home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


13

В ту субботу Лесли Олбрайт заехала за Дин Брювер, и они вместе отправились в небольшое учреждение, расположенное между прачечной самообслуживания и магазином старой книги рядом с Моррис-авеню – явно низко бюджетное заведение, арендующее дешевое здание в захудалом районе. Если бы Лесли предварительно не позвонила и не получила подробные указания, им бы стоило больших трудов отыскать его. Дин первая заметила вывеску в окне: «Центр охраны человеческой жизни. Бесплатные анализы на беременность, консультации, служба психологической поддержки, альтернатива абортам».

Лесли припарковала машину на противоположной стороне улицы, заглушила мотор и взглянула на Дин.

– Ну как, вы готовы?

Дин была взволнована, но решительно кивнула.

– О да. Знаю, мне не понравится это, но я готова. Они вышли из машины.

– Лучше запереть ее, – сказала Дин. Они заперли дверцы и пересекли улицу. Лесли была здесь в качестве подруги Дин, а не репортера. Она приехала в свое свободное время и пока не планировала делать репортаж из этой истории. Она собиралась просто выслушать девушку и добыть факты для Джона, раз он не мог принимать участие во встрече. Кроме того, на худой конец она просто получит возможность взглянуть на дело с совершенно новой для нее стороны.

И она никогда прежде не бывала в заведениях, подобных этому маленькому, скромному медицинскому учреждению с очаровательными занавесками на окнах и простой вывеской. В то время как в больших, специализирующихся на абортах клиниках с персоналом на постоянном жаловании врачи зарабатывали по тысяче и более долларов в день, это учреждение существовало за счет пожертвований, и работали здесь главным образом добровольцы. На Лесли произвел впечатление именно не впечатляющий вид клиники.

Мерилин Вестфол, директор учреждения, встретила их у двери и представилась. Это была женщина лет сорока-пятидесяти, с профессиональными манерами и мягким спокойным (особенно сейчас) голосом.

– Проходите, пожалуйста, и садитесь. Мы с вами немного побеседуем.

Лесли и Дин молча вошли, стараясь не шуметь, словно где-то рядом спал маленький ребенок. Приемной здесь служил уголок, где стоял небольшой стол с кофейником и чашками на нем, четыре мягких кресла и журнальный столик с какими-то популярными брошюрами – очевидно, о вреде абортов. Дин и Лесли сели с одной стороны стола, а Мерилин устроилась напротив них.

Мисс Вестфол пояснила тихим голосом:

– Девушка, с которой вы будете разговаривать, ожидает вас в комнате консультаций. Из практических соображений мы дадим ей на сегодня псевдоним: будем называть ее Мэри. Я обещала девушке сначала побеседовать с вами, чтобы четко договориться об условиях предстоящей встречи.

Просто для справки: я врач-консультант с лицензией; замужем, имею двоих взрослых детей и работаю здесь на общественных началах два раза в неделю. Мэри пришла к нам примерно полтора месяца назад в состоянии тяжелого стресса, вызванного операцией аборта, и с тех пор я постоянно работаю с ней.

Вы можете называть это совпадением, – а я думаю, здесь не обошлось без воли Господа, – но всего пару недель назад она рассказала мне о мучительных переживаниях особого рода. – Миссис Вестфол заговорила осторожно, медленно. Она живет с сознанием того, что ваша дочь, миссис Брювер, находилась вместе с ней в той клинике и, возможно, умерла в результате аборта, который ей сделали.

Дин, ожидавшая этого, только кивнула.

Миссис Вестфол продолжала:

– Она рассказала мне об этом строго конфиденциально, поэтому я не могла предпринять никаких дальнейших шагов до тех пор, пока Мэри не будет готова совершить их сама. Но тут примерно в то же время к нам обратилась Рэйчел Франклин – насколько я понимаю, Рэйчел уже рассказала вам об этом.

Лесли кивнула.

– Да, верно.

– Значит, вы помните, что, сидя у нас в приемной, она прочитала кое-какие медицинские брошюры и в результате пришла к мысли, что Энни умерла от инфекционного аборта. Позже она поделилась со мной своей догадкой. Я попала в весьма затруднительное положение. Две девушки практически одновременно пришли к одному и тому же выводу, а я оказалась между ними, лишенная возможности рассказать им друг о друге... до последней недели. Насколько я поняла, Рэйчел сообщила вашему другу... э-э... Карлу?

– Да, Карлу Баррету и его отцу Джону Баррету.

– Да. Она сообщила Карлу и его отцу о своем предположении, после чего снова пришла ко мне и сказала, что они хотели бы поговорить с кем-нибудь, кто находился в то время в клинике и видел, что Энни делают аборт... – Миссис Вестфол позволила себе тихо засмеяться. – Ну не удивителен ли промысл Господень? Я передала это Мэри, и она выразила готовность рассказать обо всем случившемся, – но только вам, миссис Брювер; а я поддержала ее в этом намерении. И вот мы здесь.

Теперь еще одно. Возможно, это покажется вам странным, но Мэри хочет, чтобы разговор происходил следующим образом: она будет сидеть в комнате консультаций за ширмой, поскольку не хочет, чтобы кто-нибудь увидел ее и узнал, кто она такая. Я сказала ей, что вы возьмете с собой подругу, миссис Брювер, – подругу для поддержки, и Мэри не возражала против этого, поскольку ее буду поддерживать я; таким образом, рядом с ней будет друг, и рядом с вами будет друг.

Далее, когда мы обсуждали детали встречи по телефону, Мэри сказала, что не хочет, чтобы ее записывали на магнитофон, по если вы пожелаете сделать какие-то письменные заметки относительно места и времени тех или иных событий – пожалуйста. Мэри хочет, чтобы вы узнали обо всем; она просто не желает предавать гласности некоторые обстоятельства своей частной жизни.

– Мы понимаем, – сказала Лесли.

– Значит, сейчас мы с вами пройдем по коридору к комнате консультаций, я уже поставила для вас два кресла возле ширмы. Вы войдете и сядете, а я уйду за ширму, к Мэри. Хорошо?

Они встали и последовали за миссис Вестфол к комнате консультаций, миновав маленький тесный офис с телефоном, копировальной машиной, столом и книжными стеллажами, а затем просторное помещение, полное одежды для беременных женщин, пеленок-распашонок, игрушек и сложенных детских кроваток.

Последнзя дверь направо вела в комнату консультаций. Миссис Вестфол легонько постучала, сказала: «Привет, мы уже здесь» – и открыла дверь. Тихо, словно приближаясь к пугливой лани, Лесли и Дин вошли в комнату следом и сели в кресла, поставленные перед складной ширмой. Затем миссис Вестфол зашла за ширму и скрылась с глаз.

– Мэри, – сказала она, – позволь представить тебе Дин Брювер, мать Энни.

Ответа из-за ширмы не последовало, поэтому Дин решилась на мягкое «Привет, Мэри».

– Здравствуйте, – послышался молодой девичий голос.

– С миссис Брювер пришла ее подруга, Лесли Олбрайт.

– Привет, – первой сказала Мэри.

– Привет, Мэри.

– Мэри, – заговорила миссис Вестфол, – почему бы тебе просто не рассказать миссис Брювер обо всем, что случилось и что ты знаешь. А потом, если ты не будешь возражать, миссис Брювер или ее подруга Лесли, возможно, зададут тебе несколько вопросов. Тебе не обязательно отвечать на те вопросы, которые ты сочтешь слишком личными, договорились?

– Договорились. – Затем наступила неловкая пауза. Дин и Лесли слышали, как девушка ерзает на месте, не зная, с чего начать.

Миссис Вестфол пришла ей на помощь.

– Ты училась в одном классе с Энни, верно?

– Да.

– И... может, ты расскажешь нам, как ты узнала о своей беременности?

– Мне сказала миссис Ханна.

– А миссис Ханна это?..

– Школьная медсестра.

Лесли вынула блокнот и начала делать краткие записи.

– Когда это было?

– В начале лета.

– В мае.

– Да, во вторник.

Судя по раздававшимся за ширмой звукам, миссис Вестфол смотрела в календарь.

– То есть... 21 мая, так?

– Да.

– Расскажи нам об этом подробнее.

– Я заподозрила, что беременна, и пошла к миссис Ханне. Она провела тест на беременность, который дал положительные результаты. Она спросила, когда у меня в последний раз были месячные, и подсчитала, что я беременна примерно семь недель.

– Что ты почувствовала?

– Я страшно испугалась. Я не знала, что делать. Но миссис Ханна сразу сказала, что мне не обязательно говорить об этом родителям. Она сказала, что никому не нужно знать о моей беременности и что я могу прямо сейчас сделать аборт, и никто никогда не узнает об этом.

– А отец ребенка? Он знал?

– Нет. Я не говорила ему. Я вообще не разговаривала с ним больше. И не знаю, где он сейчас и чем занимается.

– Итак... Миссис Ханна сказала, что ты можешь сделать аборт безотлагательно и что твои родители не узнают об этом...

– Да. А потом она спросила, есть ли у меня деньги заплатить за операцию, и я ответила «нет», но она сказала, что ничего страшного, поскольку она может подать документы на получение финансовой помощи от государства, и государство оплатит операцию без всяких вопросов. Все необходимые для этого формы были у миссис Ханны прямо в кабинете. В общем, никаких денег платить мне не пришлось, а клиника получила плату спустя несколько месяцев, но так там и заведено, В любом случае миссис Ханна велела мне явиться к ней в пятницу и сказала, что со мной поедут еще несколько девушек.

Глаза Дин медленно наполнились слезами.

– Итак, – подсказала миссис Вестфол, – ты пошла в школу в пятницу?

– Только на первые уроки. А на большой перемене я пошла в кабинет миссис Ханны, а потом меня и еще двух девушек посадили в ту машину и отвезли в клинику, где всем нам сделали аборт.

– Это был Женский медицинский центр? – спросила Лесли.

– Да.

– И ты знала тех двух девушек? – подсказала миссис Вест-фол.

– Да. Одна из них была Энни.

Дин старалась не издавать ни звука, но не смогла сдержать слез.

– Как вы, миссис Брювер? – спросила миссис Вестфол.

– Со мной все в порядке, – с трудом выговорила Дин. – Я хочу все услышать.

– Мы можем ненадолго прерваться.

Нет... Нет, я хочу услышать. Я должна услышать это. Лесли взяла Дин за руку, и Дин с благодарностью приняла это изъявление сочувствия.

– Продолжайте... Пожалуйста, – попросила Дин.

– Теперь один из главных, важных вопросов, Мэри, – сказала миссис Вестфол. – Ты видела, как Энни делали аборт в Женском медицинском центре?

– Не всё.

– Тогда расскажи нам все по порядку.

– Ну, машина привезла нас в клинику, мы вошли, и нам велели заполнить какие-то анкеты – ну там, какие заболевания перенесли, какие наркотики употребляем, есть ли аллергия и на что...

– Понятно, – сказала миссис Вестфол. – Медицинская карточка. Вы прочитали документ, прежде чем расписаться под ним?

– Я не поняла его, да и времени на это не было. Все происходило в спешке. Там сидела еще группа женщин и девушек, и просто было такое впечатление, что все страшно спешат. Но перед нами в приемной сидели еще несколько девушек. Они приехали раньше нас и пошли первыми, а потом... э-э... та, другая девушка...

– Не Энни?

– Да. В приемную вышла консультант и вызвала ее, и она пошла первой...

– Что ты имеешь в виду под словом «консультант»?

– Ну, там работают такие женщины, которые вроде как присматривают за тобой все время. Отвечают на твои вопросы, помогают расслабиться и все такое прочее.

– Понятно.

– В общем, потом мой консультант провела меня в операционную, и когда я сидела на столе, я через открытую дверь увидела в коридоре Энни с другой женщиной – консультантом. Они собирались отвести Энни в операционную напротив, и я помню, она спросила... в общем, я не хочу называть имя той другой девушки, но, понимаете, ей уже все сделали к этому времени и перевозили в послеоперационную палату, и Энни обратилась к ней, спросила, как она себя чувствует, и я помню, у нее был страшно испуганный голос.

– А голос другой девушки ты расслышала? – спросила миссис Вестфол.

– Нет, он не доносился до операционной. Мой консультант и еще какая-то женщина... возможно, медсестра, но не похожая на медсестру... разговаривали рядом, и я не расслышала ответ девушки. Но я слышала, как Энни спросила ее: «Ты в порядке?» – а потом кто-то в коридоре – вероятно, одна из консультантов – сказал: «Она в полном порядке. Давай проходи сюда». А потом в операционную зашел врач, они закрыли дверь и начали делать мне аборт, и...

Дин и Лесли услышали, что Мэри плакала.

– И... – сдавленным голосом выговорила Мэри, – это было ужасно больно... и я спросила консультанта: «Что он делает? Вы же говорили, что будет не больно?» А она просто прижала меня к столу, и я начала кричать, я просто не могла удержаться, а врач заорал на меня, чтобы я заткнулась, и спросил: «Ты что, хочешь, чтобы родители все узнали?» И я попыталась сдержать крики, но тогда услышала, как кричит Энни...

Тут Мэри расплакалась в голос.

Дин тоже разразилась горькими слезами, и Лесли обняла ее.

В тот вечер, встревоженная и измученная тяжелыми переживаниями, Лесли, сверяясь со своими записями, доложила об открывшихся фактах Карлу, Джону и Маме Барретам, которые собрались за круглым дубовым столом в доме Барретов.

– Судя по рассказу Мэри, врачи все делали торопливо, просто наспех, не проявляя никакого тепла, бездушно и бесчувственно. Очевидно, Мэри обошлась без серьезных физических травм, но...

– Энни повезло меньше, – сказал Джон.

– Да, – согласилась Лесли. – Ей повезло меньше. Похоже, пятница напряженный день для них. По словам миссис Вестфол, клиника посылает машину в три разные школы – среднюю школу Джефферсона и школы Монроу и Гронфилда, чтобы перевезти девушек, не имеющих возможности приехать самостоятельно. Они направляют машину в школы по пятницам и субботам, чтобы девушки могли оправиться после операции в течение выходных и не пропускать занятия – и, если повезет, скрыть все от родителей.

– Вы имеете в виду, что девушек в клинику направляют школы? – спросила Мама. Лесли кивнула.

– Клиника делает скидку, если девушку направляет школьный медкабинет. Мы говорим о бизнесе, в котором задействованы огромные деньги. Мы говорим о пятидесяти абортах в день, каждый из которых стоит триста пятьдесят долларов, многие из них оплачиваются из государственных

средств, а прочие оплачиваются только наличными или кредитными карточками – авансом, практически без бухгалтерии, без подотчетности. Здесь благодатная почва для коррупции. Но как бы то ни было... – Лесли снова заглянула в записи. – Тот конкретный день был чрезвычайно напряженным – как я уже сказала, в удачные дни в клинике делают до пятидесяти абортов – и Мэри говорит, что операция была очень болезненной и, как ей показалось, проводилась в страшной спешке; и после аборта девушку мучили сильные боли. Она провела около получаса в послеоперационной палате, а потом, поскольку, по-видимому, операция прошла без серьезных осложнений, ей выдали памятку с инструкциями на восстановительный период и месячную дозу противозачаточных таблеток и посадили обратно в машину. Мэри говорит, что у нее были сильные боли и сильное кровотечение, которое в конце концов прекратилось. Что же касается Энни, то сама она идти не могла, и к машине ее буквально вынесли на руках. Девушек вывели через заднюю дверь клиники, – по словам Мэри, чтобы их никто не видел, – а потом отвезли обратно в школу, где они оставались до конца учебного дня, то есть примерно около часа, в кабинете медсестры, лежа на кушетках и приходя в себя.

– А в общем журнале посещаемости их отсутствие на занятиях в тот день просто не отметили, – добавил Карл.

– Значит, мы поступили правильно, обратившись сначала к учителям, откликнулся Джон.

– Хитрый ход. – Карл заглянул в свои записи. – Мистер Помрой отметил отсутствие Энни на пятом уроке, истории США... Миссис Чейз отметила ее отсутствие на шестом уроке, истории искусства. Дин разговаривала с тремя другими учителями Энни, которые проводили в тот день занятия с утра, и они отметили ее присутствие на уроках. Таким образом, все совпадает с рассказом Мэри.

Джон заглянул в записи Карла.

– Девушка отсутствовала в школе полдня, и ее родители ничего не узнали. Как это соотносится с новой интерпретацией закона о родительских правах?

– Ну, – сказала Лесли, – речь идет о тайне частной жизни.

– Ага, – сказал Карл. – И Энни умерла тайно, когда могла бы жить открыто.

Лесли не стала спорить с ним.

– Согласна.

– Но кроме всего прочего, – вмешался Джон, – это дело заставляет поднять несколько серьезных вопросов. Сколько женщин проходит через клинику каждую неделю? Сколько несовершеннолетних девушек? И что вообще нам известно о врачах, медперсонале и санитарно-гигиенических нормах клиники?

– Практически ничего, каковое обстоятельство меня тревожит, – сказала Лесли. – Насколько мы знаем, по всей стране ежедневно проводится более четырех тысяч успешных операций аборта, а мы просто имеем дело с отклонением единственным гнилым яблоком на яблоне. Но можем ли мы утверждать это с уверенностью? Сколько еще гнилых яблок на яблоне? Как выяснить это? Кроме того, и одно – уже слишком много. Послушайте, все, что знает Мэрилин Вестфол, она собрала по крохам, разговаривая с женщинами, которые либо делали аборт, либо работали в той клинике. Но вся эта информация представляет набор обрывочных сведений, ничем не подтвержденных, и надо просто попытаться отыскать какие-то установленные факты. Клиника может прикрываться законами о праве граждан контролировать деторождение – и всегда оставаться неуязвимой. Мама покачала головой.

– Моей вины тут нет. Я не голосовала за принятие этих законов и не голосовала за Хирама Слэйтера.

– А я голосовала и за законы, и за Слэйтера, – призналась Лесли.

– Ты говоришь так, словно сожалеешь об этом, – рискнул предположить Джон.

Лесли сухо улыбнулась.

– Скажем так: я просто наблюдаю и слушаю.

– Как восприняла все это Дин Брювер? Лесли глубоко вздохнула.

– Она держится молодцом. Ей приходится тяжело, им обоим тяжело, но они хотят все знать.

– Надо проследить, чтобы Макс не очень разбушевался.

– Но кто эти врачи? – спросил Карл. – Мы наверняка можем выяснить.

– Конечно, можем, – сказала Лесли. – Но интересно, что даже Мэри не имеет ни малейшего понятия, кто они. Все делается с такой скоростью, что девушки практически не видят их лиц. Никаких отношений «врач – пациент», никакого знакомства, ничего. И, придерживаясь этой политики, клиника старается сократить до минимума всю бухгалтерию, платя врачам наличными, без каких-либо платежных ведомостей.

Но если нам нужно установить связь клиники с Энни Брювер, то я подумала о четырех возможных способах. Первое: на каждого пациента заводится карта запись о проведенной операции, о ее ходе, результатах и так далее, – и у каждой карты есть маленький отрывной купон. После операции доктор ставит свою подпись на карте и купоне, отрывает купон и кладет в карман. Таким образом, к концу дня он накапливает целую пачку купонов, по предъявлении которых получает плату. Это один способ установить связь между доктором и пациентом.

– Значит, если карта Энни еще существует, она может служить уликой, сказал Джон. – Если девушка зарегистрировалась под своим настоящим именем.

– Нет, не под настоящим, – сказала Лесли. – Но Мэри знает ее вымышленное имя: Джуди Медфорд.

– Джуди Медфорд, – повторил Джон и записал имя в блокнот.

– Многие девушки прибегают к вымышленным именам. Клиника ничего не имеет против, если пациентка постоянно пользуется одним и тем же именем. Кстати, Мэри зарегистрирована в клинике под именем Мадонна.

– Значит, надежда еще остается, – сказал Карл.

– А? – спросила Лесли.

Джон кивнул. Они с Карлом обсуждали этот вопрос.

Карл пояснил:

– Вот представьте себе: Макс Брювер является в клинику испрашивает, делали ли они аборт его дочери Энни Брювер, и поднимает там такой шум, что им приходится вызывать полицию, чтобы выпроводить его оттуда. Если бы вы заведовали клиникой и узнали, что одна из пациенток умерла, а ее отец приходил по вашу душу, как бы вы поступили?

Мама не замедлила с ответом:

– Я бы избавилась от всех записей. Я бы избавилась от всего, что имеет какое-то отношение к Энни Брювер.

Лесли и Джон не поспешили согласиться с Мамой. Лесли возразила, довольно сдержанным тоном:

– Но это было бы... весьма нечестно. Однако Джон просто поднял брови и посмотрел на нее, подталкивая к следующей мысли.

– Ты полагаешь, они так и сделали, Джон? – спросила Лесли.

Джон поджал губы, поводил взглядом по столу, словно в поисках ответа, а потом сказал:

– Если рассчитывали таким образом спрятать концы вводу.

Карл закончил мысль:

– Но если они не знали, под каким вымышленным именем скрывалась Энни Брювер...

– Они не знали, какую карту следует уничтожить, – сказал Джон. – А значит, здесь у нас остается шанс. Лесли вернулась к своим записям.

– Ладно, тогда способ номер два: каждая женщина, каждая девушка ставит подпись под неким стандартным документом, заверяя таким образом свое согласие на операцию. Понимают они это или нет, информирует ли их документ о возможных опасностях или нет, но они обязаны подписать его, чтобы сделать аборт. Третий способ: в клинике, вероятно, составляется расписание операций на каждый день. Если они сохраняют эти записи, тогда Энни Брювер, она же Джуди Медфорд, значится в них. И четвертое: возможно, где-то в бухгалтерских ведомостях есть запись о получении трехсот пятидесяти долларов от Энни. Она ведь заплатила наличными, так?

Джон кивнул.

– Я звонил Максу с этим вопросом, и он сказал, что с банковского счета Энни было снято триста пятьдесят долларов в четверг перед операцией.

– Хорошо... таким образом, у нас имеется четыре возможных документа, которые могут подтвердить факт пребывания Энни в клинике.

– Если нам только удастся раздобыть эти записи...Лесли покачала головой:

– Здесь потребуется помощь адвоката, Джон. Джон порылся в картотеке памяти в поисках имени.

– Я знаю адвоката, с которым можно проконсультироваться: Аарон Харт. Может быть, он сумеет добиться для нас судебного постановления или чего-нибудь вроде этого. – Потом он бегло просмотрел свои записи и сказал, не обращаясь ни к кому в отдельности: – Но какие факты мы можем предоставить ему? Теперь мы точно знаем, что Энни сделала аборт в Женском медицинском центре 24 мая и умерла двумя днями позже, 26 мая...

– Смотря что понимать под словом «точно». Наша свидетельница Мэри снова спряталась в кусты.

0-хо-хо. Нам остается надеяться, что мы сумеем как-нибудь вытащить ее обратно. Но кроме Мэри у нас есть еще переписанные от руки выдержки из заключения патологоанатома, которые позволчют предположить, что Энни умерла в результате недобросовестно проведенного аборта. Доктор Мередит говорит, что нам потребуется подлинный документ вместе с показаниями самого патологоанатома.

– И потом, есть еще Рэйчел Франклин, которая может подтвердить, что ей выдали фальшивые результаты теста на беременность.

– И мы только что узнали о трехстах пятидесяти долларах, снятых с банковского счета Энни, – добавил Карл.

– И у нас есть косвенная улика, – сказала Лесли. – Машина, которую клиника посылает в три разных школы, в том числе и школу Джефферсона.

– И фактор пятницы... то есть совпадение дня, когда школа отправляет девушек на аборты, и дня, когда Энни заболела.

– Ладно, – сказала Лесли. – Один свой следующий шаг я уже знаю: я встречусь с Дин, и мы еще раз попробуем добраться до Деннинга, патологоанатома той больницы. Если он еще где-то ходит по земле, мы найдем его и заставим официально подтвердить тот факт, что Энни умерла в результате недобросовестно проведенного аборта. Но давайте любыми средствами добьемся встречи с тем адвокатом, пока след еще не остыл.

– Значит... – решился Джон. – Ты с нами?

– У меня свой взгляд на это дело, – ответила Лесли. – Я не охотник за ведьмами. Право выбора остается правом выбора, и частная жизнь остается частной жизнью. Но невинная девушка умерла. Я достаточно много увидела и услышала. Я с вами.

Около восьми часов того вечера Джон с трудом дотащился по лестнице до двери своей квартиры, долго возился с замком и наконец ввалился внутрь и бессильно рухнул на диван, закрыв ладонью глаза, усталый и смятенный. Он не хотел шевелиться и хотел только лежать так и думать, думать, думать. Он должен был отстраниться от эмоций, от мощной движущей силы, заключенной в этом деле, пока она не захватила и не повлекла его за собой. Независимо от того, что думали, чувствовали, делали или собирались делать другие, что собирался делать он? Какова его позиция во всем этом? Он должен был все уяснить для себя, прежде чем совершать следующий шаг.

Хорошо. Во-первых, уверен ли он, что Энни Брювер умерла от руки акушера-халтурщика? Да, уверен. Но его уверенность ничего не значит, покуда он не сможет представить доказательства, а поиск доказательств будет делом хлопотным и, если не соблюдать осторожность, рискованным. Вот он – предположительно беспристрастный, заслуживающий доверия репортер – окажется вдруг замешанным в деле, которое заклеймит его как противника абортов или, хуже того, противника свободы выбора. Это плохо скажется на его рейтинге, и Бену Оливеру это не понравится.

«А если взять вопрос несправедливости?» – подумал Джон. Было ли то, что случилось с Энни Брювер, несправедливым? Да, он так считал. Ладно, насколько несправедливым? Безусловно, опытный адвокат сможет доказать, что врач – и, в сущности, вся клиника – действовал в пределах закона, по чистой совести и в согласии со своими убеждениями; и в этом случае Брюверы, а вместе с ними общество «Джон Баррет и Ко» останутся в дураках, не имея никаких оснований возбуждать дело в суде.

Ладно, положим, все делалось легально, – но разве от этого случившееся с Энни стало справедливым? «О, пожалуйста, только не надо пускаться в эти рассуждения», – подумал Джон. В последние дни он получил слишком много доказательств того, что закон не в состоянии уладить это противоречие.

Тогда зачем ему вообще волноваться? Ответ пришел Джону на ум сразу: потому что случившееся с Энни было злом, а зло торжествует, когда хорошие люди сидят сложа руки.

Ладно, что же такое зло? Он мог бы поступить по примеру Папы: хлопнуть ладонью по Библии и объяснить, что такое добро и что такое зло; но насколько это уместно в обществе, которое вырабатывает нормы морали – нормы, постоянно меняющиеся, – с оглядкой на мнение большинства, на законодательство, на судебные прецеденты? За кем останется последнее слово? Возможно, концепция зла является лишь своего рода чуланом, куда сваливают все неугодное большинству?

Ладно, если он не может четко сформулировать, что такое зло, зачем бороться с ним? Все, что считается злом сегодня, завтра может быть принято большинством голосов, утверждено законом и провозглашено добром. «Может, если мы просто выждем какое-то время, – думал Джон, – мы смиримся с существующим положением вещей. Может, через год случай с Энни уже не будет представляться нам столь ужасным, и, оглядываясь в прошлое, мы будем радоваться, что не стали напрасно лезть из кожи вон. И ломать карьеру».

Но если они не оставят это дело? Джон попытался представить наилучший возможный исход.

Вероятно, Брюверы получат какую-то денежную компенсацию. Суду присяжных придется принять постановление о компенсации, но разве при существующих законах можно будет доказать в суде факт какого-либо правонарушения?

Ладно, а может ли этот случай вызвать волну негодования, побудить общество потребовать ужесточения законов, регулирующих индустрию производства абортов? Да, конечно, он подольет масла в огонь полемики, но разве это нужно? Она и без того разгорается вовсю.

А Папа? Джон совсем сник, надежда оставила его. Насколько они знали дело Энни, ни одна тончайшая ниточка не связывала его с Папиной смертью.

Какая неопределенность! Если бы он мог найти хоть какую-нибудь гарантию!

Теперь Джон попытался представить наихудший возможный исход дела. Они не выяснят ничего, никто не будет уличен или призван к ответственности, а он прослывет участником движения против абортов, вершащим несправедливую месть, что разрушит образ – как там выразился Бен Оливер? – «умного, хладнокровного парня... человека, от которого общественность может ожидать освещения событий в спокойной, объективной и выдержанной манере...»

Что ж, один ответ, одна линия поведения стали очевидными. «Джон, размышлял он, – тебе надо держаться подальше от этого дела. Независимо от того, как оно обернется, ты не можешь ввязываться в него. Репортаж для программы – это одно, а политическая возня – совершенно другое; и в любом случае без достоверной информации это еще не материал для репортажа».

Итак, он все решил. Он принял решение. Впрочем, нет. Джон почти физически ощущал, как в уме его бьется мысль:

То, что случилось с Энни Брювер, несправедливо.

Да, несправедливо. Но как насчет?.. Это несправедливо. Джон знал, что это несправедливо; чувствовал, что это несправедливо; и он сойдет в могилу, твердо убежденный в том, что это несправедливо.

Но другие соображения продолжали мучить Джона: его карьера, его имидж, неопределенность закона, неопределенность существующей общественной морали, расплывчатость самой концепции зла.

Это несправедливо, говорило сердце, безусловно, возмутительно, безоговорочно, абсолютно несправедливо.

Но что можно поделать с этим? Зачем даже пытаться? Джон вскочил с кушетки, готовый бороться с сомнениями, раздраженный ситуацией в целом, злой на себя, на эту проклятую клинику, на весь мир, обагренный кровью. Послушай, ведь громко протестовать может лишь человек, сохранивший какие-то остатки совести!

– Это несправедливо! – сказал Джон себе, а потом продолжил, обращаясь к миру: – Нет, извините, все ваши доводы неубедительны! Видя несправедливость, я сознаю ее; я прекрасно вижу, когда кто-то преследует корыстные интересы, и прекрасно вижу, когда кто-то совершает трагическую ошибку и пытается уйти от ответственности – и это несправедливо, и вы никогда не заглушите во мне голос совести!

Он посмотрел через стеклянную дверь балкона на город, сейчас горящий мириадами огней, сверкающий, грохочущий, спешащий по своим делам, озабоченный необходимостью заключить какие-то сделки, успеть в какие-то места, назначить какие-то встречи. На мгновение Джона охватило странное чувство – чувства родства во грехе со всеми людьми.

– Как это мы вообще умудрились заварить такую кашу? – спросил он.

А потом до Джона, тихо стоящего над городом, снова донеслись голоса. Он слышал их ясно, но не «явственно», не физическим слухом, как раньше. Он слышал их сердцем. Он слышал их душой. Он слышал их каждой частицей своего существа, которая могла скорбеть – и надеяться. Он не удивился и не расстроился. Он с готовностью признал, осознал реальность этих голосов.

Вероятно, так было потому, что в какой-то мере он понял чувства этих душ. Они страдали, да, и умирали, неуклонно увлекаемые вниз отчаянием, но они кричали, поскольку знали, что их услышат; они отчаянно искали света надежды, поскольку знали, что она есть. Они знали. И сколько бы они ни отвергали, ни отрицали ее при свете дня, в шуме и суете повседневной жизни, в сокровенной глубине своей они знали.

И Джон знал. Знал всегда. Многие годы он не обращал на это особого внимания, едва ли сознательно размышлял об этом, но он всегда знал, что надежда есть – подобная спасательному кругу на корабле, мимо которого проходишь каждый день, но не используешь.

И иногда – лишь иногда – он тоже взывал о помощи, как эти голоса, и тоже только потому, что знал: его услышат.

– Ты знаешь, – сказал Джон городу, – ведь это действительно ответ. Я имею в виду, вот я здесь стою и говорю о зле, о справедливости и несправедливости и все мы громко сокрушаемся о том, сколь тяжела жизнь, и какие злые шутки она играет с нами, и какую боль причиняет нам – и знаешь что? Если бы нас некому было слушать, мы не стенали бы так. Если бы...если бы я не верил по-настоящему в некое совершенное Добро, то, несомненно, не имел бы никаких проблем со Злом. Я не пытался бы бороться с ним. Нет, я просто оставил бы его в покое, принял бы его, Я не искал бы ответов на вопросы, поскольку никаких ответов не было бы.

Джон прислонился к стене и напряженно всмотрелся в вечерний мрак. Слышат ли они его? Неважно.

– Но послушайте меня... Существует абсолютное Добро. Существует Бог, и Он заботится о нас; Он тревожится о нас, по своей воле попавших в беду. Если вы страдаете, что ж, Он страдает тоже, поскольку Он сыт по горло злом. Он сыт по горло страданием, и думаю, Он готов уладить все, если мы захотим последовать за Ним.

За спиной Джона открылась входная дверь – так тихо, что он не услышал. Он был так взволнован и расстроен, когда возвратился домой, что забыл запереть ее.

– Да, конечно, Господь терпелив, но Он и справедлив тоже. Он установил закон и сделал это для нашего блага – и единственное, что нам требуется, это прекратить играть по нашим правилам, объединить наши усилия и снова действовать в согласии с Его законом. Мы попали в заваруху по собственной вине!

Джону вдруг захотелось оплакать боль этого города. Он не знал, откуда появились эти чувства и мысли, да и не задумывался об этом, он просто должен был выразить их. Излить до конца.

– Он... Он – Бог, знаете ли. Но послушайте, Он сострадателен, Он милосерден, Он не спешит гневаться и полон любви...и верности тоже! Он верен нам. Он любит нас, и Он простит нас, если мы просто обратимся к Нему и поверим в Него. Конечно, мы восстали против Него, мы пошли собственным путем, и мы... да, мы грешили. Я так думаю. Мы грешили, и все мы чувствуем это сегодня, верно? Что ж, позвольте мне сказать вам следующее: Бог свят, и Он не оставит виновных без наказания. Просто посмотрите на нас! Наши отцы ленились общаться с Господом, и теперь все мы далеки от Него, а наши дети... они вообще не знают, на чем стоят! Не кажется ли вам, что мы расплачиваемся за свои грехи?

Джон плакал. Да, он мог сдерживаться, когда глубоко сострадал официантке Рэйчел, но сейчас не видел необходимости сдерживаться.

– Послушайте, нам нужно стать мудрее, поскольку Бог не станет помогать нам, покуда мы будем притворяться перед Ним, поминать Его имя всуе и делать вид, будто молимся, потому что это Его не устроит. Он просто отведет от нас глаза и не услышит нас, о чем бы мы ни молились, поскольку... – сейчас Джон понял это с предельной ясностью, – наши руки по локоть в крови! В крови Энни! В крови Папы! Как можем мы называть себя людьми порядочными, когда на наших руках кровь? Мы должны по-настоящему очиститься!

Кто-то вошел и тихо закрыл за собой дверь.

Джон не заметил этого. Он должен был выговориться, облегчить душу.

– В Библии Господь говорит: «Тогда придите – и рассудим, говорит Господь. Если будут грехи ваши, как багряное, – как снег убелю; если будут красны, как пурпур, – как волну убелю». Мы грешили против Господа, но Его Сын принял наказание за нас. Иисус есть Агнец Божий, Который снимает грехи с мира. В Нем можем мы обрести покой и утешение, и Он может очистить нас...

Потом Джон заметил чье-то присутствие. Он резко повернулся, ожидая увидеть демона. Посреди гостиной стоял Карл, застыв на месте с таким видом, словно он только что увидел купину неопалимую.

Джон и сам застыл на месте, глядя на ошеломленное лицо сына, не в силах найти слова для более или менее связного объяснения.

Карл заговорил первым – тихим, дрожащим голосом:

– Ты... э-э... забыл свой плащ... Я ехал к... в общем, я проезжал мимо, и... вот твой плащ...

Джон взял плащ, а потом стал с ним в руках, глядя на город полными слез глазами. Карл подошел и стал рядом, тоже глядя на город и не произнося ни слова.

Джон знал, что должен сказать это. Он должен был признать это.

– Я прямо как Папа, – сказал он.


предыдущая глава | Пророк | cледующая глава