home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


20

Так, посмотрим... 19202, Н. И. Барлоу. Ага», – Лесли помнила этот квартал с дорогими домами и чистыми мощеными улицами. Она была там с год назад: тогда ураганом повалило несколько деревьев, которые упали на провода электропередачи, автомобили и крыши. Одна огромная ель при падении едва не проломила крышу особняка в стиле эпохи Тюдоров – она расплющила в лепешку «мерседес», припаркованный на подъездной дороге. Ущерб от урагана оценивался в крупную сумму – отличный репортаж для вечерних новостей.

«Ладно, доктор Деннинг, если вы мне не позвоните, я сама доберусь до вас».

На самом деле Лесли прождала звонка от доктора Деннинга всего полдня: она была слишком взвинчена и возбуждена, чтобы ждать дольше, ничего не предпринимая. Она должна поговорить с этим парнем, должна узнать что-нибудь что-нибудь существенное, и желательно до понедельника. Еще одна самодовольная улыбка Тины Льюис, в ответ на которую Лесли не сможет предъявить что-нибудь действительно сокрушительное типа подлинного заключения патологоанатома – и ее решение уволиться станет окончательным. С другой стороны, если она сумеет раздобыть информацию, подтверждающую правоту Брюверов и ее собственную, тогда – о-го-го! – работа репортера снова покажется ей стоящим делом.

Сейчас, в который раз объезжая район в поисках дома Н. И. Барлоу, 19202, Лесли начала припоминать, как трудно здесь разыскать нужный адрес. Все дома располагались на частых лесистых холмах, поэтому улицы не расчерчивали местность на упорядоченную и предсказуемую сетку, а извивались и петляли, словно спагетти на тарелке, и порядок номеров самым раздражающим образом не выдерживался: то в нем появлялись пропуски, то он вдруг шел в обратном порядке.

О! Лесли остановила машину. Похоже, нужный дом действительно находится где-то поблизости. Лесли дала задний ход, повернула налево и медленно поехала вверх по склону холма.

Она вытягивала шею то в одну, то в другую сторону, читая номера домов. 19190... 19192... Нужно проехать еще один квартал, если это можно назвать кварталом, – но, похоже, цель близка. Лесли миновала перекресток и спустилась вниз по извилистой причудливой улице, по обеим сторонам которой стояли большие особняки, скрытые от взгляда огромными елями. «Да. После следующего урагана мы снова будем производить здесь съемку», – подумала она.

Вот он! 19202, Н. И. Барлоу. Очаровательный дом. Два этажа, крутая деревянная крыша, несколько мансардных окон, двухместный гараж, просторный двор с пышными клумбами рододендронов. На подъездной дороге припаркован «джип-чероки», в окнах дома горит свет. Лесли остановила машину, взглянула на свое отражение в зеркальце заднего вида, вышла и двинулась по ведущей ко входу дорожке мимо ярко раскрашенного домика на игровой площадке и заляпанного грязью детского велосипеда.

На стук дверь открыла симпатичная молодая женщина с длинными каштановыми волосами.

– Здравствуйте.

Лесли чувствовала себя немного неуверенно и держалась соответственно.

– Здравствуйте... э-э... я Лесли Олбрайт. Я... вообще-то я работаю в новостях Шестого канала, понимаете? Но... э-э...сейчас я здесь не по работе... ну, во всяком случае, не исключительно по работе. – «Отличное начало, Лесли». Я не очень вразумительно изъясняюсь, да?

Женщина выслушала Лесли довольно терпеливо.

– Полагаю, вы хотите поговорить с моим мужем?

– М-м... а вы... миссис Деннинг? Жена доктора Деннинга? Она кивнула.

– Мужа сейчас нет дома. Он уехал в Сакраменто на собеседование по вопросу устройства на работу.

Лесли постаралась скрыть свое разочарование.

– О...

– Может, вы зайдете? Лесли расслабилась.

– О да... конечно. Спасибо. – Она вошла в милую, хорошо освещенную переднюю с высоким потолком. – Чудесный дом.

– Спасибо. Меня зовут Барбара.

– Очень приятно. – Они прошли в гостиную – уютную комнату с толстым ковром на полу, мягкими креслами и диваном и мебелью из темного мореного дерева. Через большие окна открывался прекрасный вид на задний двор, где бегали маленькие девочка и мальчик.

Барбара Деннинг опустилась на один конец дивана и жестом предложила Лесли сесть на другой конец.

– Я получила ваше сообщение, оставленное на автоответчике. Это вы делали вчерашний репортаж о Брюверах? Лесли выразительно помотала головой.

– Нет, нет, ни в коем случае. Это Мэриан Гиббоне. Я работала вместе с Дин и Максом Брюверами над сюжетом о том, что случилось с их дочерью, а... ну, одним словом, мое начальство просто отобрало у меня сюжет, все перевернуло и придало ему смысл прямо противоположный задуманному. Значит...насколько я понимаю, вы знакомы с делом Брюверов?

– Именно поэтому мой муж сейчас ищет работу. Глаза Лесли расширились, и в голове ее пронеслось: «Ты напала на что-то важное. Будь внимательна».

Впервые за двадцать с лишним лет маленькая шлюпка снова увидела свет дня. Джон и Карл расчистили место возле окон, а потом из нескольких досок и козел для пилки дров соорудили верстак. Теперь все детали лодки были разложены на рабочем столе, и Карл начал сортировать их: одну отодвигал направо, другую налево, одну откладывал в сторону, другую передвигал обратно, пытаясь уяснить, каким образом они составляются в единое целое.

И надежда оставалась. Насколько Карл мог судить, все детали имелись в наличии. В данную минуту он пытался разобраться с ребрами. Одно он положил задом наперед и сейчас перевернул его, а еще два ребра, явно выпадающие из ряда, нужно переместить вот сюда. Найти киль не составило труда, и на нем уже были отмечены все места соединения с ребрами. Сам процесс работы воодушевлял. Увидев всю эту кучу дерева в первоначальном виде, любой счел бы строительство лодки безнадежным делом. Но теперь, при более внимательном рассмотрении, по получении более ясного представления о последовательности действий, задание уже не казалось столь непосильным. В один день не уложиться, но дайте время, и они построят лодку.

Дверь открылась, и в мастерскую стремительно вошел Джон, явно распираемый желанием поделиться какими-то новостями. Карл сразу понял: произошло что-то важное. Мозг отца работал так напряженно, что едва не дымился.

– У-ух! – было первое, что сказал Джон.

– Что случилось?

– Звонила Лесли Олбрайт. Она нашла Деннинга.

Каждый легко прочитал выражение, написанное на лице другого, и оба они поняли, что испытывают одни и те же смешанные чувства: одновременно радость и сомнение, счастливое возбуждение и тревогу.

– Деннинга? – уточнил Карл. – Того самого Деннинга?

– Если точнее, жену Деннинга. Лесли говорит, они очень мило побеседовали. Самого Деннинга сейчас нет в городе, он уехал в Сакраменто устраиваться на работу. Усекай: его выгнали из больницы «Вестлэнд-Мемориал» после истории с Брюверами.

Карл кивнул.

– Да, мы примерно так и предполагали.

– Его уволили сразу после того, как он разрешил Папе и Максу взглянуть на заключение. В этой больнице проводится какая-то жесткая политика, действуют какие-то неписаные правила.

– Типа «Не болтай...»?

– «... или умрешь».

– И каков же вывод? Мы были правы? Джон торжествовал. Он не мог сдержать улыбки, когда утвердительно кивнул.

– Энни Брювер умерла в результате инфекционного аборта. Но это известно со слов миссис Деннинг. Когда Деннинг вернется, мы получим подтверждение от него лично.

Карл оперся о верстак и некоторое время переваривал новости. Джон был слишком возбужден, чтобы сидеть.

– Ну а... заключение о вскрытии? – спросил Карл. Тут Джон потряс головой. На лице его снова отразились смешанные чувства.

– Жена Деннинга говорит, что в личном архиве доктора есть копия заключения, но она – по вполне понятным причинам – не может отдать документ. Отдать его может только Деннинг. – Потом Джон добавил: – И только Брюверам.

После этих слов Карл притих. Он предоставил Джону самому решить эту проблему.

Наконец Джон сделал вывод.

– А значит... если мы хотим продолжать борьбу, нам нужно просто снова объединиться, вот и все. Думаю, дело стоит того, чтобы бороться, и я знаю, что Папа так считал. Нам нужно просто забыть все обиды и продолжать сражаться.

– Ты помнишь нашу первую встречу с Максом?

– Да, а теперь он в бешенстве. Но я попробую еще раз позвонить ему. Может, он уже немножко остыл. Право, не знаю...он должен быть заинтересован в этом. Во всяком случае, Лесли собирается позвонить Дин.

Карл попытался разложить все по полочкам и нашел задачу не простой.

– Если мы достанем заключение патологоанатома – если Брюверы согласятся снова действовать заодно с нами, чтобы получить для нас заключение, – мы сможем доказать, что Энни умерла в результате аборта, недобросовестно произведенного в Женском медицинском центре. А если эта девушка, Мэри, пожелает сделать заявление – если ее не оттолкнул сюжет, пущенный в новостях... тогда на сцене появится женщина, заведующая этой клиникой... как там она называется... Центр человеческой жизни...

– Мэрилин Вестфол, – подсказал Джон. – Центр охраны человеческой жизни. Еще один человек, который поверил нами оказался обманутым.

– И потом у нас еще есть Рэйчел Франклин. Джон только сокрушенно покачал головой.

– Ох-ох-ох... Она страшно зла – на меня в первую очередь.

– Вероятно, сейчас она зла и на меня. – При мысли о Рэйчел в уме Карла возник неприятный вопрос. – В общем... если даже мы все выясним... по-твоему, это вызовет общественный интерес? После всего случившегося я не могу отделаться от ощущения, что никто даже слушать об этом не станет, что что-нибудь произойдет с... этим сюжетом, с самой...

– Истиной.

– Да. С Истиной происходят странные вещи. Я имею ввиду, даже если мы сможем все доказать, откуда нам знать, что никто не извратит и не передернет Истину, не выставит ее в совершенно другом свете, не проигнорирует ее существенные стороны...

Джон усмехнулся:

– Так обращаются с Истиной все, не только средства массовой информации. Именно так поступают люди с... ну, с вещами, которые им не хочется признавать.

– Да... – Карл помрачнел. – Но в таком случае даже если мы откроем Истину, кому какое дело будет до нее? Кто захочет хотя бы просто узнать о ней?

Джон поднял руку.

– По-моему, такой вопрос здесь вообще не стоит. Давай вернемся к самому началу: то, что случилось с Энни Брювер, несправедливо, и это имело значение для Папы; и мы решили, что для нас это тоже имеет значение, и... – Джон снова взглянул на разложенные на верстаке детали лодки. – Я не могу объяснить толком, но это похоже на еще один незаконченный проект, еще одну задачу, которую Папа очень хотел выполнить, но не успел – ты следишь за мной?

– Конечно.

– Поэтому даже если у нас ничего не выйдет и история не получит широкой огласки, бурного отклика... по крайней мере, мы будем знать: мы сделали то, что должны были сделать, – мы не сидели сиднем и не предавались скорбным размышлениям о несовершенстве мира. Папа никогда не предавался скорбным размышлениям, пока мог что-нибудь сделать.

Карл почувствовал уверенность, которую, он не сомневался, чувствовал и его отец.

– Ты думаешь, именно поэтому дедушку убили? Джон не замедлил с ответом.

– Безусловно. – Потом он обвел взглядом мастерскую, словно пытаясь получше понять человека, построившего ее. – И это по-настоящему тревожит меня. Все в этой истории где-то должно пересекаться. Вполне возможно, Макс не такой шизофреник, как мы думаем. – Джон едва не рассмеялся, внезапно вспомнив одну вещь. – Как мы там выразились по поводу увольнения Деннинга? То неписаное правило?

– «Не болтай, или умрешь»?

Джон посмотрел на Карла, спрашивая взглядом: ну и что ты думаешь?

И Карл кивнул, отвечая: думаю, ты прав. Джон подытожил:

– Папа что-то знал. – А потом другая мысль – которая словно только и ожидала нужного толчка в нужное время – пронеслась в уме Джона. – Ведь он мне так и сказал! Папа сказал мне, что знает что-то и хотел бы поделиться этим со мной, но... – Джон вспомнил и все понял. – Он сказал, что я еще не готов, я не готов понять, поскольку... о Господи... поскольку я не в ладах с Истиной.

«Да, он был прав», – подумал Карл, но промолчал. Он просто обвел взглядом мастерскую, чтобы не встречаться глазами с отцом.

– И он был прав, – сказал Джон. – Он был прав.

– Значит... – Карл оборвал себя. Возможно, ему не стоит спрашивать.

– Я стараюсь, – ответил Джон. – Я стараюсь примириться с Истиной. Мне потребуется время, мне нужно преодолеть длинный путь, но... я хочу. Господь терпелив, я понял. Как сказал Иисус одной женщине, которая... кем же она была? Сборщиком налогов или... нет, проституткой. Он простил ее и сказал: «Иди и не греши больше». У Господа есть время и терпение для нас, когда у нас есть время для Него.

С этим Карл мог согласиться. Слова отца понравились ему.

– 0'кей.

– Нам нужно поехать в Папин магазин, – отрывисто сказал Джон.

«0-го!» – подумал Карл.

– Зачем?

– Не знаю точно. Но я должен вернуться на место, где мы с Папой расстались. Должен вернуться в его офис.

«Губернатор, я прошу вас, обратитесь к своему сердцу и измените свою политику, ибо если вы не сделаете этого, Господь сделает это за вас. И хотя вы говорите себе: «Никто ничего не видит, и никто ничего не слышит» – Бог видит, и Он слышит все: все, что вы говорите в сердце своем, все, что вы шепчете, все, что вы обсуждаете при закрытых дверях. Ничего не остается сокрытым от глаз Того, Который видит все!»

Пророк, стоявший у дальнего конца площади Флагов, находился очень далеко от губернатора и казался очень маленьким, но все же его сильный голос разносился над толпой и, ясный и отчетливый, перекрывал возбужденный гул и приветственные крики.

Тогда губернатор держался так, словно не слышал слов старика, но все же, как ни старался, не мог не слышать их. Сейчас, сидя в салоне первого класса в самолете, совершающем перелет в первый из трех городов, где были запланированы предвыборные выступления, губернатор никак не мог отделаться от мысли о том, насколько ясно может он воссоздать в памяти весь тот день, практически каждое слово, произнесенное пророком, даже интонации и модуляции его голоса. Он также хорошо помнил, какое чувство – такое же чувство он испытывали сейчас – вызвали у него тогда слова пророка. Подобное чувство испытывает ученик младшего класса, пойманный учителем на вранье, или сорванец, разбивший мячом стекло соседа, или старшеклассник, которого отчитывает заместитель директора школы.

«Подобно древнему царю Навуходоносору, вы создали свой образ, призванный увлекать людей: возвышенный образ, могучий образ, великий образ – куда более великий, чем вы сами», – сказал тот пророк.

«Откуда этот старикашка знал про мою рекламную кампанию? – Губернатор мысленно рассмеялся. – Да брось, это же телевидение; все знают эти приемы, этот шоу-бизнес. Никто по-настоящему не верит в этот вздор».

«Но прошу вас, остерегайтесь: Господь напомнит вам, что вы не есть этот образ».

«Да ладно, люди верят далеко не всему, что видят по телевизору... или на постерах... или на плакатах. Они понимают: это кампания, это реклама. Это просто... образ».

«И хотя вы можете сказать: «Я могуч и непобедим, я возвышаюсь над толпой, меня невозможно задеть или уязвить», – все же на самом деле вы слабы, как любой другой человек, не застрахованный от беды, не застрахованный от поражения!»

Тогда у губернатора мелькнула догадка, но сейчас он был почти уверен: старый пророк знал. Губернатор интуитивно понял это по словам пророка. Тот старик знал.

«Но он умер. Он умер. И теперь он никому не может рассказать».

– Хирам?

Губернатор взглянул на Эшли, свою жену, сидевшую в соседнем кресле.

– М-м?

– С тобой все в порядке?

Этой обаятельной улыбкой он улыбнулся совершенно машинально.

– Конечно. А как ты себя чувствуешь?

– О, прекрасно.

Она снова погрузилась в чтение журнала, а он снова задумчиво уставился в иллюминатор.

И вот так у них уже... сколько же лет? Она никогда не задавала больше одного вопроса, никогда не пыталась добиться искреннего ответа. Он говорил лишь столько, сколько считал нужным, и не обнаруживал никакого желания пойти дальше – и она верила в этот образ или, по крайней мере, вела себя так, словно верила.

В первое время их знакомства они разговаривали о политике, о своих занятиях в университете, об автомобилях, спорте, архитектуре – практически обо всем. Но он избегал разговоров об истинных чувствах, мечтах, тревогах, страданиях, любви, желаниях. Эти темы казались ему неудобными и составляли область, в которой он всегда терялся и не находил слов, словно вечный новичок, блуждающий впотьмах. В первые пять лет совместной жизни он осмеливался вступать в эту область достаточно часто и достаточно надолго, чтобы завоевать сердце Эшли, стать семейным человеком и добиться того, что он считал успехом в семейной жизни.

Но вскоре после этого его естественным образом потянуло к любовнице, которая не требовала бы близких отношений или мучительной открытости, но позволила бы ему оставаться там, где он чувствовал себя в безопасности, исполненным уверенности в себе и силы: в холодной машине политики и власти. Это был мир, в котором он действительно мог быть творцом своей судьбы и через Систему – творцом судьбы других людей. Его божеством была Задача, его религией – Цель, его символом веры... Что ж, правила здесь устанавливались в зависимости от игры, а игра велась ради Цели – и он замечательно преуспел в искусстве составления новых правил для новых игр. В любом случае его надежное прикрытие всегда оставалось при нем – образ человека, которым все его считали.

Сначала Эшли не поняла эту перемену – превращение обходительного расчетливого поклонника в чуть более сердечного и уязвимого симпатягу, который женился на ней, а потом снова веще более холодного, более отчужденного, более расчетливого человека, полного честолюбивых устремлений и энергии. У нее были свои потребности, но у него была его работа, поэтому одно время у них происходили столкновения, стычки, споры – и в конце концов ничего не изменилось. Она осталась опустошенной и неудовлетворенной, а он остался довольным собой. Он стал тем, кем намеревался стать с самого начала.

Он не помнил, в какой именно день Эшли изменила свой подход к их взаимоотношениям. Он был слишком занят, чтобы заметить это. Но спустя какое-то время он вдруг осознал, что она больше не пытается выведать у него его мысли и чувства. Она больше не отвлекала его прикосновением руки к плечу. Она больше не доверяла ему никаких своих тайн. Она оставалась рядом с ним как верная жена, но прежнее чувство близости ушло. Они словно заключили молчаливое соглашение, что не будут больше разговаривать – в истинном смысле этого слова. Такое положение вещей устраивало его. У него были свои честолюбивые замыслы, у нее были достоинства, им отвечавшие, – и они больше не разговаривали ни о чем, кроме како делах, от которых прямо зависело успешное достижение поставленных целей.

Были ли они счастливы? Они никогда не говорили об этом. Он был Губернатором, а она Женой Губернатора – и но необходимости, ради сохранения Образа, в своем супружестве они поддерживали видимость благополучия, сотрудничества и взаимной поддержки. Они распределили между собой роли – и играли их хорошо.

И теперь губернатор Хирам Слэйтер, сидевший и смотревший в иллюминатор на облака, был один на один со своими мыслями и страхами. Пророк умер. Но почему-то это обстоятельство не успокаивало. Слова пророка продолжали жить, и знание пророка могло перейти к другому человеку.

Хирам Слэйтер обдумывал способы выявить, оценить, а потом сдержать эту угрозу – по крайней мере, до завершения выборов. Знание, неизвестное избирателям, не причинит ему вреда; и в конце концов, что хорошо для Хирама Слэйтера, хорошо для штата.

По субботам магазин Баррета «Все для слесарно-водопроводных работ» обслуживал покупателей полдня, но офис обычно был закрыт, и бухгалтер Джилл отсутствовала – что значительно облегчало Джону и Карлу задачу проникнуть в офис при помощи имеющихся у Джона ключей и произвести все необходимые поиски, не вызывая ни у кого вопросов. Чак Кейтсман сегодня работал: перевозил с места на место грузы на старом автокаре, хотя и с загипсованной рукой. В данный момент он был занят и не стал ничего спрашивать, только бросил:

– Привет.

Джон и Карл торопливо прошли к офису, и Джон одним ключом открыл наружную дверь, а другим – дверь в Папин кабинет. Они вошли, и Джон включил свет.

Здесь ничего не изменилось, словно Папа вышел из кабинета минуту назад. И запах стоял все тот же: запах бумаги, старой мебели, слабый запах цемента и, возможно, еле уловимый запах самого хозяина кабинета. Настенный календарь не переворачивали с 11 сентября – дня Папиной смерти.

– Итак... – сказал Джон, медленно приближаясь к столу, – нам нужно найти что-то необычное, что может подсказать нам, в какое дело Папа сунул нос. Карл, просмотри-ка вон те папки, а я поищу в столе.

Карл прошел к картотечному шкафу, стоящему в углу кабинета. Шкаф оказался закрытым.

– Ах да, – вспомнил Джон и выдвинул средний ящик. Он сразу же нашел маленький ключик. – Папа всегда прятал ключ здесь. – Он бросил ключ Карлу; тот открыл шкаф и принялся просматривать папки. – Папа всегда хранил важные вещи в разных маленьких тайниках. Если бы я вспомнил, где он их устраивал, это здорово помогло бы нам.

Вид множества папок – сотен папок – испугал Карла.

– Слушай, на это уйдет целый день. Джон рылся в ящиках стола.

– Ты сначала посмотри поверхностным взглядом, просто поищи, нет ли там чего-нибудь необычного, а потом, если мы ничего не обнаружим, посмотрим повнимательнее.

Карл начал с верхнего ящика и принялся перебирать счета, инструкции, накладные. Если бы он сильно интересовался слесарно-водопроводным делом, то нашел бы это занятие чрезвычайно увлекательным. Но Карл не особо интересовался слесарно-водопроводным делом.

Джон просмотрел содержимое среднего ящика, выложил вещи на стол, пошарил рукой в ящике. Здесь Папа хранил всякую мелочь: пеналы для карандашей, канцелярские скрепки, клейкую ленту, складной карманный нож, несколько линеек, несколько маленьких фитингов, несколько пачек почтовой бумаги со своим именем и тому подобное.

Верхний правый ящик: конверты, счета, карманный фонарик и запасные батарейки к нему.

Средний правый ящик: каталоги сантехнических товаров, несколько рекламных журналов и несколько коробок с дискетами.

Нижний ящик: разная ерунда. В большом количестве. Запчасти к калориферу, сумка с рабочей одеждой, маленький радиоприемник и... плейер с наушниками, но без кассеты. Джон вытащил его из ящика, аккуратно распутал провод наушников.

Плейер. Теперь он вспомнил. Когда он вошел в кабинет, чтобы поговорить с Папой, этот предмет лежал на столе. Джон даже помнил, как Папа убрал плейер перед началом разговора.

И... хм м... не обманывает ли его память? Когда Папа говорил о том, что знает что-то и очень хотел бы поделиться этим с Лионом, он едва не открыл нижний ящик стола. «Сегодня утром я узнал одну вещь», – сказал он.

Присутствие плейера в Папином столе казалось немножко странным. Зачем ему держать такую вещь на работе? Не похоже на Папу. Он всегда о чем-то думал, всегда занимался какими-то подсчетами; его ум всегда был поглощен делами. Зачем ему понадобился плейер?

– Карл... – Карл обернулся. – Кажется, я нашел что-то. Они перехватили Чака Кейтсмана, проезжающего мимо в автокаре. Он мгновенно узнал плейер.

– О, вот он где! А я-то его ищу!

– Так, значит, это твой? – спросил Джон.

– Ну да, – ответил Чак, забирая у него плейер. – Ваш отец попросил его на время, и... – Чак замялся, но отступать было поздно. – В общем, у него не было возможности вернуть его, понятное дело.

– А когда он взял плейер?

Чак на миг задумался, а потом вспомнил:

– О... в понедельник, сразу после... ну, вы знаете, после того, как он был на митинге губернатора и его показали по телевизору. В понедельник после этих событий.

– В тот понедельник, когда я приходил сюда к нему.

– Да. Точно.

– А раньше он когда-нибудь брал плейер?

– Нет. Здесь только я один слушаю плейер – и только когда работаю на автокаре или занимаюсь каким-нибудь делом, не требующим особой сосредоточенности.

– Слушай... а ты не знаешь... Папа не говорил, что именно он хочет прослушать? Чак покачал головой.

– Он просто попросил его ненадолго, вот и все. Джон принялся размышлять вслух:

– В тот день здесь был Джимми... он сказал, что к Папе приходил посетитель...

– Он во дворе. – Они вышли на погрузочную платформу. – Эй, Джимми!

Джимми вспомнил о посетителе.

– Да, помнится, я говорил вам о нем. Какой-то парень приходил к Джону около 10 утра, а после этого Джон просто оставался в офисе и никуда не выходил.

Чак свел факты воедино.

– Точно. Как раз после ухода того парня он и попросил у меня плейер, а потом, похоже, сидел в кабинете и слушал что-то.

– А вы знаете, что это был за парень?

Чак и Джимми беспомощно переглянулись.

– Никогда раньше его не видел, – сказал Джимми.

– Как он выглядел? Джимми пожал плечами.

– Молодой пижон, в костюме, с дипломатом. Я принял его за коммивояжера.

– Цвет волос?

– Темно-каштановый, возможно, черный.

– Рост?

– Чуть ниже меня. – Джимми был верзилой за шесть футов ростом.

– Тип внешности?

– Европейский.

Джон начинал терять надежду.

– Он оставил визитную карточку или что-нибудь такое?

– Может, спросить у Бадди? – предположил Чак. – В тот день он работал за прилавком. Вероятно, он разговаривал с этим парнем.

– А как долго он оставался здесь? Джимми и Чак снова вопросительно переглянулись и сошлись во мнении. Ответить решил Джимми.

– Знаете, вовсе даже и недолго. Буквально несколько минут.

Чак кивнул.

– Насколько мне известно, он в основном расспрашивал, как пройти в офис. Потом вошел – и сразу вышел.

– Так... вот вам задание, ребята. Узнайте, кто он такой. Если вы снова увидите его, если знаете кого-то, кто может что-то знать...

Чак и Джимми обменялись взглядами, в которых читалось: трудная задача.

– Хорошо, Джонни, мы сделаем все, что в наших силах. Джон повернулся к Карлу.

– Давай еще раз посмотрим в Папином кабинете. В ходе тщательных поисков никаких кассет они не обнаружили. Теперь Джон был заинтригован до крайности.

– Поехали-ка обратно к Маме. Мы обыщем машину, мастерскую, посмотрим возле магнитофона в гостиной, спросим Маму...

В воскресенье утром они пошли с Мамой в церковь: для Карла такие регулярные походы являлись одним из условий его проживания в Мамином доме, а Джон хотел попробовать возобновить посещение церкви – на радость или на горе. Это оказалось не так уж и плохо.

Культура пятидесятнической церкви и манера богослужения – сделай все от тебя зависящее и успокойся на этом – представляли собой, конечно, своеобразное явление, которое тебе либо нравится, либо нет; но Бог пребывал там, и Джон чувствовал Его присутствие.

И снова он услышал голос Господа. Он услышал голос Господа в пении хора, в свидетельствах прихожан, в любви и соучастии, а особенно в Слове Божьем. Джон слышал этот голос в возрасте десяти лет и слышал его сейчас. Иисус есть Добрый Пастырь, вспомнил он, и Его паства знает Его голос; они узнают все тот же вечный голос Истины, все тот же неизменный, благочестивый голос и, конечно же, все ту же непреходящую любовь и милость. Вероятно, Джон еще не вернулся домой, но он уже чувствовал близость дома.

Что же касается Карла... «Давай займемся лодкой», – сказал он. По завершении воскресного обеда они убрали все со стола и загрузили посудомоечную машину, а Мама устроилась в Папином кресле, накрывшись пледом по подбородок и закрыла глаза. Джон подумал, что такого рода деятельность – или бездеятельность – кажется ужасно привлекательной, но идея Карла легко восторжествовала над соблазном, и они отправились в мастерскую.

– Я все пытаюсь проверить, – признался Карл, когда они начали подготавливать ребра лодки для склеивания. – Слушай, я хочу, чтобы Бог был, хочу, чтобы Он существовал. А если Он существует, я хочу, чтобы Он говорил со мной. Но сейчас... я вроде как выжидаю и наблюдаю.

Джон отмечал на киле места, где нужно просверлить отверстия для шурупов.

– Да, я тебя понимаю. – На самом деле Джон понимал то, что Карл все испытывает, все исследует – особенно своего отца – с целью проверить, не начинает ли образовываться некое прочное основание под всем этим зыбучим песком. Выжидает и наблюдает? Джон чувствовал, что сам занимается тем же даже сейчас. В Боге он не сомневался. Но Джон Баррет – совсем другое дело.

Чтобы не резко, а плавно перевести разговор на другую тему, Джон сказал:

– Ну что ж, давай послушаем эти пленки.

У Папы была маленькая магнитола, на которой он прослушивал записи проповедей и музыку, когда работал в мастерской. Найти ее было нетрудно; Папа хранил ее в надлежащем месте, на полке над верстаком, помеченной табличкой «радио». Сейчас они поставили магнитолу на верстак поближе к своему рабочему месту, а рядом положили стопку кассет, найденных в Папиной машине, в спальне, в мастерской, возле стереомагнитофона в гостиной, в чулане и во всех прочих уголках, о которых Мама могла вспомнить как о местах возможного хранения пленок. В основном это были пленки с проповедями, о чем и свидетельствовали надписи на кассетах. На некоторые Папа переписал старые пластинки, чтобы иметь возможность слушать их в машине. Но некоторые кассеты оставались самым подозрительным образом не надписанными, и Джон хотел внимательно все их прослушать.

Так – когда Джон с Карлом начали склеивать и скреплять детали лодки начался вечер старой религиозной культуры. Они прослушали один за другим несколько евангелистских квартетов южан – с громоподобными басами, высокими чистыми тенорами и дребезжащими роялями. Далее следовал брат такой-то, который приносил вам дыхание новой жизни из такой-то и такой-то церкви в Калифорнии. И Пасхальная кантата в исполнении церковного хора, записанная из заднего ряда зала и звучащая так, словно хор находился в десяти милях от слушателя; за ней следовал очень отдаленный и неразборчивый голос, выступающий на митинге протеста против абортов и заглушаемый громким шипением и треском пленки. Стрелки часов описывали круг за кругом, пленки крутились одна за другой, и Джон пытался работать, оставив один палец чистым от клея, чтобы нажимать кнопку перемотки вперед. Не требовалось много времени, чтобы понять, что та или иная кассета не содержит никакой важной информации, проливающей свет на смерть Папы или сделанное им открытие, но все же...порой Джон медлил вынимать кассету из магнитофона, поскольку ее содержание значило для него еще что-то: оно воскрешало живые воспоминания об отце.

Они работали, они слушали, и время от времени Джин делился воспоминаниями.

– Шестнадцатипенсовые, – сказал он посмеиваясь. – Папа обожал Шестнадцатипенсовые гвозди. Их и смолу «Атко».

– А? – спросил Карл. Вопрос напрашивался сам собой.

– Ну, понимаешь, Шестнадцатипенсовые гвозди... Они служили скрепляющим элементом в каждом крупном Папином проекте, вроде этой мастерской, где мы сейчас находимся. Ее просто не было бы без старых добрых шестнадцатипенсовых гвоздей. Но их можно использовать по самому разному назначению: вбивать в стены и вешать на них одежду или картины, использовать в качестве вешек и колышков, когда заливаешь цемент в опалубку, ковырять ими в зубах... Я хочу сказать, это просто очень простые, незамысловатые, функциональные гвозди. Папа их любил.

Карл кивнул.

– А смола «Атко»... Ну, скажу тебе, ее всегда было здесь хоть залейся.

– А что это такое?

Джону стоило только заглянуть под верстак, чтобы найти банку с черной вязкой жидкостью.

– Ее используют для замазки щелей в крыше. Знаешь, склеивают полосы рубероида, гидроизоляционного материала, замазывают головки гвоздей. Отличная штука.

– Понятно.

– Но Папа использовал ее и для того, чтобы лечить раны на стволах яблонь это было дешево и сердито. Мы сейчас говорим о практичности, о славной, приземленной практичности. – Потом Джон рассмеялся. – Словно мазь «Вике».

Теперь Карл тоже рассмеялся. Мазь «Вике» – эту универсальную желеобразную массу с сильным запахом камфары – он знал.

Джон продолжал смеяться.

– Мазь была хороша на все случаи жизни. Папа обычно натирал ею грудь при кашле, мазал потрескавшиеся губы, закладывал в нос при насморке... Мы всегда знали, когда он чувствует себя неважно – тогда во всем доме стоял запах «Викса».

Повинуясь какому-то внезапному побуждению, Джон бросился к маленькому шкафчику в углу, рывком распахнул дверцу и... «Вуаля!» – жестом фокусника извлек из шкафчика большую банку с мазью. А потом он просто некоторое время держал ее в руке, задумчиво глядя куда-то вдаль и тепло улыбаясь.

Карлу все это нравилось.

– Дедушка был парень что надо, правда? Джон поставил банку с мазью на место.

– Да, парень что надо.

Когда крутилась очередная пленка с собранием старых записей, Карл наконец спросил:

– Неужели он правда все это слушал?

– Да, – ответил Джон. – Мы оба слушали. Работали здесь и слушали.

Зазвучала шуточная песенка «Женщина не праздник, но праздное создание» в исполнении группы «Смокинг Гэп Бойз». Джон помнил все слова и смог даже исполнить партию тенора. Карл не стал пробовать.

Когда пастор Рейнолд Дж. Бримли из далласской церкви Полного Евангелия принялся излагать свои взгляды на семь чаш гнева из Книги Откровения, Джон стал показывать Карлу, как скосить край одного из ребер лодки.

– Вот так, правильно, веди рубанок прямо... Нам нужна аккуратненькая фаска с четверть дюйма... Так, правильно, ровнее... рубанок не должен убегать далеко вперед. Отлично!

К вечеру лодка начала принимать форму. Обшивки на ней еще не было, но киль и ребра выглядели по меньшей мере впечатлчюще. Это служило чудесным утешением, наградой за целый день терпеливого прослушивания любимых дедушкиных записей, сделанных в далеком прошлом и не отличающихся высоким качеством. А вот сейчас начиналось настоящее испытание. Карл ничего не сказал, но на лице его изобразилась усталость и скука, когда Джон вставил в магнитолу очередную пленку и в мастерской загремели песни из альбома «Воздайте Господу Хвалу» квартета «Блю Маунтин», за которыми последовала шипящая запись Матушки Тэннер в сопровождении женского квартета, которая пела о возвращении домой на Небеса, где Матушка учила ангелов петь.

«Я возвращаюсь домо-о-о-ой, за прозрачное море... за реку Иордан, где ждет меня мама...» – Джон знал все слова и этой песни тоже.

Одного брошенного Карлом взгляда хватило, чтобы Джон вынул из магнитолы эту кассету и вставил следующую.

– А тебе не хотелось бы послушать сейчас старый добрый«Лед Зеппелин»? спросил Карл.

Джон страшно удивился.

– Я всегда слушал «Лед Зеппелин»! Сколько же тебе лет? Карл украдкой взглянул на кассетник.

– Я старею, па. Я старею буквально на глазах. Спустя час ресурсы пленок истощились, равно как силы Джона и Карла. Каркас лодки был собран, и теперь нужно было дать клею высохнуть. Джон вынул из магнитолы последнюю кассету и бросил ее в коробку, где лежали все прочие пленки, сказавшие свое слово или пропевшие свою песню. Все эти записи дали возможность воскресить некоторые замечательные воспоминания, послушать замечательную музыку – если вам нравится музыка такого рода – и познакомиться с некоторыми новыми взглядами на Священное Писание, но не послужили никаким важным открытиям, на которые рассчитывали Джон с Карлом.

– Во всяком случае, мы неплохо провели время, – сказал Карл.

Джон не мог не согласиться с ним, чувствуя какое-то особое тепло глубоко в душе.

– Извини, если я испытывал твое терпение с некоторыми из записей, но... для меня это было все равно что снова провести день с Папой.

– Знаешь, я тоже лучше узнал его сегодня. – Карл шагнул к каркасу, чтобы проверить крепление одного из ребер. В сущности, он просто воспользовался предлогом, чтобы снова коснуться лодки, восхищаясь проделанной работой. – И я лучше узнал тебя.

Джон понял, что Карл имел в виду.

– И я тоже. Прошло двадцать лет с тех пор, как мы с Папой были так близки. И сейчас... – Джон постарался справиться с волнением. – Мы, по крайней мере, воскресили те дни. И тот мальчишка, который работал со своим отцом... он по-прежнему живет во мне. Он никуда не делся.

Тут Джон перестал сдерживать слезы и просто отдался своим мыслям и чувствам.

Мистическая атмосфера этой старой мастерской приводила Карла в восторг. Весь день представлял собой чудесную цепь маленьких открытий, и даже дурацкие – типа мази «Вике» и смолы «Атко» – казались по-своему важными. Все в этой мастерской носило отпечаток неповторимой дедушкиной индивидуальности.

– Наверное, вы много чего тут смастерили, а? Джон вытер глаза, возвращаясь к действительности.

– Да, особенно перед Рождеством. Каждый год мы старались смастерить что-нибудь необычное.

– Ага. Я видел коня-качалку и книжную полку.

– А люстру в моей комнате заметил?

– Да.

– Я сделал ее, когда мне было четырнадцать.

– Серьезно?

– Вполне. А Папа делал разные сюрпризы, тайком от меня. На одно Рождество он подарил мне шахматы собственного изготовления. Видел их?

Карл изумился:

– Те, что в гостиной?

– Ну.

– Их дедушка сделал?

– Должно быть, на это у него ушло несколько месяцев. Он вытачивал все фигурки вон на том токарном станке. Карл лишь удивленно потряс головой.

– Я знал, что он готовит какой-то сюрприз, но перед Рождеством не принято задавать вопросы, ты ж понимаешь. Я все узнал в рождественскую ночь. – Это воспоминание вызвало у Джона улыбку. – Он всегда прятал мой подарок в одно и то же место, и я всегда знал, где искать...

Джон осекся на полуслове – так что Карл даже испугался, уж не случился ли с ним сердечный приступ или удар, или... он не знал, что еще.

– Папа?

Несколько мгновений Джон стоял совершенно неподвижно, с расширенными глазами; потом взгляд его метнулся в сторону и остановился на стене внизу, возле верстака. Чуть ли не одним прыжком он пересек мастерскую и принялся лихорадочно отодвигать какие-то станки, стоявшие в том углу.

Карл подскочил к нему сзади. Ну что еще стряслось?!

Джон добрался до навешенной на петлях стенной панели – вроде тех, за которыми прячут вентили водопровода или отопительной системы. Она закрывалась с помощью маленького медного болта, который легко отворачивался. Буквально через несколько секунд Джон открыл дверцу.

Там, в небольшой нише, где некогда хранились дрова, лежал толстый почтовый конверт. На его лицевой стороне наискось были нацарапаны слова: «Для Джона».

Только это удержало Карла от того, чтобы самому схватить и вскрыть конверт – настолько велико было его любопытство.

Что же касается Джона, то его сковал благоговейный трепет. Он медленно, робко протянул руку к конверту, словно к некоей святыне. Он взял его обеими руками, стараясь не помять, не согнуть, не потревожить. Невозможно передать, какие чувства он испытывал.

Но конверт был положен сюда недавно. Он все еще оставался чистым: никакой паутины, никакой пыли, никакой плесени.

Карл не мог удержаться:

– Ну давай же, открывай!

Джон поднялся и прошел к верстаку. Перочинный нож лежал на своем месте, во втором ящике. Джон осторожно вскрыл конверт, извлек из него содержимое и положил все на верстак. Карл стоял рядом, сгорая от нетерпения.

Несколько фотокопий каких-то юридических документов...еще одна копия переписанного от руки заключения патологоанатома о смерти Энни Брювер... несколько имен и адресов...несколько страниц, исписанных Папиным почерком... копии каких-то писем...

Последнее, что Джон вынул из конверта, была обычная кассета – никак не надписанная.


предыдущая глава | Пророк | cледующая глава