home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


34

Губернатор Слэйтер попрощался со своим шофером Брайаном и вошел в заднюю дверь особняка, перекинув через руку пальто, залитое кофе.

Он нашел горничную Элис на кухне, занятую приготовлением обеда. Это была очень милая пожилая вдова. Она и ее покойный муж многие годы дружили с семьей Слэйтеров.

– Здравствуйте, губернатор.

Он буркнул, не глядя в ее сторону:

– Здравствуйте, Элис.

Она заметила мрачность хозяина.

– Что, трудный денек выдался?

Губернатор остановился, немного смягчился и нашел в себе силы посмеяться над своей неприятностью, развернув и показав Элис пальто.

– Вот, пролил кофе...

Она моментально забрала у него пальто.

– Не расстраивайтесь. Позвольте мне позаботиться об этом.

– А где Эшли?

– О, кажется, пошла покупать цветы и семена. Должна возвратиться с минуты на минуту.

Губернатор чувствовал себя почти идиотом, задавая следующий вопрос, который, однако, должен был задать:

– Гм... а куда она пошла – в оранжерею Уоррена?

– Да. Она так сказала. Там сегодня распродажа.

– Значит, она... она не собиралась идти еще куда-нибудь – ну там, покупать одежду или обувь? Элис рассмеялась.

– О Боже, понятия не имею, господин губернатор.

– Гм. Есть какая-нибудь почта?

Элис указала на кухонный стол – туда обычно складывали почту, которую она просматривала. Никаких бандеролей или посылок губернатор не увидел.

– А посылок сегодня не приходило?

– Нет. Вся сегодняшняя почта на столе. Он почувствовал себя лучше.


– Ладно... Хорошо... Я хочу принять душ и вздремнуть перед обедом.

– Я вас позову, когда накрою на стол.

Губернатор торопливо прошел по огромному дому и поднялся в спальню, чувствуя, что нервное напряжение начинает спадать. Ладно. Это его дом, его надежное убежище, куда никто-в том числе и пророки – не может войти. Замечательное чувство.

Он снял пиджак и лениво бросил на кровать, потом прошел в ванную комнату, на ходу развязывая галстук и тихонько напевая себе под нос. Хороший горячий душ, вот что ему нужно сейчас.

О нет. Что это стоит рядом с туалетным столиком? Губернатор уставился на предмет, боясь подойти ближе, отказываясь верить, что это действительно... коробка для обуви. И только когда он решил, что это шутка, заранее подготовленный розыгрыш, он заставил себя подойти и снять с коробки крышку.

Так и есть. Конечно, он обнаружил внутри пару темно синих кроссовок.

Он скинул с ног туфли и примерил кроссовки. Точно ВПОРУ

– Эй! – донесся до него голос Эшли. – Ты нашел что-нибудь? – Она говорила лукавым голосом – как всегда, когда делала ему какой-нибудь сюрприз.

Губернатор пребывал далеко не в восторге, когда стремительно вышел из ванной, все еще в кроссовках.

– Что это значит?

Она была в восторге.

– О, похоже, они тебе в самый раз!

– Да, вот именно! – раздраженно рявкнул Слэйтер. – Точно по ноге! Так откуда они взялись?

Эшли опешила от его раздраженного тона.

– Но... Хирам, они ничего не стоили. Теперь он сорвался на крик:

– Откуда они взялись? Теперь Эшли тоже закричала:

– От Уэйда Шелдона!

– Уэйд Шелдон! – Губернатор был потрясен и озадачен. Несколько лет назад они с Уэйдом Шелдоном занимались организацией спортивного клуба. – А он откуда взял их?

Эшли, полная негодования, перешла к обороне.

– Я думала, тебе будет приятно.

– Отвечай на вопрос!

– Он заказал их по каталогу. Они ему не подошли, и он решил подарить их тебе. А мне отдал сегодня утром, когда я заходила проведать Марси.

Марси. Жена Уэйда. Чепуха какая-то. Знакомы ли Шелдоны с Джоном Барретом? Когда Эшли получила кроссовки – до или после маленького пророчества Джона Баррета? Откуда Джон Баррет знал, что Эшли зайдет в гости к Марси? Откуда он вообще знал, что Уэйд заказывал кроссовки?

– Когда ты заходила к Марси?

– Около десяти утра. А что?

Слэйтер сел на кровать. Он сбросил кроссовки с такой ненавистью, словно они были его кровными врагами.

– Я просто... просто пытаюсь понять эту историю, вот и все. Здесь должно быть какое-то объяснение! Должно быть! Чаша терпения Эшли переполнилась.

– Возможно, это просто потому, что Уэйд твой друг – или понятие дружбы тебе незнакомо?

– Все не так просто!

– И что такое, по-твоему, эти кроссовки – взятка?

– Не взятка... Может, розыгрыш...

– Хирам Слэйтер... – Эшли сообщила, куда он может отправляться, и вылетела из спальни.

Шесть часов пятьдесят минут вечера.

Джон снова проверил свой грим, стоя в гримерной перед огромным, ярко освещенным зеркалом, и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Ему становилось все труднее сохранять профессиональное самообладание, когда в душе бушевали столь противоречивые чувства.

Одна его часть – профессионал, привыкший идти по течению, – набрасывалась на него с бранью, честила на все лады, кричала, что он страшно вредит своей карьере, людям, на которых работает, всей индустрии, сделавшей из него знаменитость.

В то же время где-то глубоко в душе Джона продолжал звучать один твердый, убежденный голос – вероятно, голос сердца, но сейчас Джон настолько запутался в своих разноречивых чувствах, что не мог сказать точно, – который призывал его неуклонно следовать избранным путем, не приводя никаких доводов, кроме того, что он поступает правильно.

В целом результатом этой внутренней борьбы явилось мучительное, тягостное, тошнотворное состояние, сильно напоминающее симптомы сердечного приступа, и Джон не мог дождаться, когда все кончится.

Он был рад, что Лесли сейчас здесь нет. Она, безусловно, стала бы нарываться на неприятности, и Джон хорошо представлял, насколько осложнилась бы ситуация, если бы Лесли начала гнать волну.

Он задавался вопросом, почему нигде не видно Бена Оливера. Уехал ли он домой? Или отошел в сторону, как Лорен Харрис? Эх, Бен, как же вы не посодействовали – самое малое, что вы смогли сделать, это проводить меня до виселицы и сказать «прощай».

«Что я вообще здесь делаю? – спрашивал себя Джон. – Как телеведущий я уже покойник, так почему бы не уйти с работы прямо сейчас, не продлевая мучения?»

Но тут же опять раздался тот голос: Не увиливай, ты поступаешь правильно. Доведи же дело до конца.

«Ладно, я покончу с делом. Вероятно, я покончу со всем, включая себя самого».

– Очень тяжело, сынок, – прозвучал голос из прошлого, – когда Господь дает тебе понимание и внушает слова, а ты не знаешь, как распорядиться полученным знанием. – О, отлично. Именно то, что нужно. Другое чувство. Джон оперся на туалетный столик перед зеркалом; лицо его запылало, глаза наполнились слезами.

Другое Папино скорбное высказывание вспомнилось ему: «Съешь свиток, Джон. Это слова Господа. И ты почувствуешь сладость на языке, но горечь в сердце. И Он прав. Когда ты слышишь и видишь, и Господь доверяет тебе знание, ты ощущаешь себя избранным и наслаждаешься Истиной, открывшейся твоему взору. А потом... когда ты пытаешься донести ее до людей и никто не слушает тебя... и ты видишь, как люди устремляются к крутому обрыву, но не в силах повернуть их назад... и когда узнаешь вещи, которых тебе было бы лучше не знать...»

Джон почувствовал острое желание расплакаться сию же минуту, но времени уже не оставалось. Часы на стене показывали шесть пятьдесят четыре. Ему нужно пройти в студию и сделать анонс в шесть пятьдесят шесть, а потом провести семичасовой выпуск – и быть на высоте, и выглядеть отлично, и оставаться профессионалом, которому зрители привыкли верить, и он не может появиться перед камерой с полными слез глазами и дрожащим голосом просто потому, что сейчас он впервые понял, какие чувства испытывал Папа, стоя на бетонной чаше перед враждебно настроенной толпой.

Джон все-таки не сдержал слез и вытащил салфетку из автомата, чтобы промокнуть глаза. Он мог плакать всего несколько оставшихся секунд. Он взглянул на часы – удостовериться, что всплеск эмоций не выбил его из графика – и выдвинул ящик туалетного столика в поисках глазных капель. Ага, вот они. Надо надеяться, они снимут красноту глаз, прежде чем он появится перед камерой.

Шесть пятьдесят шесть.

«Добрый вечер. Сегодня в семичасовом выпуске новостей Шестого канала: аннулирование федеральных заказов может означать крупное сокращение штатов в компании «Бенсон Дайнэмикс»»...

Потом Эли прочитала свои строчки, потом Джон предварил несколькими словами сюжет об облаве на игорный дом, а потом Хэл Розен сказал несколько слов о погоде на ближайшие дни, но с подробным прогнозом зрители познакомятся в конце передачи. Анонс благополучно закончился, и прямая трансляция на несколько минут прервалась.

Потом Джон с Эли просмотрели свои сценарии и выслушали последние поправки и замечания из аппаратной.

Джон чувствовал, как эмоции подкатывают к глазам слезами, но сдерживал их. Он сосредоточился на сценарии, на распоряжениях Марделл, на передаче.

Тина Льюис и Пит Вудман, главный режиссер семичасового выпуска, быстро пролистали сценарий получасового выпуска. Сузан снова была на своем посту, готовая руководить съемкой.

– Я слышал, у вас что-то не получилось с сюжетом о мойке машин, – сказал Пит.

– Мм... длинноват, полагаю, – ответила Тина. – Мы выбросили его из пятичасового выпуска, но давай посмотрим, нельзя ли его пустить сейчас.

Пит нашел сюжет.

– Ага... номер 140. Да, с ним сложно.

– Так давай выбросим еще что-нибудь. Посмотрим, что тут можно сделать.

Сузан поняла, что сейчас что-то произойдет, но занялась своей работой, не желая ее потерять.

– Камера Два, средне – крупный план Джона и Эли. Камера Один, крупный план Эли. М-м... комментарии Барри Гога остались или нет?

– В четвертой части, – сказал Пит.

– Хорошо.

– Десять секунд.

Сузан начала съемочный процесс.

– Все приготовились.

Пит начал обратный отсчет.

– Три... два... один Семичасовой выпуск шел как по маслу; Джон и Эли по очереди представляли сюжет за сюжетом. Первая часть шла долго.

– Мы выбросим сюжет о погоне за пикапом, номер 180, – сказал Пит.

Тина встрепенулась:

– Нет, перенеси его во вторую часть.

– У нас нет места во второй части, – возразил Пит.

– Тогда перенеси... м-м-м... номер 280, новый мусоросжигатель, в третью часть.

Питер начинал раздражаться.

– Тина, так можно без конца двигать!

– Давай попробуем.

Пит только потряс головой.

– Ладно, попробуем.

Джон и Эли получили следующие указания из аппаратной. Они сделают номер 160, облава на игорный дом, а потом прервутся на рекламную паузу. Номер 180, погоня за пикапом, откроет вторую часть. Номер 280, новый мусоросжигатель, откроет третью часть.

Они сделали нужные отметки в своих сценариях. Эли закончила сюжет об игорном доме. Потом они дали короткий обзор следующих в программе сюжетов и прервались на рекламу.

– Хорошо, – раздался голос Сузан в их наушниках. – Запомните, мы открываем вторую часть номером 180, погоня за пикапом. Камера Три, крупный план Джона. Так держать.

Вторая часть прошла гладко, перестановки оказались удачными и даже позволили сэкономить несколько секунд. Это время они заполнили остроумными репликами телеведущих.

Рекламная пауза.

Пит потряс головой.

– 0'кей, Тина, сейчас начнется третья часть, а она перегружена.

Тина уже решила проблему.

– Передвинь номер 370, предвыборная кампания, в четвертую часть.

Пит умел считать. В четвертой части было слишком много сюжетов и слишком мало времени.

– А что мы выбросим?

Сузан пробормотала себе под нос, но достаточно громко, чтобы ее услышали:

– Держу пари, это будет не носорог. Тина услышала шпильку, но осталась твердой и решительной.

– Выброси номер 430, историю Слэйтера. Мы пустим сюжет о предвыборной кампании, потом комментарии Барри и закончим носорогом.

Пит засомневался.

– Вы... гм... уверены?

Тина демонстрировала невероятное терпение.

– Я неясно выразилась?

Он встретил ее взгляд и сдался.

– 0'кей. Тут вы заправляете.

Он нашел номер 430, историю Слэйтера, и вытащил сюжет из сценария, бросая на пол страницу за страницей.

– Номер 430 выброшен.

Джон услышал голос Пита в наушнике.

– Внимание. Мы передвигаем номер 370, предвыборная кампания, в четвертую часть и удаляем номер 430, историю Слэйтера. Слэйтера выбрасываем.

Новые противоречивые чувства охватили Джона – злость от сознания, что его обвели вокруг пальца, и постыдная радость от возможности избежать ответственности; ужасное разочарование, смешанное с облегчением, в котором Джону было стыдно признаться.

Он видел, как Эли листает сценарий и бросает страницы на пол. Он отыскал страницы в своем сценарии, вынул и отложил в сторону. Уж бросать их на пол он определенно не собирался.

– Приготовились, – сказала Марделл, и подняла руку, чтобы начать обратный отсчет.

Посмотрев в сторону Марделл, Джон увидел – или это ему привиделось? огромную толпу, материализовавшуюся за тремя камерами. Он слышал голоса людей, постепенно набирающие силу, как если бы звукооператор медленно прибавлял звук.

Почти сразу Джон узнал их. Это была толпа с первого предвыборного митинга губернатора, и сейчас он стоял над людским морем, на той бетонной чаше, в Папиных ботинках и Папином плаще. Они издевались над ним, скандировали хором, потрясали кулаками, размахивали плакатами.

Джон зажмурился, отгоняя видение.

Марделл считала:

– Три... два... один...

Она подала знак, и они начали третью часть.

Стремительно пролетела третья часть, и за ней по логике вещей последовала четвертая. Она открылась репортажем о ходе предвыборной кампании – оба кандидата произносили громкие слова, и Слэйтер выглядел перед камерой много эффектней Уилсона. Потом последовали комментарии Барри Гога, но Джон не услышал ни слова.

Потом пошла любительская видеозапись разъяренного носорога, с множеством действительно впечатляющих кадров – носорог атакует, подсовывает рог под «лендровер» и собирается перевернуть его, в то время как белый мужчина с винтовкой отчаянно пытается сохранить равновесие и прицелиться как следует. Из соображений хорошего вкуса запись прервали прежде, чем прозвучал выстрел.

Музыка. Энергичная музыка. Пора закругляться.

Камера Два, средне – крупный план Джона и Эли.

Джон начал заключительное слово:

– На этом семичасовой выпуск новостей Шестого канала заканчивается. Спасибо, что были с нами.

Эли подхватила:

– Оставайтесь на нашем канале и смотрите премьеру нового тележурнала Шестого канала «Здесь и там», который начнется через несколько минут.

– Всего вам хорошего.

Снова звучит музыка, камера Два берет общий план студии.

Рекламная пауза.

Марделл помахала рукой. Передача закончилась, операторы выключили камеры.

– 0'кей, спасибо всем, хорошая работа.

– Хорошая работа, Джон, – сказала Эли, собирая страницы сценария. Она обратилась к нему впервые за весь вечер.

– Спасибо. – Джон взял со стола вынутые из сценария страницы – номер 430, сюжет о Слэйтере. – Но я должен сделать еще один сюжет.

– А? – Эли недоуменно уставилась на него. Джон положил сценарий перед собой, повернулся лицом к

камере Три, которую оператор в этот момент откатывал назад, и начал читать:

– Через неделю после того, как губернатор Слэйтер выступил с публичным заявлением об истинной причине смерти своей дочери Хиллари, возникли новые вопросы...

Эли закатила глаза:

– Джон... прекрати. Не надо.

– ...знал ли губернатор с самого начала, от чего умерла его дочь...

– Джон!

– ...а если да, то предпринимал ли он попытки скрыть истину, которые стоили, по крайней мере, еще одной жизни?

Эли махнула рукой и вышла из студии, недоверчиво тряся головой.

Джон снова видел толпу, которая по-прежнему текла мимо, словно вспененная река, раздраженная его словами, размахивающая плакатами, кричащая ему, чтобы он заткнулся. Он продолжал читать.

– Согласно заявлению губернатора Слэйтера, он только недавно узнал о том, что Хиллари умерла не от принятого по ошибке лекарства, но после неудачного аборта...

Марделл чувствовала себя страшно неловко, стоя за тремя выключенными камерами, в то время как Джон продолжал читать текст. Как ей вести себя стоять и слушать или что?

Теперь Джон посмотрел в камеру Два. Она находилась ближе, хоть и была всего лишь большой безжизненной машиной.

– Патологоанатом доктор Харлан Мэтьюс подтверждает причину смерти Хиллари, но настаивает на том, что губернатор знал о причине смерти уже на следующий день.

Марделл переглянулась с операторами, и, судя по выражению их лиц, все они сошлись во мнении: парень окончательно спятил.

– Пойдемте отсюда, – сказал один из операторов.

– Да, может, он угомонится, если у него не будет аудитории, – согласился другой.

Марделл и операторы тихо ушли.

Теперь вся аудитория Джона состояла из трех мертвых камер и огромной толпы, стоявшей перед его мысленным взором. Он продолжал:

– Хиллари сделала аборт в Женском медицинском центре 19 апреля. Шэннон Дюплиес, близкая подруга, отвезла Хиллари в клинику, а оттуда – домой, в особняк губернатора, где Хиллари и скончалась несколькими часами позже.

Карл выключил телевизор с чувством легкого разочарования.

– Он сказал, что выйдет с сюжетом в семичасовом выпуске тоже. Интересно, что случилось? Мама взяла внука за руку.

– Карл... он делает сюжет. Прямо сейчас. Карл был озадачен, но поверил ей.

– Что ты имеешь в виду?

Мама потянула внука к себе, и он сел рядом.

– Он говорит Истину прямо сейчас. Я не знаю, кто слушает его, но он делает то, что должен сделать. Я знаю.

Холодные черные мониторы в аппаратной молчали. Ни звука. Сузан собирала с пола выкинутые страницы сценария, все еще размышляя над случившимся. Тина яростно разорвала свой экземпляр и швырнула в мусорную корзину.

Пит стоял у окна, выходящего в студию.

– Чем это Джон там занимается? Джон продолжал читать, когда погасли прожектора и студия погрузилась в полумрак.

– Вскоре после присуждения ей стипендии Мемориального фонда Хиллари Слэйтер Шэннон поняла, что стипендия является платой – платой за молчание. После смерти Хиллари Слэйтер Женский медицинский центр продолжал работать, как обычно. Не проводилось никакого следствия по делу о преступной небрежности врачей.

Сузан и Тина тоже подошли к окну.

Пит недоверчиво хихикнул:

– Он делает номер 430, сюжет о Слэйтере. Тина пробормотала:

– Что отец, что сын, два сапога – пара, – и отвернулась. Перейдя к заключительным строкам сценария, Джон стал читать медленнее. Время сейчас не поджимало, и ему никогда больше не представится возможность снова прочитать эти строки:

– Месяц спустя Энни Брювер, выпускница средней школы, также умерла после аборта, произведенного в Женском медицинском центре.

Потом наступила тишина. Никакой рекламы с ее яркими красками, громкой музыкой, новыми автомобилями или запотевшими от холода, аппетитными бутылками пива. Никакой разъяренной толпы, неистовствующей и кричащей вокруг.

Просто тишина. Джон почти слышал, как последние слова все еще отражаются эхом где-то в пустой студии.

Он сказал это. Он сделал сюжет. Он положил страницы сценария на стол осторожно, почтительно, а потом некоторое время сидел неподвижно, поставив локти на стол, подперев подбородок кулаками, просто возвращаясь к нормальному состоянию, к способности думать и чувствовать.

Как тихо! Доводилось ли ему когда-нибудь в жизни слышать такую тишину?

– Баррет, ты страшно эксцентричный тип, ты знаешь это? С противоположной стороны стола стоял Бен Оливер. Как долго он простоял там?

– Привет, Бен.

Бен положил локти на стол напротив кресла Бинга Дингэма. Несколько секунд он просто стоял так и смотрел на Джона изучающим взглядом.

– Значит, Тина выбросила сюжет?

– Он вышел в пятичасовом, но из семичасового она его выбросила.

– Ты не смог конкурировать с носорогом.

– Боюсь, что так.

Бен иронически рассмеялся и витиевато выругался.

– Да, я знаю... Мне следовало бы быть здесь. Но не буду врать, Джон... Я просто решительно не хотел этого. Это означало бы неприятности такого рода, которые мне не нравятся и больше совершенно не нужны. – Он с отвращением фыркнул. – В любом случае, мое присутствие мало что могло изменить. Ты злоупотребляешь своим влиянием здесь, тебя обвиняют в необъективности, ты это знаешь?

– Весьма польщен.

Потом наступило молчание – молчание зловещее. Наконец Джон нарушил его:

– Так что, Бен, мне выходить завтра на работу? Бен на мгновение опустил глаза, а потом поднял взгляд на Джона.

– Ну... Лорен Харрис просмотрел твой контракт с телекомпанией. Там говорится, что мы не можем уволить тебя, но контракт позволяет нам назначить тебя на другую должность.

Джон ожидал этого.

– Э-э... кем? Репортером?

– Да... легкие репортажи. Квартеты парикмахеров, соревнования по поеданию устриц и бегу в мешках, в таком духе. Конечно, это означает меньше рабочих часов. Будешь работать неполный день.

Джон откинулся на спинку кресла и тихо рассмеялся. Подобные предложения делались здесь и раньше – обычно репортерам, которые на следующий день не выходили на работу.

Бен тоже вынужденно рассмеялся. Он понимал, что никого не обманывает.

– Ты же знаешь, как это делается, Джон. Лорен Харрис принуждает тебя уволиться по собственному желанию. Таким образом мы убиваем нашего козла отпущения, и нам не приходится выплачивать ему выходное пособие. Отличный ход!

– Я могу подумать день-два?

– Ну да, конечно!

Еще несколько мгновений печального молчания. Джон собрал страницы сценария.

– Бен...

– Да.

– Вы... вы понимаете, что я сделал сегодня? Вы понимаете, почему я сделал это?

Бен взглянул на Джона проницательными глазами, которые ничего не упускали.

– По той же причине, по какой тебя... переводят на другую должность. Ты плохой гражданин Страны Болтунов, ты больше не веришь в этот вздор. – Он посмотрел на фанерный задник студии с панорамой города, фальшивыми мониторами и сине-зеленым узором. – Думаю... Думаю, Лорен боится, что в один из ближайших дней ты окончательно спятишь и начнешь кричать: «Мы все время лгали вам! Город за моей спиной ненастоящий – он просто нарисован там, вы слышите меня?»

– Мама, а король-то голый... Бен прижал палец к губам.

– Т-с-с-с! Ты хочешь, чтобы нас обоих уволили? Джон невольно рассмеялся. Бен все понял. Бен подошел ближе и опустился в кресло Эли.

– Но позволь мне сказать одну вещь, Джон, – просто на память. Я наблюдал за твоим выступлением сейчас, когда здесь никого больше не было. Ты все сделал хорошо. Собственно говоря, я думаю, это лучшее, что ты делал когда-либо. – В глазах Бена заплясали веселые огоньки. – Ты не уложился в отведенное время почти на тридцать секунд, но ты все сделал хорошо.

– Я верил в то, что говорю. Это была правда.

Бен кивнул. А потом добавил со всей искренностью:

– Джон... ты поступил правильно.

Вилли Феррини только что вернулся в город и с удовольствием смотрел один из рекламных роликов Хирама Слэйтера, сидя перед большим телевизором в заведении Клэнси, когда Хендерсон отозвал его в сторону на пару слов – далеко в сторону, если честно, к самому полицейскому участку.

Безусловно, Вилли не отличался благородством. Он думал единственно о своих собственных интересах, и ни о чьих более.

– Послушайте, вам ни к чему разговаривать со мной. Поговорите с главным с Мартином Дэвином. Это он нанял меня, чтобы... э-э-э...

– Чтобы что? – спросил Хендерсон, нетерпеливо расхаживая по той же самой комнате для допросов, где он тряс Хови Метцгера.

– Забрать пленку у Эда Лэйка, а потом у старика Баррета.

– Он приказывал убить Баррета?

Вилли помотал головой и жестом отверг вопрос.

– Послушайте, он просто велел достать пленку любой ценой. Он хотел получить ее обратно. Сказал не возвращаться без нее, и именно это я передал Тэду и Хови.

– Ты говоришь, конечно же, о том сомом Мартине Дэвине – главе администрации губернатора?

Вилли понравилась внушительность слов. Он улыбнулся и кивнул.

Хендерсон распорядился:

– Скажи «да» вслух, для записи.

Вилли вспомнил, что его признание записывается на пленку,

– Ах да... Да.

Телефон в квартире Джона прозвонил два раза, а потом включился автоответчик с сообщением, которое Джон записал сразу по возвращении домой. «Здравствуйте, это Джон. Надеюсь, вы не обидитесь, если я не отвечу вам прямо сейчас. Со мной все в порядке, но я... в общем, мне нужно немного побыть одному. Может, мы с вами свяжемся завтра, хорошо? Оставьте ваше сообщение сразу после сигнала».

– Привет, – раздался знакомый, встревоженный голос. – Это Лесли. Я видела пятичасовой и семичасовой выпуски, и могу лишь догадываться, что там произошло. Послушай, Джон, держись и помни, что все мы с тобой. Я хочу обсудить с тобой случившееся, как только ты будешь готов к разговору, так что позвони мне.

Джон сидел в кресле за обеденным столом, глядя на город, который расцветал яркими огнями по мере сгущения ночной тьмы. С новостями было покончено. Он объяснил Маме и Карлу, как сильно нуждается в одиночестве сегодня, и они все поняли. Теперь Джон мог пережить все чувства, которые хотел, и понять их смысл. Он мог даже плакать.

Раздался еще один звонок.

– Привет, Джон. Это Сузан – ты знаешь, оператор аппаратной. Слушай, я никогда этого не делала раньше – ну, не высовывалась почем зря, но сейчас... я просто хочу сказать, мне страшно жаль, что твой сюжет выбросили. Эта история со Слэйтером... вряд ли она просто забудется. Ты действительно открыл что-то важное и должен гордиться собой. И... гм... ну, в общем, пожалуй, это все, что я хотела сказать. Надеюсь увидеться с тобой вскоре. До свидания.

Джон оценил звонок Сузан. Когда-нибудь эти ободрзющие слова проложат путь к его сердцу сквозь облако печали и помогут ему. Когда-нибудь.

Но сегодня – тихо, неподвижно и глядя на вечерний город – Джон мог лишь оплакивать его.

Совсем как Папа. Еще звонок.

– Привет, Джон. Это Аарон Харт. Послушайте, мы все смотрели телевизор сегодня вечером, и вы выступили здорово. Я не буду докучать вам разговорами, пока вы не будете готовы, но вам будет интересно узнать, что Брюверы собираются начать судебный процесс против клиники и им будут помогать...м-м... Рэйчел Франклин, Шэннон Дюплиес и Синди Дэнфорт. Так или иначе, как только у вас появится возможность, нам нужно будет свести воедино всю информацию и посмотреть, что у нас есть, – но только когда вы будете готовы, идет? Не расстраивайтесь, не падайте духом и... придет время, все услышат о вас. Пока.

Джон протянул руку и выключил звонок телефона и убрал звук автоответчика. Потом он сидел в тишине, наедине с самим собой.

Отчаяние. Вот с чем он боролся сейчас.

«Аарон... ну чего вы добьетесь, в самом деле? Если вы закроете одну клинику, где-нибудь мгновенно появится другая; снесете одну клинику, люди просто построят другую. Проблема заключается не в клинике, а во всех тех заблудших, потерянных душах, которые плачут там, за окнами. Все они должны получить ответ – каждое сердце, каждая боль, каждое негодование, каждая рана, нуждающаяся в исцелении, каждая нечистая совесть, нуждающаяся в очищении. Для этого потребуется чудо!

А сегодня... чего хорошего сделал я, на самом деле? Что изменилось? Да и слушал ли меня хотя бы кто-нибудь?»

На столе лежала Библия Джона. Он открыл ее на 3-й Книге Царств, главе 19, в которой пророк Илия прячется в пещере и взывает к Богу: «Возревновал я о Господе, Боге Саваофе; ибо сыны Израилевы оставили завет Твой, разрушили жертвенники Твои, и пророков Твоих убили мечом; остался я один, но и моей души ищут, чтобы отнять ее». Джон прочитал стих несколько раз, сидя в одиночестве при неярком свете лампы. Слова Илии точно передавали нынешние его чувства.

– Вот, Господи, все кончилось, так, может, Ты скажешь мне теперь, зачем все это было.

Джон не услышал ответа. И никакое видение не явилось ему.

Он указал рукой на ночной город и снова заплакал.

– Господи Боже, о чем и зачем они кричат? Почему Ты позволил мне слышать их? Чем я могу помочь им?

Джон выпрямился в кресле, напряженно всматриваясь в город, надеясь поймать мысль, испытать озарение, получить ответ от Бога – лишь бы его страдания обрели смысл.

Но Господь хранил молчание.

– Господи... что с нами стало?

Это был последний вопрос. Джон еще секунду-другую вслушивался, а потом, не в силах больше плакать, сокрушенный духом, он откинулся на спинку кресла, – не зная, что еще говорить, думать, делать и на что надеяться, – и закрыл глаза, отгораживаясь от всего этого беспомощного мира. И так он сидел неизвестно сколько времени.

Джон вздрогнул и открыл глаза. Он не знал почему, просто что-то словно толкнуло его – так легкий шорох, вспышка света, глухой стук или писк пробуждают спящего человека, который не понимает толком, что потревожило его сон.

Первое, что Джон заметил, был узор линолеума на полу в гостиной. В этом не было ничего необычного – разве что он видел узор очень отчетливо, хотя совсем недавно в гостиной царил полумрак.

Свет? Да. Свет, которого раньше не было.

Джон сидел и зачарованно наблюдал за тем, как свет становится все ярче, расслаивается на нежно дрожащие лучи, стирает тени, неуклонно набирает мощь, интенсивность и наконец ложится длинным ослепительным прямоугольником на полу гостиной.

Свет лился из спальни через открытую дверь.

Не может быть. Это явно не был свет лампы. Он больше походил на сверкание бриллиантов или полированного серебра, но при этом был мягким, теплым, ласкающим глаз – с легкой примесью золота, которое, казалось, играло в сияющем потоке мириадами крохотных искорок.

Джон впервые пошевелился и только тогда почувствовал свое тело, ощутил свой вес и размеры. Он поднялся на ноги. Да, на ноги, вполне материальные ноги, стоящие на вполне материальном полу вполне материальной квартиры. Он действительно находился здесь, и это был не сон.

Свет достиг предела яркости и больше не усиливался, но лился ровным, мощным потоком из спальни, освещая почти всю квартиру. Медленно, осторожно Джон двинулся к двери спальни, ожидая увидеть там нечто, но не представлгя, что именно. Может, ангела? Библия рассказывала о подобных случаях, и в детстве он слышал истории о подобных явлениях от праведников в церкви.

Бог? Джон на миг застыл на месте. Если это окажется купина неопалимая, то он ни в коей мере не чувствовал себя Моисеем.

Но страха он не испытывал. Только благоговейный трепет – и страшное любопытство. Он сделал еще один шаг, потом другой.

Теперь он мог видеть свою кровать с ярко освещенным покрывалом.

Потом подушки, аккуратно лежащие в изголовье.

И там был он.

Ягненок.

Любовь и радость наполнили Джона – словно поток теплого масла прокатился по телу с головы до самых ног. Он расслабился и улыбнулся, прислонясь плечом к косяку и глядя на маленькое существо, которое лежало, подогнув ноги под безупречно белое тело, и смотрело на него кроткими, золотистыми глазами, помаргивая шелковыми ресницами.

Ягненок! Они встречались раньше, когда Джону было десять лет. И сейчас, стоя в благоговении и жадно впитывая видение, Джон в мельчайших подробностях вспомнил образ, явившийся ему в детстве, – белая шерсть, сияюще-белая; чуткие, вздрагивающие уши; добрые, кроткие глаза и замечательное спокойствие. Ягненок выглядел точно, как раньше – во всем до последней мелочи.

– Привет... – осмелился сказать Джон, но очень мягко – из страха спугнуть гостя.

Ягненок чутко поднял голову и ответил на приветствие взглядом.

– Э-э-э... да... сколько лет, сколько зим. Я очень рад снова видеть тебя.

Он решился войти в комнату и медленно, осторожно приблизился к ягненку, вытянув вперед руку.

Ягненок поднялся на ноги, блеснули крохотные черные копытца, оставлгя еле заметные вмятины на одеяле; он сделал несколько шагов к Джону.

Джон неслышно засмеялся и погладил носик ягненка. Малыш ничего не боялся.

Потом Джону пришло в голову угостить гостя чем-нибудь в знак дружбы – или верности.

– Мм... морковка. Ты хочешь морковку? Ягненок никак не отреагировал на предложение. Джон попятился к двери, тихо говоря:

– Сейчас... сейчас я принесу тебе что-нибудь, хорошо? Я ведь должен проявить гостеприимство, правда?

Он бросился на кухню и включил свет.

Потом принялся шарить в холодильнике в поисках морковки.

– Вот! – воскликнул он. – Вот, держи!

О! Он резко остановился и умолк.

Напряженно замерев на месте, ягненок стоял у стеклянной двери балкона и смотрел на город.

Внезапно морковка стала ненужной и неуместной. Джон положил ее на стол и присоединился к ягненку, опустившись на колени рядом с ним и устремив взгляд на ночной город.

Они долго стояли там, просто вслушиваясь. Потом ягненок поднял на Джона встревоженные глаза.

Джон кивнул.

– Да, я тоже слышу их. – Он снова посмотрел на город, и ягненок проследил за его взглядом. – Я слышу их тоже.

В ту ночь, впервые за последний месяц с лишним, Джон спал спокойно, а в ногах постели лежал свернувшийся клубочком ягненок, охраняя его сон.


предыдущая глава | Пророк | cледующая глава