home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 10

Аэропорт Ла Гардия скрывался под снегом, однако посадочная полоса была чисто убрана, и посадка прошла гладко.

“Командир самолета, экипаж и тридцать три тысячи акционеров Северо-Американской авиакомпании благодарят вас за полет на нашем лайнере”, – произнес голос в динамиках. Алекс закрыл томик избранных стихов Дилана Томаса, отметив закладкой место, где остановился. Книгу пламенного валлийца он положил в сумку. В последнее время, после многих лет изучения русской поэзии, он заново открывал для себя творчество английских и американских мастеров романтической школы. Талант Томаса, жизнь которого завершилась столь трагическим образом, буквально загипнотизировал его, а одно из стихотворений напомнило о матери: “Мертвы влюбленные, но их жива любовь, и смерть вовек се не победит”.

Клаудия, одетая в светлый вышитый полушубок из овчины, в белые джинсы и сапожки на высоких тонких каблуках, ждала его у входа в здание аэропорта. Привстав на цыпочки, она махала ему рукой, и один из пассажиров, обгоняя Алекса, завистливо пробормотал:

– Почему это некоторым достается все самое лучшее!..

– Боже мой, я все время забываю, насколько ты красива, – прошептал Алекс, обнимая ее.

– Где уж тебе помнить, – поддела Клаудия. – Красотки из Провиденса небось не давали тебе прохода!

Она крепко поцеловала его, затем схватила за руку и потащила за собой.

– Идем! – сказала она, и на ее левой щеке появилась крошечная, нежная ямочка. Рукой она поправила свои пышные черные волосы. С неба снова посыпался снег, и крупные снежинки расцветали на ее волосах словно маргаритки.

– Возьмем такси, я плачу! – объявила она не терпящим возражений тоном.

Уже сидя в салоне автомобиля, Алекс хотел поинтересоваться, чем вызвана эта внезапная щедрость, однако Клаудия сама засыпала его вопросами. Останется ли он в Провиденсе после того, как получит докторскую степень? Может быть, он хочет остаться преподавать в Университете Брауна? Как насчет Колумбийского университета? Остается ли в силе приглашение из Стэнфордского университета? Алекс ответил, что нет, оставаться в Брауне он не хочет, не хочет и преподавать в Колумбийском университете. Что касается Стэнфорда, то их предложение остается в силе, но все будет зависеть от одной вещи.

– От какой? – спросила Клаудия.

– От тебя, – напрямик ответил Алекс.

Похоже, Клаудия ждала этого вопроса. Устроившись поудобнее на сиденье, она словно горностаевую мантию накинула на плечи свой полушубок и принялась рассказывать о своих приключениях, не переводя дыхания и не давая ему вставить ни слова. За последние три недели она обзвонила абсолютно все фирмы, занимающиеся моделированием одежды, и везде получила отказ. Никто не пригласил ее на собеседование, никого не интересовали ни ее анкетные данные, ни наброски, ни ее диплом художника-дизайнера. Везде ей отвечали, что сейчас все штатные вакансии заполнены и что, напротив, в настоящее время они вынуждены даже проводить увольнения. “Нет, – говорили ей, – благодарим вас, мисс Беневенто, однако мы не нуждаемся в новых дизайнерах одежды. Те работники, что у нас есть, вполне нас устраивают. Еще раз спасибо. Просьба не звонить больше и не рассчитывать на наш звонок”.

Бородатый водитель такси на переднем сиденье сочувственно покачал головой. Похоже, что неудачи Клаудии всерьез расстроили его.

А Алекс не мог оторвать глаз от своей Клаудии. Она так увлеклась рассказом, сопровождая его энергичными, выразительными жестами рук и мимикой. Ее живость была заразительна. Рассказывая Алексу о своих попытках, она подражала голосам, которые отвечали ей по телефону, копируя французский акцент, итальянские интонации или протяжный южный выговор. Слово в слово передавая ему отрицательные ответы, которые ей пришлось выслушать, она делала равнодушно-презрительное лицо, а глаза ее метали молнии.

Она не оставляла своих попыток, но никто, совсем никто не нуждался в ее услугах. Однако – в любой истории, которую рассказывала Клаудия, всегда было это “однако”, многозначительное и торжествующее – однако в конце концов она сказала себе: “Basta! Хватит! Ты молода, Клаудия, ты талантлива... ”

– То есть нет, – спохватилась она, – что я говорю! Не просто талантлива, а уникальна, и к тому же – недурна собой. Довольно стоять на кухне своего дома в Бруклине и, держась за материнскую юбку, уговаривать по телефону этих надутых индюков. Так может поступать толстая, старая и уродливая баба. “Ступай к ним, – сказала я себе, – и покажи им, что ты можешь!”

Алекс искоса посмотрел на нее, любуясь ею, отчасти заинтригованный се рассказом. Она вела себя как типичная итальянская девушка во второразрядных голливудских фильмах. Он подозревал, что Клаудия нарочно подражает им, чтобы развлечь его. Она была слишком умна и образованна и вряд ли думала так же, как говорила. Просто с Клаудией никогда нельзя было быть ни в чем уверенным.

Клаудия между тем продолжала рассказывать. Приняв решение, она отправилась завоевывать Манхэттен, вооруженная анкетами и набросками летней коллекции.

– Я показывала их тебе в Нью-Хэйвене, помнишь? Алекс кивнул. Он все прекрасно помнил, однако теперь у него появилась причина для беспокойства. Водитель такси был настолько заворожен Клаудией и ее рассказом, что смотрел в основном не на заснеженную дорогу, а на нее, кивая головой, сочувственно вздыхая, цокая языком в знак сопереживания ее трудностям и бросая на нее долгие взгляды.

Чтобы сократить свое длинное повествование, Клаудия сказала, что стареющие церберы, с ненавистью уставившись на нее у Халстона, Анны Кляйн и Олега Кассини, заявили ей, что без договоренности с ними она не сделает и шага, и выставили ее. В конце концов она попала к Гавермаеру, и так случилось, что она выходила из лифта как раз в тот момент, когда сам мистер Гавермаер намеревался в него войти. По словам Клаудии он оказался замечательным пожилым джентльменом, вовсе не таким, каким описывают его в газетах злобные критики.

– Я взяла его за рукав и не выпустила до тех пор, пока он не выслушал мою маленькую речь. Догадайся, Алекс, что было потом?

– Он взял тебя на работу, – предположил Алекс неуверенно.

– Как ты догадался?

– Браво! – воскликнул, торжествуя, водитель. Алекс наклонился вперед и попросил новообретенного поклонника Клаудии почаще поглядывать на дорогу. Одновременно он обратил внимание на то, что машина мчится по каким-то незнакомым улицам. Мелькнула вывеска с надписью “Сорок девятая улица”.

– Это что за черт? – воскликнул он, обращаясь к водителю. – Это же не Бруклин. Куда мы едем?

Негромкий смех Клаудии заставил его обернуться к ней. Ее глаза озорно сверкали в полутьме салона.

– Не бойся, профессор, – улыбнулась она. – Спокойнее.

Алекс вздохнул.

– Мне следовало догадаться, что это твои проделки. Что ты наговорила водителю?

Такси уже свернуло на Парк-авеню и плавно затормозило. Швейцар в парадной форме и при всех регалиях предупредительно распахнул перед ними дверцу.

– Рады приветствовать вас в “Уолдорф-Астории”, мисс. Добро пожаловать, сэр.

Таинственно улыбаясь, Клаудия с достоинством ступила на мраморные ступеньки роскошного отеля и пересекла шикарный вестибюль, выдержанный в бело-голубых тонах. На нее оборачивались, и Клаудии, похоже, это нравилось. Пожилой джентльмен в бархатном смокинге, сидевший под старинными вычурными часами, привстал со своего места и улыбнулся Клаудии.

Алекс следовал за ней со своей дорожной сумкой в руках, одновременно сбитый с толку и зачарованный. Невольно он подумал о том, что каждая минута в обществе Клаудии становится для него волшебным приключением, еще одним откровением и уроком в познании радостей жизни. Конечно же, его Клаудия была уникальной девушкой.

– Тридцать первый, – шепнула Клаудия с заговорщическим видом одетому в ливрею лифтеру и подмигнула. Все время, пока лифт поднимался наверх, бедняга неуверенно переступал с ноги на ногу по застеленному ковром полу и теребил пуговицы, по всей видимости, борясь с желанием немедленно вызвать кого-то из службы безопасности гостиницы.

Когда лифт выгрузил их на нужном этаже, Клаудия взяла Алекса за руку, подвела к высоким двойным дверям и отперла замок. Отбрасывая со лба прядь волос, она сказала:

– Добро пожаловать в мою скромную обитель! С этими словами она отступила в сторону, давая Алексу возможность войти первым.

При виде роскошного номера-люкс Алекс растерялся. Освещенные мягким светом апартаменты были обставлены дорогой мебелью светло-серого и теплого сливового Цвета. Оклеенные бежевыми обоями стены были украшены цветными акварелями и карандашными набросками с изображением парижских достопримечательностей – Сакре-Кёра, Триумфальной арки, запруженных гуляющими Елисейских полей. Гостиная напоминала собой выставку изысканной мебели конца девятнадцатого – начала двадцатого столетия. Крышка письменного стола у окна, освещенного настольной лампой с желтым абажуром, была сделана из зеленоватого итальянского мрамора. Алексу особенно понравилась висевшая над ним акварель. На ней была изображена баржа на Сене, которая проходила под мостом, а на заднем плане виднелись очертания собора Парижской богоматери. Под ногами слегка пружинил мягкий ковер нежно-бежевых тонов, а рядом с дверью стояли две вазы восточной работы. На круглом журнальном столике, расположенном между двумя старомодными креслами с мягкими подлокотниками, были аппетитно разложены на подносе самые разнообразные бугерброды-канапе и лежала перевязанная хрустящей золотой ленточкой коробка “Годивы” – любимого шоколада Алекса. Из серебряного ведерка со льдом выглядывала бутылка шампанского.

– Как раз вовремя, – заметила Клаудия, беспечно швыряя свой полушубок на диван и хватая с подноса бутерброд с лососиной.

– Клаудия, – сказал Алекс, все еще держа в руках свою сумку. – Мне нужно позвонить Нине.

– Я уже позвонила ей, – ответила Клаудия, нежно целуя его в щеку. – И сказала, что ты не вернешься домой раньше завтрашнего утра.

Она откусила бутерброд и в восторге зажмурилась.

– Божественно! – выдохнула она. – Не нальешь ли мне шампанского, любимый?

– С радостью, – ответил Алекс, сражаясь с пробкой, – если ты только объяснишь мне, что все это значит.

Пробка с громким хлопком вырвалась у него из рук, ударилась в потолок и отлетела на сиденье нежно-лилового кресла. Алекс смахнул с рукава пену и потянулся за узкими бокалами.

Клаудия с наслаждением опустилась в глубокое кресло и вытянула ноги.

– Сегодня я получила свои первые деньги, Алекс. Мы празднуем мою первую зарплату и грядущее появление на небосклоне науки доктора философии Алекса Гордона.

– Бог ты мой, Клаудия, должно быть, ты истратила все свои деньги, чтобы оплатить одну ночь в “Уолдорфе”?

Клаудия нахмурилась, что-то подсчитывая в уме.

– Да, пожалуй, – легко согласилась она. Затем Клаудия снова повеселела, и на ее щеке опять появилась задорная ямочка.

– Ну и что с того? Это мои деньги, и я трачу их как хочу. На свою первую зарплату я купила нам воспоминания, воспоминания о ночи, проведенной в вихре наслаждений. Займемся любовью, красавчик?

Она замолчала, а когда заговорила снова, голос ее звучал тише и мягче.

– Или ты можешь предложить что-нибудь получше, Алессандро?

Он смотрел, как она спит, лежа на спине на широкой двуспальной кровати. Голова ее покоилась на согнутом локте, а мягкие черты лица были скрыты массой рассыпавшихся черных волос. Вторая рука Клаудии, вытянутая вдоль тела, казалась такой тонкой и слабой.

В спальне было очень тихо и уютно. За окном открывалась строгая панорама Нью-Йорка, темное небо было рассечено иззубренным силуэтом Крайслер Билдинг. Несколько ярко освещенных окон одиноко мерцали во мраке. Алекс снова перевел взгляд на обнаженное тело Клаудии и прислушался к ее тихому дыханию.

Он подумал о том, что его судьба была выкована тремя женщинами: Тоней Гордон, чья кровь текла в его жилах, Ниной, которая воспитала его и научила любить Россию – свою далекую родину, и Клаудией, сумевшей рассеять его одиночество. Это она открыла ему, что в жизни есть место радости и удовольствиям, а не только бесконечной череде лозунгов и красных флагов в руках безликих толп, мрачно шагающих к мифическому светлому будущему.

Алекс знал, что Нина недолюбливает Клаудию, считая, что она похитила у нее его любовь. Может быть, она обвиняла Клаудию и в тех переменах, что произошли в его политическом мировоззрении.

Алекс любил Нину все так же сильно, хотя ее фанатическая приверженность коммунистическим богам уже давно воздвигла между ними труднопреодолимую преграду. Всякий раз, когда Алекс оказывался дома, ему приходилось сражаться с Ниной, обсуждая политику Москвы. Его прежнее восхищение Советским Союзом давно улетучилось, а к Брежневу он относился как к циничному деспоту, который сжал в стальном кулаке прекрасную страну и ее великий народ.

Он больше не был маленьким русским мальчиком, затерянным в чужой стране. Алекс давно уже считал себя американцем, и его живо интересовали такие важные проблемы, как война во Вьетнаме и борьба за равные права, которая отчасти подпитывалась его юношескими мечтами о социальной справедливости. Однако основные его интересы лежали в области учебы.

Глубокое знание России, ее истории и общества давали ему ряд преимуществ перед остальными студентами. Он был лучшим на кафедре советологии за всю историю Университета Брауна и без труда добивался стипендий и наград. Его разочарование в коммунистических идеалах превратило Алекса из безоговорочного сторонника и обожателя Советской России в ее строгого и беспристрастного критика. Статья о борьбе за власть в Кремле, написанная им для студенческого журнала, была перепечатана несколькими американскими газетами, и о нем заговорили как о “талантливом исследователе из Брауна”.

Несмотря на все это, ему так и не удалось получить визу на въезд в СССР. Несколько месяцев назад двадцать два бывших выпускника университета обратились в советское консульство с просьбой о выдаче им виз для участия в программе обмена студентами и аспирантами. Все, кроме Алекса Гордона, получили разрешения.

Клаудия слегка пошевелилась, и ее рука легла ему на бедро. “Слава богу, что у меня есть Клаудия”, – подумал Алекс. Хорошенькая, бойкая девчонка превратилась в очаровательную молодую девушку. Через год после того, как они познакомились, Клаудия закончила школу и блистала на выпускном балу как настоящая королева. Гордые родители отправили ее в Хартфордский университет в Коннектикуте. Каждый уик-энд они проводили вместе или у него в Провиденсе, или в какой-нибудь пустынной деревенской гостинице.

Они исследовали дремучие леса и дикие скалы Новой Англии, разъезжали по проселочным дорогам и отыскивали древние постоялые дворы и уединённые кемпинги. Если они оставались в городе, то отправлялись в кино или на ночную дискотеку, так как Клаудия обожала танцы. Поначалу ее семья не одобряла их встречи, потому что братья Клаудии были очень дружны с ее прежним ухажером, но в конце концов приняла Алекса. Беневенто-мать, правда, еще некоторое время предпринимала отчаянные попытки образумить свою непокорную дочь, однако вскоре и она сдалась и оставила ее в покое. Клаудия была слишком независимой, и теперь семье, которая баловала и потакала ее капризам на протяжении долгих восемнадцати лет, трудно было держать ее в узде. Им ничего не удалось сделать, чтобы отговорить ее от дружбы с Алексом.

Теперь этот замечательный период в их жизни подошел к концу. В университете Клаудия специализировалась в области живописи и дизайна и теперь по окончании курса возвращалась домой. Алекс вот-вот должен был получить докторскую степень и открыть новую главу своей жизни. И он хотел, чтобы в ней нашлось место и для Клаудии.

Почувствовав прилив нежности, он наклонился над Клаудией и поцеловал ее в шею, вдохнув слабый аромат духов. Она не проснулась, и Алекс легонько потряс ее за плечо.

– Клаудия, Клаудия, проснись!

Она лениво потянулась, и ее глаза медленно открылись. Глядя на нее, Алекс снова вспомнил стихи Томаса Дилана: “...глаза с ночною глубиной...” Это было написано о Клаудии.

– Что такое? – сонно пробормотала она. – Который час?

– Клаудия! – снова позвал ее Алекс. – Ты проснулась? Слышишь меня?

– Да... – зевнула она. – Что случилось, Алекс?

– Выходи за меня замуж.

– Что?

– Я прошу тебя стать моей женой. Клаудия окончательно проснулась и с удивлением уставилась на него.

– О чем ты говоришь? Ложись, тебе нужно проспаться.

– Клаудия, я серьезно. Мы любим друг друга, и нам хорошо вместе. Давай поженимся.

– Да, ты, кажется, не шутишь, – протянула Клаудия пристально разглядывая его с таким выражением на лице какого он никогда прежде не видел.

– Так как же? – спросил он упавшим голосом, внезапно ощутив, что получит отрицательный ответ.

Клаудия встала, накинула на плечи белый купальный халатик с эмблемой отеля и, подойдя к окну, стала рыться в своей сумочке. Достав пачку сигарет, она закурила. Движения ее были взволнованными и резкими.

– Нет, – сказала она наконец. – Я не хочу выходить замуж.

– Не хочешь выходить замуж? – тупо повторил Алекс. Ему казалось, что она обрадуется его предложению. – Но почему? Разве ты не любишь меня?

Ему стало неловко от того, что он сидит перед ней голышом. Он пошел в ванную и обернул вокруг бедер полотенце.

– Я люблю тебя больше всего на свете, – ответила Клаудия, – но я не хочу выходить замуж. Не сейчас.

– Почему, Клаудия? Что случилось?

– Почему? Потому что я хочу стать художником-модельером, – ответила она задумчиво, выпуская струйку сизого дыма. – Я хочу приложить все свои силы и добиться успеха.

– Но никто же не требует, чтобы ты отказалась от своей мечты, – сказал Алекс, садясь на кровать.

– Этого требует семейная жизнь, – она уселась рядом с ним и нежно погладила его по плечу. – Если мы поженимся, мне придется жить с тобой в Стэнфорде или Брауне. Но я не могу на это пойти, Алекс, неужели ты не понимаешь? Мне необходимо все время быть в Нью-Йорке. Нью-Йорк – это столица моды. Кроме того, Гавермаер хочет, чтобы на протяжении следующего года или около того я ездила по стране и организовывала показы его коллекций. Он сказал, что если мне это удастся, то он возьмет для демонстрации пару моих моделей. Это будет очень тяжелый год, Алекс, и я не могу сейчас выйти замуж и застрять дома.

– Ты будешь разъезжать вместе с ним? – с подозрением спросил Алекс.

– С командой, которую он собирает в настоящее время. Всем этим будет заниматься его сын.

– Ах да... – пробормотал Алекс. – Конечно.

Ронни Гавермаер достаточно часто упоминался в газетных колонках светских сплетен. Молодой красавец имел репутацию гедониста и покорителя женских сердец. У Алекса внезапно появилось ощущение, что он может потерять Клаудию.

– Мы можем пожениться, – настойчиво предложи он, – а потом путешествуй сколько тебе угодно. Клаудия покачала головой.

– Пока я искала работу, я подумывала и о том, чтобы стать манекенщицей. Я пошла в агентство на углу Пятьдесят девятой и Шестой... “Космополитэн Модэлс” – вот как это называется. Там, положив ноги на стол и с толстой сигарой в зубах, сидел какой-то парень. Он только взглянул на мои бедра и сказал: “Леди, вы рождены, чтобы быть матерью, а не для того, чтобы демонстрировать одежду”.

– Разве ты не хочешь иметь детей?

– Конечно, хочу. И именно это случится со мной, если я выйду за тебя замуж сейчас... – Она посмотрела на Алекса и увидела, как тот качает головой. – Да, да, поверь мне! Через пару летя уже буду матерью двоих детей и буду путешествовать только между кухней и детской, раз в неделю совершая марш-бросок за покупками в ближайший супермаркет. Я хочу иметь детей, но только всему свое время. И замуж я выйду, но не сейчас.

Пытаясь смягчить отказ, она заговорила с подчеркнутым итальянским акцентом.

– Я нарожаю тебе целую кучу маленьких бамбино, Алессандро, но только через пару лет, хорошо, котик?

– Никакой я тебе не котик, – раздраженно отозвался Алекс.

Рассудочный подход Клаудии к жизни и ее решимость сделать карьеру оказались на первом месте, оттеснив его самого на задний план. Если бы она действительно любила его, то с радостью согласилась бы выйти за него замуж. Ему всегда казалось, что Клаудия столь же романтична и импульсивна, как он сам. Три года тому назад именно она подняла вопрос о свадьбе. Она хотела выйти за него замуж, но он несколько охладил ее пыл, сказав, что должен сначала получить степень доктора философии.

Клаудия была глубоко разочарована, о чем и объявила ему. С тех пор Алекс думал, что она считает дни и ждет не дождется окончания его учебы, чтобы выйти за него замуж. Однако сегодняшний вечер обманул его ожидания. Если она начнет путешествовать, причем в обществе сына Гавермаера, они могут отдалиться друг от друга. Год – двенадцать месяцев – был слишком долгим сроком.

– Так что же, – с горечью спросил он. – Значит, это прощальная ночь?

– Я люблю тебя, Алекс, – ответила Клаудия, возвращаясь в постель. – Ничто не изменилось, все осталось как прежде.

Рука ее скользнула под его полотенце.

– Ложись, милый, давай займемся любовью.

– Нет, – ответил Алекс, с трудом сдерживая захлестнувший его гнев. – Не хочу.

Он вырвался от нее и вышел из спальни. Клаудия что-то крикнула ему вслед, но он не ответил. Входя в темную гостиную, он пребольно ударился коленом о журнальный столик. Подойдя к окну, он раздвинул занавески. Оконное стекло было холодным, как лед, и он с наслаждением прислонился к нему пылающим лбом. Внизу Алекс увидел пустую, выстуженную зимою улицу. В холодном свете фонарей между сугробами пробиралась сгорбленная одинокая фигура.

“Что я буду делать, если потеряю ее? – спросил себя Алекс. – Как я буду жить без Клаудии?”


* * * | Братья | * * *