

— Ты будешь любить каждого, чей хлыст прикажет тебе делать это, — произнес Ингельд.

— Да, господин, — прошептала Гута.

— Уведите рабыню.


Глава 10 | Король | Глава 12



Loading...