home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


11

Боб Хендерсон – симпатичный мужчина, чуть грузноватый, но старающийся сбросить лишний вес, – имел любимую жену и трех сыновей, тренировал бейсбольную команду Малой лиги и по воскресеньям ходил в церковь. Он одевался аккуратно, не курил, говорил внятно и неспешно. Другими словами, он ничем не напоминал следователя из отдела убийств. Традиционному образу соответствовала единственная черта: он настолько привык к своей работе, что, похоже, уже ничему не удивлялся.

– Да, – сказал он, глядя на длинный погнутый рельс. – Вполне возможно.

Хендерсон, Джон и Чак Кейтсман стояли на погрузочной платформе, рассматривая находку, сделанную Джоном и Чаком.

Хендерсон присел и еще раз внимательно взглянул на вмятину на рельсе, которую оставила – или могла оставить – вилка подъемника.

– Сколько людей работало на автокаре со дня несчастного случая? Пока мы будем называть это несчастным случаем, если вы не против.

Чак уже понял, к чему ведет следователь.

– Я, Джимми, возможно, Бадди Хендерсон поднялся на ноги.

– Иначе говоря, Со времени несчастного случая машину использовали регулярно. Чак горестно согласился:

– Да.

– И, полагаю, вы вывели автокар на платформу, чтобы посмотреть, совпадают ли зубцы подъемника с царапинами на рельсе?

Этот факт и Джону, и Чаку было особенно тяжело признать. Чак ответил:

– Да.

– Ладно, мы все равно снимем отпечатки пальцев, но вряд ли найдем что-нибудь. Если бы тогда мы знали то, что знаем сейчас...

– А как насчет заключения медицинского эксперта? – спросил Джон. – Разве он не обнаружил телесные повреждения, которые не вполне отвечали версии о несчастном случае?

– Мы проверим заключение еще раз. Но, помнится, медэксперт не пришел к определенному выводу. Ваш отец... извините, мне тяжело спрашивать об этом. Что-нибудь пропало из магазина после несчастного случая? Я хочу найти возможный мотив.

Чак отрицательно покачал головой:

– Мы не заметили никаких следов вторжения, и мы ведем строгий учет всех товаров.

– Никаких наличных денег не пропало?

– Сейф был в целости и сохранности.

– Так... а враги? Помогите мне. Кто мог желать смерти милому старому торговцу слесарно-водопроводным инструментарием – и почему?

– Ну... – сказал Джон. – Он был не просто торговцем. Он был также и бескомпромиссным... э-э... религиозным человеком.

– Какую религию он исповедовал?

– Христианин... фундаменталист. Он был активистом движения против абортов и, возможно, завел себе врагов в противном лагере.

О, черт. Это прозвучало страшно глупо, о чем свидетельствовало и выражение лица Хендерсона.

– Это что, настолько необычно?

– Ну... – В конце концов Джон потряс головой. – Да, в самом деле, это неубедительно.

– Да, неубедительно. – Хендерсон взглянул на часы. – Ладно... Я снова открою дело. Но проделайте для меня небольшую домашнюю работу, идет? Подумайте, поройтесь в памяти, поспрашивайте вокруг, найдите человека, который знает что-нибудь, способное пролить свет на эту историю. Сейчас у нас нет подозреваемого, нет даже предположений относительно возможной личности подозреваемого, нет мотива, практически нет ничего. Покажите мне, в каком направлении двигаться. Дайте мне точку опоры. Неважно какую. А сейчас мне пора идти.

– Спасибо.

– Не стоит благодарности. Не трогайте автокар. Я пришлю сюда кого-нибудь.

С этими словами он удалился, и Джон почему-то почувствовал себя обойденным вниманием, незамеченным...

...Забытый... брошенный. Уже днем, сидя за компьютером и редактируя сценарий пятичасового выпуска, Джон все еще продолжал размышлять обо всем этом, снова и снова прокручивая в уме одни и те же неотвязные мысли. Интересно, так ли чувствует себя официантка Рэйчел Франклин?

– Джон?

Ну надо же, чтобы в этот момент подошла именно Тина Лыоис.

– Да, Тина. В чем дело?

Тина решительно пододвинула кресло и устроилась на нем в элегантной позе.

– Джон, сюжет о твоем отце обсуждался на утренней летучке, и я считаю нужным поговорить с тобой.

«Уж кто-кто, а ты-то...» – ощетинился Джон внутренне.

– И что с моим отцом?

Сейчас Тина держалась довольно мягко. Это было абсолютно на нее не похоже.

– Все мы знаем, тебе пришлось трудно, и, конечно, решение, принятое нами в работе над сюжетом о митинге губернатора, было... В общем, это было неудачное решение. Я признаю это. Извини.

Джон сохранил дружелюбный вид, но не поверил ни единому ее слову, и его мало волновало все это.

– 0'кей.

– Так вот, сегодня обсуждался возможный сюжет о смерти твоего отца и вопрос о том, стоит ли нам заниматься им. Если мы дадим сообщение, то несколько запоздало, и фактически нам нечего показать. У нас нет видеозаписи самого несчастного случая, нет кадров с места происшествия с полицией, «скорой помощью» и пожарными – ничего для телезрителя.

– Да, вы правы.

– Но я веду вот к чему: мы действительно сошлись во мнении, что нам следовало принять во внимание твои чувства. Мы не хотим, чтобы ты думал, будто смерть твоего отца не имеет для нас никакого значения, будто мы просто проигнорировали ее. Но в то же время мы усомнились в необходимости снова копаться в делах, которые лучше оставить в покое и которые могут тебя расстроить.

– Я ценю вашу заботу, – солгал Джон.

– Но позволь мне задать один вопрос...Ага. Джон почувствовал, что Тина подходит к истинной цели разговора.

– Появились ли в деле о смерти твоего отца какие-нибудь новые обстоятельства? Проводилось ли полицейское расследование... что-нибудь, что сделало бы сюжет интересным для зрителя? Потому что, если для тебя это важно, мы готовы дать сообщение в выпуске.

«Не говори ей! – громко и отчетливо прозвучало у Джона в уме. – Не говори ей ничего!

– М-м-м... знаете, Тина... – Джон перевел взгляд с Тины на монитор компьютера – просто для того, чтобы собраться с мыслями, – а потом снова повернулся к ней. – Нет, я не могу припомнить ничего особенного, это точно. Папа умер, и, думаю, интерес к этой истории в основном уже угас.

– Угу. – Она кивнула и изобразила на лице участие и понимание. – Что ж, если всплывут какие-то новые факты и ты захочешь сообщить мне о них, пожалуйста, не стесняйся.

Боль. Коварство. Одновременно, в одном человеке. Тина походила на раненого, загнанного в угол зверя.

– Спасибо, – только и сумел сказать Джон, стараясь не смотреть на нее слишком пристально.

Она поднялась на ноги, передвинула кресло на место и поплыла к своему кабинету. Джон смотрел в пол, пытаясь разобраться, что же сейчас произошло, что он внезапно узнал о Тине Льюис. Что делают с раненым, загнанным в угол зверем? Пытаются помочь ему или бегут от него как от опасности?

Джон снова уставился на монитор, но на этом все его попытки заняться сценарием, отредактировать текст закончились.

Что-нибудь интересное для зрителя, сказала она. Мой отец погиб – внезапно, трагически, – а она хочет знать, появились ли какие-нибудь интересные обстоятельства. Он попытался выбросить эти мысли из головы. Сценарий сам себя редактировать не будет.

Интересное для зрителя. Если говорить об интересном для зрителя, то в сценарии вечернего выпуска содержится множество важных и достойных освещения новостей – во-первых, продолжающаяся предвыборная кампания кандидатов па пост губернатора, потом изменение маршрута основных транспортных потоков на мосту 1-40. Так, а вот этот сюжет, о чем он, собственно говоря? А вот этот?

Джон оглянулся через плечо. Раш сидел за своим столом, тоже работая над сценарием.

– Раш...

– М-м? – откликнулся он, не поднимая глаз. Джон старался говорить по возможности мягче. Он не хотел еще одного столкновения. – Я могу задать тебе пару вопросов по поводу нескольких сюжетов?

Раш наконец поднял глаза.

– Конечно.

Джон вывел на монитор первый интересующий его сюжет.

– Вот этот, номер 230, о леди, умершей в зоопарке. Раш не стал смотреть, слишком занятый чем-то другим.

– И что с ним?

Насколько я понял, зоопарк не имеет никакого отношения к ее смерти. Я имею в виду, это не был несчастный случай, происшедший по чьей-то небрежности, ее не растерзал лев, не растоптал слон, ничего такого.

– Да, согласно заключению врачей, она умерла от сердечного приступа.

– От сердечного приступа. – Джон на миг задумался. – Короче... она просто умерла. – Раш не ответил, поэтому Джон решился задать следующий вопрос. Почему же сообщение идет в программе новостей?

– У Восьмого канала есть хороший видеоматериал по теме, – сказал Раш, возвращаясь к монитору. – Кто-то был в зоопарке с любительской видеокамерой и заснял все, получились хорошие кадры, и Восьмой канал собирается пустить их в программе, поэтому мы тоже взяли сюжет.

– То есть мы пускаем сюжет, потому что Восьмой канал пускает сюжет, потому что кто-то случайно сделал любительскую видеозапись?

– Именно так.

– А какой видеоматериал мы сами даем?

– Мы сегодня послали в зоопарк Кента, и он немного поснимал там.

– Что поснимал? Горилл, ковыряющих в пальцах ног? Раш медленно покраснел.

– Послушай, посмотри повнимательнее в сценарий. Мы выделили на сюжет тридцать секунд. Он идет с голосом за кадром. Ты читаешь сообщение, мы крутим видео. Вот и все.

– Да, но я все равно не вижу тут никаких новостей. Я собираюсь сообщить телезрителям, что некая леди умерла самой обычной смертью, не в результате несчастного случая и не в следствие чьей-то халатности, в то время как мы будем крутить видеозапись... зверей, спящих или разгуливающих в клетках, и детишек, кормящих голубей, которые, в сущности, не имеют никакого отношения к делу.

Рашу не терпелось вернуться к своей работе.

– Что ж, просто иногда получается так, а не иначе.

– Подожди. У меня еще один вопрос. Раш согласился уделить Джону внимание исключительно из соображений профессиональной этики.

– Ладно... Только побыстрее.

– Сюжет из Англии о человеке, стрелявшем в знак протеста в прохожих и полицейских. Кто он такой?

– Мы вытащили сообщение из информационной сети Там ничего об этом не говорится.

– Там говорится, что он протестовал против перепланировки общественного парка. Какого парка?

– В сообщении не говорится.

– Значит... мы не знаем, что собираются делать с парком и чем конкретно он был недоволен?

– Нет.

– В кого он стрелял?

– В нескольких журналистов и полицейских. Это заснято на видео. У кого-то там оказалась при себе камера.

– Ему предъявлены какие-нибудь обвинения? Раш хлопнул ладонью по столу.

– Послушай, какое это имеет значение?

– Именно об этом я и спрашиваю. Согласен, это впечатляющие кадры, но какое они имеют отношение к чему бы то ни было?

Терпение Раша иссякло.

– Слушай, если ты не можешь успокоиться, потому что мы никак не осветили несчастный случай с твоим отцом, я могу тебя понять. Но, Джон, жизнь продолжается. Сюжет вставил в сценарий я, и я хочу, чтобы ты прочитал текст сообщения. И хочу также дать это сообщение в пятичасовом выпуске. Си-Би-Эс освещает это происшествие, мы освещаем это происшествие. Оно интересно. Именно таких новостей ждут телезрители. Конец дискуссии.

Раш вернулся к работе раздраженный.

Джон повернулся к своему монитору и пролистал сценарий. Новости. Интересные сообщения. Джон почувствовал вдруг отвращение к своей работе: как все это на самом деле непрофессионально.

«Если бы мы могли заснять падающий штабель, или окровавленные руки Чака, или кровавые пятна на полу... Если бы только в клинике находилась камера, когда Энни...»

Джон осадил себя: «Довольно, Джон. Успокойся. Остынь».

Карл весь день работал над портретом Джона Баррета, но нашел задачу крайне тяжелой, невыполнимой. Лицу недоставало выражения. Оно казалось лицом трупа.

Он взглянул на часы. Пять без малого. Скоро пойдет анонс программы, длиной в целых двадцать пять секунд. Карл не знал, зачем именно, но включил телевизор и стал ждать с карандашом в руке. Может, что-нибудь случайно промелькнет и затронет его душу – искорка тепла, человечности... что-нибудь.

Пока он ждал, взгляд его упал на груду несобранных деталей – на лодку, которую строили дедушка и отец и которая все еще ждала под брезентом. Карл подошел взглянуть на нее поближе, откинул в сторону брезент, потрогал дерево. Он ощутил острую грусть о дедушке.

Из телевизора раздался голос: «Добрый вечер, говорит Джон Баррет из отдела новостей Шестого канала. Мы выйдем в эфир на Шестом канале в пять тридцать...»

Карл бросился к мольберту, сравнил глаза на экране телевизора с глазами, нарисованными на холсте. Они были...

Что это? Какой-то старикашка стреляет в людей? «...Мы получили сообщение о человеке, в знак протеста открывшем огонь по случайным прохожим и полицейским...»

Карл стоял и смотрел, как пистолетные выстрелы обращают людей в беспорядочное бегство.

»...и о женщине, умершей в зоопарке, по всей видимости, от сердечного приступа».

На экране снова появился Джон Баррет, в рубашке с засученными рукавами, на фоне отдела новостей.

«Все это и другие сюжеты смотрите через полчаса в выпуске новостей Шестого канала в пять тридцать».

Блок рекламных роликов.

Карл выключил телевизор, уставился на погасший экран и выругался.

Джон отложил пульт дистанционного управления телекамеры, поднялся с табурета и выругался.

Тина Льюис в своем офисе за закрытой дверью тихо говорила в телефонную трубку:

– Я побеседовала с Джоном Барретом. Он сказал, что пока никаких новых обстоятельств в деле о смерти его отца не появилось. Нет... Он не упомянул ни о каком полицейском расследовании. Да, я дам вам знать.

Она положила трубку и вернулась к работе, Мартин Дэвин положил трубку и прошел по коридору к кабинету губернатора. Мисс Роудс, секретарша губернатора, доложила о его приходе и знаком пригласила войти.

Вилма Бентхофф, деятельный организатор избирательной кампании, уже разложила на столе губернатора несколько новых эскизов плакатов.

– Как идет сражение? – спросил Дэвин. Губернатор был доволен.

– Мы утираем Уилсону нос, вот как идет сражение! Посмотри-ка на это!

Дэвин обошел стол, чтобы взглянуть на новые произведения искусства. Фотографии и рисунки дышали благородством, привлекали взгляд, даже были превосходны – и на них Хирам Слэйтер, несомненно, казался много крупнее и значительнее, чем в жизни.

Вилма Бентхофф доложила:

– Первичный анализ ситуации показал, что большинство людей отождествляет с волнующими их проблемами Хирама Слэйтера, а не Боба Уилсона – особенно в области гражданских прав и в вопросах охраны окружающей среды.

Дэвин рассмеялся:

– Разве мы ожидали другого? УправлГя имиджем, управляешь высокими сферами. Жаль, мы не можем высечь портрет губернатора на склоне горы Бланшар.

Бентхофф с удовольствием сообщила:

– Что ж, возможно, мы сделаем и это. Взгляни-ка сюда. Хм-м. Плакат с изображением горы Бланшар, а при ближайшем рассмотрении здесь можно различить лицо губернатора, умело замаскированное в очертаниях расселин, ледников и трещин. Надпись под картинкой гласила: «Слэйтер – окружающая среда».

Дэвин простонал в комичном разочаровании:

– О-о-о... а я-то думал поразить вас оригинальной идеей! Вилма вытащила несколько пробных фотографий.

– А теперь, чтобы сделать акцент на семейных ценностях жизни...

Дэвин взял у Вилмы снимки. Семейные фотографии. Губернатор со своей седовласой женой Эшли и двумя младшими детьми, Хэйли и Хайяттом.

– Ну как, разве не типичная американская семья?! Слэйтер криво усмехнулся:

– Картонная семейка, если хотите знать мое мнение! Хэйли ни когда так не одевается... а посмотрите на Хайятта! Он так причесан! Его даже не узнать!

Вилма шутливо похлопала губернатора по руке.

– Ну-ну! Все вы выглядите премило! Это пойдет на «ура»,поверьте!

– Что ж, по крайней мере, мы в кои-то веки выглядим счастливыми... Слэйтер потряс головой. – Иногда это хуже зубной боли, но они делают это для меня.

– Имидж – это все, господин губернатор, – напомнил Дэвин.

– Имидж – это все, – согласился губернатор, откидываясь на спинку кресла и переключаясь на мысли о будущем успехе _ результаты опроса обнадеживают. Количество наших сторонников возросло на пятнадцать процентов с тех пор, как мы начали рекламную кампанию, – так что не говорите мне, что люди ничему не учатся, уставившись в телевизор!

Дэвин хихикнул.

– Не беспокойтесь, сэр, я этого не скажу. Губернатор посмотрел на Бентхофф.

– Итак, давайте ознакомимся с последней информацией, касающейся предвыборного митинга в Сперри.

Бентхофф вручила копии документов Слэйтеру и Дэвину.

– Они готовы принять вас, сэр, через две недели. Думаю, там будет полно народу и, конечно, представители прессы. После митинга состоится пресс-конференция, я получила подтверждение от местной телестудии в Сперри плюс от четырех крупных информационных агентств из нашего города. Я вылетаю туда завтра, чтобы провести предварительную работу среди бизнесменов. Местные организаторы митинга не получают от них достаточной поддержки.

Губернатор нахмурил лоб и кивнул.

– Да, надавай им по заднице, будь добра! Восточная часть штата – не другой мир, что бы они там ни говорили; я по-прежнему являюсь их губернатором, и им надо действовать совместно со всеми нами. – Губернатор пробежал глазами письмо из Сперри, с расписанием перелетов и графиком выступлений. – Ладно, по крайней мере, там не будет никаких сумасшедших пророков.

Хирам Слэйтер порылся в бумагах на столе.

– Так, сейчас начало шестого. Рабочий день можно считать законченным. Потом он остановился и на миг задумался. – Но странно, что мы до сих пор так ничего и не узнали о смерти пророка, несмотря на связь его сына со средствами массовой информации...

– И никто не узнал. Полагаю, большинство граждан нашего штата не знает об этом... и никогда не узнает.

– Вот и замечательно. Нам надо, чтобы люди думали обо мне и только обо мне, верно?

– Я прилагаю к этому все усилия, – сказала Бентхофф.

– Я рад, что мой маленький посланник Божий не получил больше внимания, чем получил.

Дэвин на миг отвел взгляд в сторону.

– И я тоже, сэр. Я тоже рад.

Карл пообедал с Мамой Барретт сразу после пятичасового выпуска новостей и вернулся в мастерскую Папы Барретта как раз вовремя, чтобы успеть к семичасовой программе. Теперь он набросился на холст, на этот портрет с возрастающим раздражением. Где, черт побери, прячется этот человек? Кто он такой?

Лицо на холсте оставалось безжизненным. Оно было красивым, внушительным, выразительным... но безжизненным – безжизненным, как экран выключенного телевизора, «А чего я, собственно, ожидал? – подумал Карл. – Я смотрю не на отца – я смотрю на бездушный аппарат. И отец тоже не смотрит на меня. Между нами стоит аппарат, всегда стоит. Даже когда мы сидим в одной комнате, за одним столом, он всегда стоит между нами. Отец разговаривает со мной так, словно говорит в камеру. Он считывает слова с телесуфлера в своей голове. Мой отец – телевизор. Да, автомат, который выражает любовь шаблонными словами из телесценария, а участие – или отсутствие оного – обтекаемыми фразами или извинениями».

У Карла был билет на рок-концерт в тот вечер, и он уже решил пойти на него. Решил уйти из мастерской и бездумно потрястись под музыку. Может быть, завтра, когда он сядет перед холстом, все будет выглядеть по-другому. Вероятно, что-нибудь вытанцуется.

Карл вымыл кисточки, выключил свет и вышел из мастерской.

Скорее повинуясь какому-то капризу, нежели осознанному желанию, Джон поехал на большую торговую улицу в северном конце города и бесцельно побрел мимо витрин, разглядывая одежду, подарки, часы, игрушки, фотоаппараты – лишь бы отвлечься от мыслей, о... да обо всем. О Папе. Об Энни Брювер. О работе. О новостях и достойных освещения событиях. Как это назвала Лесли Олбрайт? Акула или кит, или что-то вроде – некое огромное чудовище, проглотившее всех незаметно для них самих и теперь плывущее с ними в брюхе куда ему заблагорассудится.

«Ну что ж, – рассуждал Джон, – прежде чем меня унесет неизвестно куда, возможно, перемена декораций поможет мне увидеть прошлое в истинном свете. Когда размышляешь о таких вещах слишком долго, все начинает представляться в мрачных тонах».

Он прошел мимо магазина компьютеров. Да, компьютеры. Может, он найдет там интересную новинку, какую-нибудь новую программу или игрушку. Он зашел в магазин, прошел мимо витрин с последними моделями настольных компьютеров и ноутбуков, на мониторах которых крутились яркие рекламные ролики, словно призывая его: «Купи меня! Купи меня!» Джон любил эту технику. Ага, а вот новые компьютеры-ноутбуки.

– Здравствуйте, – сказал продавец, – Я могу чем-нибудь помочь вам?

– Конечно. Я хотел бы посмотреть вот эти ноутбуки. Что-то в этом продавце показалось Джону очень знакомым. Вот он спокойно стоит в рубашке и галстуке, а за его спиной мигают мониторы и на них с деловым видом ходят взад и вперед люди – и такое ощущение, словно он...

– С вами Тим Миллер из выставочного зала компании«Тайд Бразерс Компьютер». На этой неделе в торговую сеть«Тайд Бразерс» поступило последнее достижение техники, новый ноутбук «Мартин-Эндроу-486» весом всего 4,4 фунта. Кроме того, на этой неделе в продаже снова появилась система «Буккипер II», но пойдет ли она? Посмотрим, что скажут покупатели». – Раздалась электронная трель телефона. – Я вернусь к вам чуть позже.

...выступает в прямой трансляции из отдела информации...Продавец взял трубку и заговорил хорошо поставленным голосом, словно читая отредактированный текст по бумажке:

– В наше время стремительно развивающейся компьютерной технологии не кажется удивительным тот факт, что некоторым людям трудно идти в ногу с прогрессом. Наш специалист по программному обеспечению Хэнк Бакстер занимается новой программой, которая должна помочь тем из нас, кто не отличает бит от байта. – Он передал трубку человеку рядом. – Хэнк?

Хэнк взял трубку и заговорил звучным голосом:

– Создатели программы утверждают, что это – программа десятилетия, и, хотя критики говорят, что она не сможет конкурировать с программами «Думбайт» и «ДОС для начинающих», она буквально разлетается...

Джон ожидал, что после этой сигнальной фразы закрутится видеокассета, но ничего подобного не произошло. Он быстро и тихо выскользнул из магазина. «Что мы сделали с этими людьми?» – недоумевал он.

Карл вырос в Лос-Анджелесе. Он привык к толпам. Но почему-то сегодня, когда втекающий в огромный концертный зал людской поток подхватил его, Карл встревожился, почти испугался. «Я не смог бы повернуть, даже если бы захотел, – подумал он. – Я не смог бы выбраться отсюда».

У Джона не получалось надолго задержаться ни в одном месте. Он попытался посмотреть куртки в магазине кожаной одежды, но не смог остаться там, чтобы примерить их. Он решил взглянуть на авторучки в канцелярском магазине, но их там было слишком много: все ему никогда не перепробовать. Он чувствовал потребность идти куда-то.

Джон приблизился к магазину фото – и киноаппаратов. Конечно. Он любил фотографию и сам имел довольно хорошую фотокамеру. Он вошел в магазин, еще не зная, что там искать. Едва переступив порог, Джон почувствовал, что ему лучше найти искомое поскорее.

В торговом зале на треноге стояла прекрасная видеокамера среднего размера. Цены на товары такого рода медленно, но верно снижались. Довольно скоро подобные камеры появятся в каждом доме.

– Здравствуйте, – сказал продавец. – Прекрасная камера, не правда ли?

– Безусловно, – ответил Джон. – Что вы можете рассказать мне о ней?

Внезапно продавец наставил палец на лицо Джона.

– Эй! Джон Баррет? Новости Шестого канала? Джон любезно улыбнулся.

– Да, верно.

Продавец обернулся к пожилому мужчине за прилавком.

– Эй, посмотри, кто к нам пришел! Пожилой мужчина посмотрел и спросил:

– И кто же?

Продавец просто отмахнулся от него.

– Не обращайте внимания. Послушайте, Джон, ведь много ваших видеорепортажей делаются такими вот чудесными малышками, а? ДомашнГя видеокамера. Новая эпоха видео, верно?

Продавец принялся показывать Джону устройство камеры: объектив с переменным фокусным расстоянием, автоматическая настройка яркости, высокоскоростной обтюратор, блок батареек, вилка адаптера, провода... Он говорил слишком долго...Кнопка перемотки пленки, кожаный футляр, трехмесячная гарантия...

Джону показалось, будто за камерой стоит женщина, которая ведет обратный отсчет, выкидывая пальцы руки. Пять... четыре... три... два...

Джон прервал продавца:

– Итак, чтобы уложиться в оставшиеся у нас несколько секунд...

– Что вы! – удивился продавец. – Я работаю до девяти. Нет проблем.

Джон спохватился:

– Ох... извините.

У Карла был билет с номером, поэтому он знал, что должен занять место под указанным номером, но знал также, что едва ли будет сидеть на нем.

Он оказался прав. Когда свет в зале погас, все поднялись на ноги и остались стоять, разразившись воплями и визгом, – словно огромное истерическое существо, исторгающее такой мощный рев, что от напора звуковой волны мелко дрожали щеки.

Карл тоже был на ногах и тоже орал, точно вырвавшись на волю, и размахивал руками – просто давая выход своим чувствам. Он находился среди друзей, многих тысяч друзей.

Музыканты вышли на темную сцену, ощупью отыскивая путь в густом искусственном тумане. Ожидание толпы вылилось в подобие оглушительного электрического разряда.

Свет. Беспорядочно заметались, забегали в тумане ослепительные лучи света – красные, синие, розовые, золотые. Пять музыкантов, похожие на лохматых призраков из шестидесятых, как будто висели в кипящих облаках.

Потом хлынул звук. Звук. Толпа отдалась звуку. Он мощной волной проходил сквозь тело, рвал нутро, сжимал сердце, врезался в сознание. Он звал, они следовали за ним; он взмывал в высь, они взлетали; он обрывался вниз, они кричали; он грохотал, они ревели; он прыгал, они плясали.

Он захватывал – захватывал – увлекал – уносил их, и рвал, и терзал, и подстегивал, барабаны – огни – вопли гитар, дым – пот – взрывы криков, и вперед – вперед. Вперед. Вперед. Вперед!

И Карл плясал, – но внезапно он осознал, что задает себе вопрос, которого никогда не задавал раньше; вопрос, который никогда не приходил ему в голову. «Куда мы несемся? Куда выведете нас?»

Он перестал плясать. Он огляделся – море рук, лиц и раскачивающихся, трясущихся тел. Некоторое время он продолжал хлопать в такт музыке, но потом перестал и хлопать. Он никак не мог выбросить из головы вопрос.

Куда мы несемся? Куда вы нас ведете?

Джон старался идти неспешно. Никакой нужды в спешке небыло. Бог мой, он спешил весь день; теперь он действительно хотел притормозить, успокоиться. Наконец он остановился, купил стаканчик апельсинового сока и сел на скамейку просто посидеть тихонько, потягивая сок и наблюдая за людьми.

Нет лучше места для наблюдения за людьми, чем торговые ряды. Здесь можно увидеть дам всех возрастов и типов, которые по двое, по трое неторопливо ходят по магазинам; немногочисленных мужей, покорно плетущихся следом и мечтающих поскорее выбраться отсюда; мамаш с малышами в колясках; ребятишек со сладостями; ребятишек, дерущихся из-за сладостей; и всегда – всегда – ребенка, вопящего как резаный при виде игрушки, которую родители не хотят купить ему.

Есть здесь и дети постарше, подростки, учащиеся младших и старших классов школы; они шагают быстро и разговаривают быстро, пьют, жуют, грызут что-то, дразнят друг друга, перепархивают из одного магазинчика в другой, словно колибри с цветка на цветок.

Хм-м. И все кажутся похожими, словно все – члены одной большой семьи, которые постоянно меняются друг с другом одеждой и передают ее младшим, словно все они живут... да прямо здесь, в торговых рядах, и каждый магазин служит им стенным шкафом или кладовой. Одни и те же фасоны и модели мелькали перед глазами Джона: фасоны брюк, платьев, украшений, модели причесок. Но потом он заметил еще кое-что. Если бы он начал считать звезд телевидения, кино и сцены, не говоря уже о персонажах мультфильмов, позывных буквах радиостанций и названиях фильмов, которые проносились мимо него на футболках, куртках, кроссовках, сумках, папках, шнурках ботинок, или в виде игрушки, или в виде рисунка на игрушке, призванного повысить спрос на последнюю, то он считал бы, не останавливаясь, до самого закрытия торговых рядов. Это было странное чувство: словно сотни рекламных плакатов проплывают мимо него, вместо того чтобы ему самому идти мимо них. Кто-то делал большие деньги на всей этой дряни.

Или на пене. Да, пена. На студии они трактовали все это по-своему и называли это именно так. Конечно, это легковесный материал, представляющий интерес для обывателя, «несущественные новости», шоу-бизнес. Он не необходим, не может заметно изменить ничью жизнь, редко имеет отношение к чему бы то ни было, безвреден, насколько всем известно, – это просто... пена.

В каком-то смысле Джон смотрел на проплывающую мимо пену. Все это требует для себя времени на телевидении, все это съедает много денег, все это требует для себя значительной ниши в культурной жизни, – но на самом деле не имеет никакого значения. В действительности все это по большей части даже нереально.

Но люди покупали это, носили это, ели это, громко требовали этого, отождествляли себя с этим; это было для них очень важным. Все здесь было битком набито этим.

«Ведь я могу сказать им что угодно, – размышлял Джон. – Я знаю, что такое средства массовой информации. Дайте мне художников, музыкантов, крутого монтажера, возможно, звезду телеэкрана – и я смогу убедить их...

– Он рассмеялся. Он определенно начинал глупеть. – Я смогу убедить их, что коричневый цвет плесневеет в дождливую погоду – я разорю всех продавцов коричневых вещей!»

– А-а-х! – взвизгнул кто-то за его спиной. Он оглянулся через плечо и увидел молодую девушку, одетую под рок-звезду; она стояла напротив своего друга, который случайно оказался в коричневом.

– Как?! Ты купил коричневое! – воскликнула она, не веря своим глазам. – Но коричневое плесневеет в дождливую погоду! Это известно всем!

И тут же мимо прошагали три старшеклассника, которые дразнили шедшего впереди них мальчишку помладше, показывая пальцами на его коричневые ботинки и скандируя хором: «Пле-сень! Пле-сень! Пле-сень!»

Джон не пришел в ужас, даже не встревожился. Это опять повторилось! Он капитулировал. Джон откинулся на спинку скамейки и просто расхохотался во все горло. Это было грандиозное шоу. И он собирался насладиться им в полной мере.

Звук увлекал толпу за собой, словно одно племя, один голос, один дух. Молодые люди тряслись в такт музыке и выбрасывали в воздух воинственно стиснутые кулаки. Девушки раскачивались, словно в трансе, вскинув руки вверх. Жрецы на сцене скакали козлами и богохульствовали.

Но Карл бессильно опустился на свое место стоимостью в двадцать долларов, в каком-то смысле умирая, падая, будто одинокое дерево в лесной чаще. В голове его по-прежнему неотвязно звучал вопрос, и даже звук не мог вытеснить его: «Куда мы несемся? Куда вы толкаете нас?»

Но ответа не было. Было только «сейчас и здесь». Был только звук.

Джон почувствовал, как по торговой аллее потянуло холодом, словно где-то открылась огромная дверь или окно. Ну да, он выпил холодного сока и долго сидел неподвижно. Он поднялся со скамейки и зашагал дальше. Сейчас он согреется.

Теперь Джон был частью толпы, просто двигался вместе с ней, осторожно переходя через магистрали на перекрестках, от витрины к витрине, от магазина к магазину.

Как здесь шумно! О чем, вообще, говорят все эти люди – и зачем так кричать?

0-оп! Джон потерял равновесие и резко качнулся в сторону, едва не налетел на каких-то подростков и увидел их изумленные лица прямо перед своим носом. Он добрался до стены и несколько мгновений стоял неподвижно. Действительно ли земля дрогнула – или ему показалось?

Вот! Опять! Землетрясение! Джон чувствовал, как оживает земля у него под ногами. Он стоял у самой стены, оглядываясь по сторонам. Висячие фонари на улице оставались совершенно неподвижными. Возможно, это тоже галлюцинация.

А люди? Почувствовали ли они что-нибудь? Они шагали быстрее, обменивались взволнованными взглядами, говорили громче. Может, они заметили подземный толчок, а может, и нет.

Снова потянуло холодом. Сквозняк превратился в ветер, дующий в дальний конец улицы. Несомненно, где-то открылась огромная дверь.

Да что такое, собственно?.. Джон прижался к стене, пытаясь схватиться за что-нибудь. Земля снова затряслась, и теперь вся улица заваливалась, кренилась в одну сторону, словно тонущий корабль!

«Спокойно, Джон, спокойно. Это повторяется снова. Доберись до той скамейки и просто сядь. Подожди, пока это пройдет».

Он двинулся к скамейке, проталкиваясь сквозь толпу, стараясь сохранять нормальный вид и идти по прямой.

Но теперь... действительно ли это лишь игра его воображения? Люди вели себя странно. Они заметили, они переглядывались, беспокойно озирались вокруг, смотрели то в один, то в другой конец улицы, говорили быстрее, громче.

Гул, Джон отчетливо слышал его: низкий гул, нарастающий, набирающий силу словно приближается поезд подземки. Он посмотрел в дальний конец улицы. Люди, витрины магазинов растворились в темноте, как будто все огни погасли.

Джон добрался до скамейки и сел, приготовившись наблюдать, слушать, ждать. Улица продолжала тонуть, уползать вниз. В дальнем ее конце медленно сгущалась тьма.

Потом Джон услышал вопли, отчаянные мольбы о помощи, стоны, крики боли. Голоса! Голоса снова кричали и плакали, как в ту ночь! Он крепко схватился за край скамейки и напряг зрение.

Это было не шоу. Не развлекательное представление, не дурацкая галлюцинация. Это был ужаснейший из кошмаров.

Тьма в дальнем конце улицы сгустилась, разрослась, начала закручиваться глубоким черным водоворотом, бездонной воронкой. Она затягивала, засасывала людей. Вся улица медленно исчезала в ней!

Здесь, где сидел Джон, казалось, никто не замечал происходящего. Люди продолжали идти, разговаривать, смеяться, перекидываться шутками, делать покупки. Нет, конечно, это игра воображения. Несомненно, люди увидели бы то же самое, что видит он, если бы все это происходило в действительности.

Джон вцепился в край скамейки. Земля под ним снова Дрогнула, накренилась сильнее. Чудовищная пасть приближалась, заглатывая улицу, засасывая людей.

«Вот это да! – подумал Джон. – Бывали у меня страшные сны, но такой жути я не припомню! Просто крепись, – сказал он себе. – Отнесись к этому спокойно. Все скоро пройдет».

Ого. Люди вокруг начинали замечать. Это не обнадеживало. Джон предпочел бы сходить с ума в одиночестве. Но покупатели вдруг заторопились, заговорили громче и лихорадочнее, принялись хватать друг друга за руки и тянуть в разные стороны. Странная паника охватила людей, и они обезумели.

Но обезумели не от страха, который гнал бы их отсюда, обращал бы в бегство. Они обезумели от жажды покупать вещи, смотреть на вещи, слушать и щупать вещи. Они бросились в магазины и начали хватать все без разбора, швыряя продавцам деньги и кредитные карточки. Они говорили все громче и громче, они смеялись, они насмешничали и издевались друг над другом в полном неистовстве. В магазине бытовой электротехники они включили на полную мощность все стереомагнитофоны и телевизоры, и сотни кричащих и поющих голосов слились в оглушительный звуковой бедлам. Покупатели, съежившиеся за прилавками и полками, радостно смеялись, глядя на экраны и слушая рев динамиков, и отводили глаза прочь от неумолимо наступающей тьмы.

Джон продолжал убеждать себя, что у него просто галлюцинация, рецидив действия наркотиков. Этого водоворота, этого чудовищного, поглощающего все и вся черного тоннеля на самом деле не было.

Но он был так огромен, так страшен и так близок теперь, что Джон начинал впадать в панику. Он уже слышал жуткий рев, подобный реву торнадо. Он видел, как неосторожные люди исчезают в черном чреве, улетают кувыркаясь в черную глотку, отчаянно крича, пытаясь схватиться за что-нибудь, а сумки и пакеты вырываются из их рук.

И насколько Джон мог судить, вся улица по-прежнему соскальзывала в водоворот, словно тонущий корабль или, что еще ужаснее, словно бревно, перемалываемое гигантским дефибрером.

Теперь люди начали падать и скатываться по резко ушедшей вниз плоскости земли, цеплБясь за скамейки, столбы, деревья, дверные косяки, друг за друга.

Джон больше не мог удержаться на скамейке. Он соскользнул с нее, покатился по наклонной плоскости, изо всех сил вцепился в столб и повис на нем.

Мимо него проносились покупатели, упорно не желающие расставаться со своими сумками и пакетами. Пролетели две девушки, сравнивающие цены и расцветку купленных вещей, а вот и три крутых старшеклассника, которые по-прежнему дразнят маленького мальчика: «Пле-сень! Пле-сень! Пле-сень!» Одна женщина кубарем подкатилась к огромному прилавку с ювелирными изделиями, стоящему посреди улицы, и схватилась за него. Она лихорадочно замахала пачкой купюр молоденькой продавщице, которая отпустила прилавок, чтобы взять деньги, и тут же покатилась в черную пасть водоворота.

Половина торговой улицы уже исчезла, а водоворот продолжал засасывать, заглатывать, уничтожать. Черная бездонная пасть неумолимо приближалась – шире улицы, выше крыш, безжалостная, ненасытная.

Мимо Джона проехали столы, стулья, прилавки, потом пронеслись видеокамеры, компьютеры, продавцы Тим и Хэнк, все еще разговаривающие по телефону, проползли целые витрины с одеждой, ювелирными украшениями, безделушками, часами, телевизорами. А вот гигантский магнитофон пропрыгал в такт рок-музыке, гремевшей из его динамиков.

В полном ужасе Джон обхватил столб руками, тесно прижался к нему. «Господи, пожалуйста, останови это!»

Карл пулей вылетел из дверей концертного зала и схватился за фонарный столб, пытаясь успокоиться. Он пришел сюда получить удовольствие от концерта, разрядиться, стать частью общего действа.

Но вместо этого он испытал смертельный ужас.

– Эй, мистер, вы в порядке? Джон вздрогнул и очнулся.

– А? – Он стоял посреди улицы, крепко обхватив столб. Работник службы охраны легонько тряс его за плечо.

Торговые ряды по-прежнему были на месте. Люди по-прежнему проходили мимо, но теперь толпы поредели. Никакой уходящей из-под ног земли, никакого холодного ветра, никакой черной прожорливой пасти.

Ну конечно, ничего этого нет.

– Вы в порядке? – повторил охранник. Джон отлепился от столба и оглядел себя.

– Э-э... конечно, конечно... все нормально. Охранник смотрел на него подозрительно.

– Знаете, уже скоро девять, мы закрываемся. Если у вас здесь есть еще какие-то дела, вам лучше закончить их и отправиться домой, хорошо?

– Конечно... Вы правы... Я как раз шел к выходу.

– Вот и отлично. – Это прозвучало довольно выразительно.

Джон взглянул в один, потом в другой конец улицы. Сейчас здесь царила обычная, мирная суета, и все же... если Джон замирал на месте, если напрягал слух – не физический, но духовный, – он мог различить тот гул. Уже слабый, отдаленный, тающий за чертой яви, но по-прежнему слышный.

Довольно. Джон направился к своей машине. Однако домой ехать он не хотел. Пока не хотел. Интересно, Мама еще не легла спать? Вероятно, нет. Ему надо увидеться с ней.


предыдущая глава | Пророк | cледующая глава