home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 19

Где-то далеко три раза пробили куранты на Спасской башне. В полутьме своего кабинета Дмитрий Морозов откинулся на спинку кресла и закурил сигарету. Он уже давно привык к ночной тьме, и ее бархатная, успокаивающая тишина даже нравилась ему. В эти предрассветные часы, когда все замирало, и даже его ночные помощники клевали носами в своих креслах, разум Дмитрия приобретал остроту бритвенного лезвия. Ночь была его царством, в котором он властвовал безраздельно, и именно в эти часы, когда его мозг оттачивался на оселке одиночества, ему в голову приходили самые блестящие из его планов и комбинаций.

Огонек сигареты слабо тлел в темноте, а сизый дым колыхался перед глазами подобно старой паутине, которая плавно раскачивалась и растворялась в воздухе.

Дмитрий уже давно постиг преимущества ночных бдений; это был один из секретов его ремесла, которым он научился у Октября; тот тоже предпочитал ночную охоту за мыслью. Теперь Октябрь вот уже неделю был мертв; он умер в страшных мучениях, уступив раку, который разъедал его тело буквально на глазах Дмитрия.

Дмитрий стал свидетелем того, как страшная болезнь приканчивала его учителя и друга в его старой, почти монашеской келье. Октябрь оказался единственным человеческим существом, к которому Дмитрий испытывал нечто вроде любви, единственным из всех, к чьим советам он прислушивался, единственным человеком, который был ему близок.

Дмитрий отчаянно нуждался в Октябре. Он хотел бы помочь ему, но не знал – как. Октябрь упорно отказывался принимать морфий и обезболивающее, а его последним желанием стало умереть на своей старой даче на берегу реки Клязьмы.

Дмитрий бросился в машину. Он гнал ее сквозь метель и пургу, стиснув зубы, он вцепился в рулевое колесо мертвой хваткой, не обращая внимания на свистки регулировщиков и отчаянный визг колес по обледеневшей трассе. Смерть, однако, не ждала. Когда они подъехали к дому Октября, наполовину похороненному под снегом, старик уже окоченел. Рот его приоткрылся в ужасной гримасе, а остекленевшие глаза внимательно вглядывались в беснующийся снаружи буран. В соответствии со старинным крестьянским предрассудком смерть с открытыми глазами означала, что и в смерти Октябрю будет отказано в покое и что дух его станет скитаться по родным полям до Страшного суда.

“Где же ты теперь. Октябрь? – подумал Дмитрий. – Именно теперь, когда ты так мне нужен. Где твой коварный извращенный ум, где твои интуиция и опыт?”

Он был так близок к тому, чтобы сломать брата и сделать его навеки своим пленником, однако его безупречный план рухнул, наткнувшись на неожиданную предусмотрительность немолодого телохранителя и отчаянную храбрость, неожиданно обнаружившуюся в Клаудии, жене Алекса. И конечно, виноваты в этом были его оперативники, провалившие простейшее задание.

Конечно, он не хотел смерти маленького Виктора Гордона. Меньше всего ему хотелось прослыть детоубийцей. Виктор и его сестра нужны были ему в качестве заложников. Он намеревался похитить их, чтобы шантажировать Алекса, добиваясь от него прекращения расследования в отношении Гримальди и Деверо. Он не собирался давать своему брату возможность вмешиваться в свои дела.

С каждым днем Горбачев представлял собой все большую угрозу. Он позволил этому демагогу Ельцину захватить власть в Верховном Совете Российской Федерации, он позволил прябалтам изгнать со своей территории части Советской Армии и допустил объединение Западной и Восточной Германии. Именно Горбачев санкционировал свободный отъезд евреев в Израиль и пресмыкался теперь перед израильским кабинетом министров, принимая его представителей у себя в Кремле со всеми почестями. Горбачевское преклонение перед американцами зашло так далеко, что он присоединился к американской блокаде Ирака, который на протяжении долгих лет был верным союзником Советского Союза на Ближнем Востоке. Вместо того чтобы помочь иракскому лидеру Саддаму Хусейну, как бывало раньше, Горбачев смиренно поддержал Америку в ее неизбежном нападении на Ирак. С Горбачевым нужно было покончить, и, если удастся по крайней мере на полгода сохранить в секрете детали подготовленного Дмитрием плана, эту проблему можно было считать решенной.

Строго говоря, именно такую цель держал в уме Дмитрий, планируя похищение детей Алекса. Шестимесячная передышка – время, оставшееся до начала поездки Горбачева в США, – нужна была ему как воздух. В Вашингтоне Горбачев должен был умереть.

Дмитрий всерьез рассчитывал на сентиментальность своего брата, на его и Клаудии привязанность к детям. Он ни мгновения не сомневался, что, если бы похищение удалось, Алекс был бы надолго отвлечен от расследования дела Деверо, так как все его силы были бы поглощены спасением собственных детей.

Однако в критический момент его бездарные исполнители дрогнули, поддались панике, застрелили мальчишку и бежали. Его план провалился.

“Помоги мне. Октябрь! – подумал Дмитрий. – Мне нужен новый план, чтобы заманить моего брата в ловушку. У каждого человека есть секретная кнопка; стоит нажать на нее, и человек начинает действовать иррационально, рискуя всем, что у него есть, даже своей жизнью. Где твоя кнопка, Алекс? На что мне следует нажать в первую очередь?”

От напряжения он даже закрыл глаза, пытаясь вызвать из глубин памяти последний разговор с Октябрем.

– Бей по семье, – говорил ему Октябрь в этой самой комнате, прищурив пылающие глаза. – Бей по родственникам, в Союзе и за рубежом...

Это было верно: привязанность Алекса к своим родственникам, ближним и дальним, всегда была его ахиллесовой пятой. Но Нина была мертва, Клаудия и Тоня находились под надежной защитой, а в России он еще не нашел ни одного родственника Алекса.

Новое воспоминание возникло в его памяти, и он потянулся к черной пуговке интеркома.

– Слушаю, товарищ генерал, – голос Ивана Середы, его первого помощника, был невнятным и сонным.

– Зайди, – приказал Дмитрий, откидываясь на спинку кресла и закуривая сигарету.

Через полторы минуты в дверь кабинета негромко постучали. Середа вошел, держа в руках дымящуюся чашку с чаем и разломанную на дольки плитку швейцарского шоколада в стеклянной розетке.

Дмитрий отодвинул шоколад в сторону.

– Уже довольно давно я просил тебя достать мне досье Виктора Вульфа, – сказал он.

Вот уже несколько лет Дмитрий пытался добраться до этих древних документов, чтобы узнать из них фамилии и адреса родственников отца Алекса и заняться ими вплотную. В последний раз он, однако, обращался к этому вопросу полгода назад.

Середа серьезно кивнул.

– Я помню, товарищ генерал. Виктор Вульф, проходил по делу еврейских писателей в 1949 году. Я несколько раз запрашивал его досье и даже сам ходил в Центральный архив в северном крыле на Лубянке. Мне сказали, что такого дела у них нет. Я попросил проверить еще раз, однако не получил никакого ответа.

– Нет такого дела? – повторил Дмитрий. В прошлом он уже получал подобный ответ.

– Как это может быть, Середа? Человек был арестован, судим и получил срок. У них должно быть не одно дело, а по крайней мере полдюжины.

– Я так и сказал, товарищ генерал, но они ответили мне только одно: документы могут быть подшиты в другой папке.

Дмитрий отпил глоток крепкого, ароматного чаю. “Это Россия, не где-нибудь...” – подумал он, чувствуя нарастающий гнев. Некомпетентность, бюрократические рогатки, всеобщая безответственность – именно с этим приходилось ему сталкиваться, куда бы он ни обратился.

– Ладно, – кивнул Дмитрий. – Проверь среди дел, относящихся к Антифашистскому комитету. Приговоры 1949 года, трибунал седьмого района. Списки заключенных Воркутинского спецлагеря. Списки умерших в этом лагере.

Середа быстро строчил в блокноте, старательно облизывая пухлые губы.

– Все это введено в память компьютера и займет несколько минут, – заметил Дмитрий с легким оттенком презрения, – Ты можешь вызвать эту информацию на своем дисплее. Займись этим немедленно и возвращайся вместе с делом.

Середа вернулся к нему на следующий вечер.

– Я проверил все, что вы сказали, товарищ генерал, – доложил он и нервно сглотнул. – Нет такого дела!

Директор Центрального архива КГБ оказался похожим на мышь полковником предпенсионного возраста. Его желтоватое лицо, самыми заметными частями которого были небольшой узкий рот и подвижные карие глаза, имело треугольную форму, заканчиваясь маленьким скошенным подбородочком. Судя по всему, полковник был не на шутку испуган неожиданным вниманием к своей персоне со стороны всемогущего начальника Тринадцатого отдела, так как он довольно робко пристроился на самом краешке стула и поминутно вытирал со лба выступающий пот.

– Я хотел бы знать, товарищ Севлиев, куда девалось интересующее меня дело, – сказал Морозов, выдыхая длинную струю табачного дыма в направлении маленького полковника.

– К сожалению, ничего определенного не могу вам сказать, товарищ генерал, – отвечал начальник архива, стараясь, чтобы голос его не очень сильно дрожал. – Мы не нашли никаких следов.

– Что значит – никаких следов? – взорвался Дмитрий, и Севлиев вздрогнул так, словно его хлестнули по лицу. – Этого человека судили и приговорили. Скорее всего он умер, но ведь он существовал, не так ли?

Полковник беспомощно развел руками.

– Я уже докладывал вам, что папку могли переставить на другую полку и забыть про нее. Дело, однако, в том, что дел, касающихся Виктора Вульфа, должно быть несколько. Если в наших архивах ничего не осталось, то это означает только одно: кто-то довольно тщательно над этим поработал. Я уверен, что все записи, касающиеся Виктора Вульфа, были изъяты или удалены.

– Кем удалены?

Севлиев воздел к потолку свои маленькие ручки.

– Кем-то весьма высокопоставленным, товарищ генерал. В противном случае досье не исчезло бы. Мы уничтожаем дела довольно редко, и только по прямому указанию Политбюро. Такое случается, когда дело касается непосредственно интересов государственной безопасности.

– Виктор Вульф никогда не был угрозой для государственной безопасности, – ворчливо заметил Дмитрий и раздавил сигарету в переполненной пепельнице, перешедшей к нему по наследству от Октября.

– Разрешите, товарищ генерал... – Севлиев, словно школьник, робко приподнял руку. – Вчера вечером у меня появилась идея...

Голос его звучал неуверенно.

– Может быть... может быть, это дело внесено в список высшей категории секретности?

Дмитрий нахмурился. Упомянутый список был доступен только ограниченному числу высших должностных лиц КГБ. Он мог вызвать его на экране своего служебного компьютера только при помощи специального пароля, который изменялся каждую неделю. Только вчера он получил с нарочным запечатанный конверт, в котором находился лист бумаги с новым кодовым словом.

– Почему это дело оказалось в списках? – пробормотал Дмитрий. – Вульф не был ни главой государства, ни партийным деятелем. Он был грязным еврейским писакой!

– Это просто предположение, товарищ генерал, – сказал Севлиев, неловко вставая со стула. На его перекошенных губах появилась заискивающая улыбка. – Если я вам больше не нужен, я, пожалуй, вернусь на свое рабочее место. Может быть, мои люди тем временем нашли что-нибудь, что могло бы вас заинтересовать.

Коротким кивком головы Дмитрий отпустил его. Как только миниатюрная фигурка полковника скрылась за дверьми его кабинета, Дмитрий повернулся к своему персональному компьютеру, которым он пользовался довольно редко. Отперев сейф, он извлек оттуда плотный конверт с двумя красными полосками и штампом “Совершенно секретно”.

На этой неделе паролем служило прилагательное “Непокоренная”. Дмитрий не сдержался и хихикнул. Политруки и здесь не упустили возможности для пропаганды коммунистических идей. В последнее время идеологи партии усиленно вколачивали в головы граждан страны идею о том, что Россия никогда не бывала побеждена врагом, весьма беззастенчиво выдавая при этом желаемое за действительность.

Все еще сохраняя на лице кривую усмешку, Дмитрий включил компьютер, набрал необходимые предварительные команды и ввел пароль, личный шифр и секретный личный номер. Проконсультировавшись со справочной таблицей, он набрал несколько цифр, вызывая на экран списки высшей категории секретности.

На экране компьютера замигала надпись “Готов”. “Виктор Вульф, 1949”, – напечатал Дмитрий. Экран потемнел, затем на синем фоне возникла одна-единственная фраза, состоящая из мерцающих желтых букв и цифр.

– Черт меня возьми! – прошептал Дмитрий. – Черт меня возьми совсем!

Его разум отказывался воспринимать то, что он только что прочел. Сообщение было настолько удивительным, что просто не могло быть правдой, однако вот они – желтые буквы на синем экране, которые складываются в слова, сообщающие ему потрясающую новость и нетерпеливо ожидающие, пока он как-то откликнется.

По мере того как смысл полученного сообщения проникал в разум Дмитрия, волна сумасшедшей радости и яростного торжества захлестывала его.

– Наконец-то я поймал тебя, Сашка Гордон! – прошептал Дмитрий. – Наконец-то я держу тебя за горло!

Он нажал на кнопку селектора и торопливо произнес в микрофон:

– Срочно доставьте мне дело Рауля Валленберга!


* * * | Братья | * * *