home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню



1940


Прошла суровая зима — много лет не бывало такой стужи, даже старики не помнили, — к концу марта снег и лед почти сошли, только на пустынных просторах Дартмура кое-где, забившись в укрытых от солнца низинах и прильнув к каменным оградам с наветренной стороны, еще уцелели сугробы. День становился длиннее, западный ветер принес с собой тепло, на деревьях набухли почки, вернулись с зимовья перелетные птицы, высокие изгороди Девона украсились первоцветом, а в саду Аппер-Бикли закивали на ветру своими желтыми головками первые нарциссы.

Нанчерроу наполнился столичными жителями, сбежавшими из Лондона, чтобы провести Пасху в Корнуолле. Томми Мортимер ухитрился заполучить в своей гражданской обороне недельный отпуск, а Джейн Пирсон привезла обоих своих детей на целый месяц. Муж ее, серьезный, благонамеренный Алистер, находился во Франции в составе экспедиционных войск, а их молоденькая няня вернулась к профессии медсестры, взяв в свои руки хирургическое отделение в каком-то военном госпитале в южном Уэльсе. Оставшись без нянечки, принужденная ублажать и воспитывать своих отпрысков самостоятельно, Джейн мужественно претерпела путешествие поездом до Пензанса и, едва приехав, сдала малышей на руки Мэри Милливей, а сама забралась на диван и, потягивая джин с апельсиновым соком, пустилась болтать с Афиной, короче — расслабилась совершенно. Она по-прежнему обитала в своем домике на Линкольн-стрит и, проводя время в полное свое удовольствие, не имела намерения уезжать из Лондона. Никогда еще она так не веселилась в вихре светских развлечений, беспрестанно обедая в «Риц» и «Беркли» с неотразимыми франтами гвардейцами и бравыми офицерами ВВС.

— А как же Родди с Камиллой? — поинтересовалась Афина, словно речь шла о щенках и почти ожидая, что Джейн сейчас ответит что-нибудь вроде: «да я их на привязи оставляю».

— А!.. — беззаботно отмахнулась Джейн, — с ними сидит приходящая домработница. Либо я оставляю их с маминой горничной. — И сразу же о другом: — Душа моя, хочу тебе рассказать… Это что-то необыкновенное… — И она потчевала Афину рассказом об очередном захватывающем знакомстве.

Все эти ветреные гости привозили с собой собственные талоны на масло, сахар, бекон, топленое свиное сало, мясо. А Томми Мортимер пожертвовал запас невероятных довоенных деликатесов из «Фортнум энд Мэйсон»[6]: заливное из фазана, орехи кешью в шоколадной глазури, ароматизированный чай и белужью икру в крошечных баночках.

Миссис Неттлбед, обозрев все эти приношения, выложенные на кухонный стол, выразила сожаление, что мистер Мортимер не удосужился разжиться приличной свиной ножкой.

Штат прислуги в Нанчерроу к этому времени изрядно сократился. Неста и Джанет взяли расчет: одна собиралась надеть военную форму, другая — пойти на военный завод. Палмера и второго садовника призвали в армию, их заменил Мэтти Померой, пенсионер из Роузмаллиона, который приезжал каждое утро на скрипучем велосипеде и работал со скоростью улитки.

Хетти, слишком молоденькая, чтобы на что-нибудь сгодиться, по-прежнему била посуду на кухне и сводила с ума миссис Неттлбед. Правда, и для гостей теперь кончилась пора блаженной праздности: надо было самим следить за затемнением окон, убирать постель, помогать с мытьем посуды, таскать дрова. Трапезничали все еще в столовой, чинно, как всегда, но большая гостиная была уже вся затянута чехлами от пыли и закрыта, а лучшее столовое серебро, почищенное и аккуратно сложенное в замшевые мешочки, изъято из употребления до конца войны. Неттлбед, избавленный от нудной обязанности полировать серебро до блеска, что в прежние времена отнимало у него чуть ли не по полдня, незаметно перешел от работ в доме к земледелию. Этот процесс происходил постепенно, Сначала Неттлбед взял обыкновение похаживать из кухни в сад, чтобы проверить, не отлынивает ли старик Мэтти от работы, скрывшись со своей вонючей трубкой за теплицей на тайный десятиминутный перекур, потом стал вызываться накопать картошки или срезать кочан капусты для миссис Неттлбед, а вскоре уже заведовал огородом, назначал сроки посадки и сбора урожая, надзирал за Мэтти — и делал все это с присущей ему скрупулезностью и знанием дела. Натянув купленные в Пензансе резиновые сапоги, он вырыл глубокую борозду под фасоль. Мало-помалу его постная мертвенно-бледная физиономия покрылась загаром и брюки на нем стали висеть. Афина готова была поклясться, что в глубине души Неттлбед любит землю и только теперь он обрел свое истинное призвание, на что Диана со смехом заметила, что это, пожалуй, не так уж и плохо — иметь загорелого дворецкого, особенно, если он не будет забывать вычищать грязь из-под ногтей перед тем, как подавать суп.

В середине пасхальных праздников, в ночь на восьмое апреля, скончалась Лавиния Боскавен.

Она умерла в собственной постели, в своей спальне в Дауэр-Хаусе. Тетя Лавиния так и не оправилась полностью от болезни, которая перепугала и встревожила все семейство. Тем не менее она спокойно прожила всю зиму, вставала каждый день и, сидя у камина, бойко вязала носки защитного цвета. Она не жаловалась на нездоровье, ее не мучили никакие болезни. Однажды вечером она просто легла как обычно спать и больше не проснулась.

Случившееся обнаружила Изобель. Как всегда, рано утром, она тяжело взобралась по лестнице с чайным подносом, на котором стоял стакан горячей воды с ломтиком лимона, тихонько постучала в дверь и зашла в комнату, чтобы разбудить хозяйку. Она поставила маленький поднос на ночной столик, подошла к окну, раздвинула занавески и подняла светомаскировочную штору.

— Чудесное утро, — заметила она, но ответа не последовало. Изобель обернулась.

— Чудесное утро… — повторила она, но уже поняла, что ответа не услышит. Лавиния Боскавен лежала недвижимо с головой на пуховой подушке, в том же самом положении, в каком легла вечером. Ее глаза были закрыты, лицо выглядело умиротворенным и словно помолодело на много лет. Старая Изобель знала, что такое смерть, не понаслышке, сталкивалась с ней много раз; она взяла с туалетного столика зеркальце с серебряной ручкой и поднесла его к губам миссис Боскавен. Никакого дыхания, ничего. Покой и неподвижность. Изобель положила зеркальце и осторожно накрыла лицо покойницы вышитой льняной простыней. Потом опустила штору и пошла вниз. В холле с неохотой (она всегда терпеть не могла этот отвратительный аппарат) подняла трубку телефона, приложила ее к уху и попросила девушку на коммутаторе соединить ее с Нанчерроу.

Неттлбед накрывал завтрак в столовой, когда в кабинете полковника раздался звонок. Он глянул на часы — было без двадцати восемь, — аккуратно положил вилку на место и пошел к телефону.

— Нанчерроу.

— Мистер Неттлбед?

— Слушаю.

— Это Изобель. Из Дауэр-Хауса. Мистер Неттлбед… миссис Боскавен умерла. Ночью, во сне. Полковник дома?

— Он еще не встал, Изобель. — Неттлбед нахмурился. — Вы случаем не ошибаетесь?

— О, можете быть уверены. Никаких признаков дыхания. Безмятежная, как младенец. Голубушка…

— Изобель, вы одна?

— Конечно, одна. Кому еще здесь быть?

— Вы-то как?

— Мне нужно поговорить с полковником.

— Я позову его.

— Я подожду.

— Нет, не ждите. Он сам вам позвонит. Просто будьте у телефона, чтобы услышать звонок.

— Я покуда еще не жалуюсь на слух.

— Вы уверены, что с вами все в порядке? Вместо ответа Изобель сказала резко:

— Просто передайте полковнику, чтобы срочно позвонил. И дала отбой.

Неттлбед повесил трубку, продолжая какое-то время задумчиво смотреть на нее. Миссис Боскавен умерла. Немного погодя он проговорил вслух: «Этого только не хватало!», вышел из комнаты и не спеша поднялся наверх.

Полковника он застал в ванной за бритьем. Поверх полосатой пижамы на нем был пестрый халат, на ногах — кожаные тапочки, на шею накинуто полотенце. Половину лица он уже побрил, но другая сторона была все еще в белых хлопьях душистой пены. Полковник стоял на резиновом коврике у ванны с опасной бритвой в руке и слушал новости по переносному радиоприемнику, который он всегда ставил на фанерованную красным деревом крышку унитаза. Подойдя ближе, Неттлбед узнал серьезный, сдержанный голос диктора Би-Би-Си, но едва он как следует прочистил горло и легонько постучал по филенке открытой двери, как полковник обернулся к нему и предупредительно вскинул руку, призывая к тишине. Они стали вместе слушать утреннюю сводку. Плохие новости. В первые часы утра немецкие войска вступили на территорию Дании и Норвегии. Три транспортных судна вошли в копенгагенскую гавань, порт и острова были заняты, и важнейшие проливы Скагеррак и Каттегат оказались под вражеским контролем. Немецкие корабли высадили войска в каждом норвежском порту вплоть до Нарвика на севере. Потоплен британский эсминец…

Полковник наклонился и выключил приемник. Потом выпрямился, обернулся к зеркалу и возобновил процедуру бритья. Его глаза в зеркале встретились с глазами Неттлбеда.

— Итак, — произнес он, — началось.

— Да, сэр, похоже на то.

— И, как всегда, довольно неожиданно для всех. Но разве это и впрямь так уж неожиданно?

— Без понятия, сэр. — Неттлбед замолчал в нерешительности. Но сказать было необходимо.

— Мне очень жаль, сэр, но боюсь, я принес еще более печальные известия. — Лезвие чиркнуло, оставляя после себя на мыльной щеке полковника полоску гладкой кожи. — Только что звонила Изобель, сэр, из Дауэр-Хауса. Миссис Боскавен скончалась. Ночью, во сне. Изобель нашла ее утром мертвой и сразу же позвонила. Я сказал ей, что вы перезвоните, сэр, она ждет у телефона.

Он остановился. Полковник обернулся, и на лице его была написана такая боль, скорбь, чувство утраты, что Неттлбед не мог не почувствовать себя убийцей. Неттлбед тщетно искал подходящие слова, чтобы заполнить молчание. Но вот полковник потряс головой.

— О Боже, Неттлбед, так тяжело поверить и смириться!..

— Мои искреннейшие соболезнования, сэр.

— Когда звонила Изобель?

— Без двадцати восемь, сэр.

— Я спущусь через пять минут.

— Очень хорошо, сэр.

— И вот что, Неттлбед… разыщите мне черный галстук, хорошо?

В Аппер-Бикли зазвонил телефон, Джудит подошла поднять трубку.

— Алло!

— Джудит, это Афина.

— Афина, вот так сюрприз!

— Мама попросила, чтобы я тебе позвонила. Боюсь, у меня очень печальные новости, хотя, в известном смысле, не самые печальные на общем фоне. Просто печальные для всех нас. Тетя Лавиния умерла.

Ошеломленная, Джудит молчала, у нее не было слов. Она нащупала один из неудобных стульев, стоящих в холле, и опустилась на него.

— Когда? — выдавила она наконец.

— Ночью в понедельник. Она просто легла спать и не проснулась. Никакой болезни, ничего такого. Мы должны радоваться, что она у нас была, и подавлять в себе эгоистические чувства, но такое ощущение, что кончилась целая эпоха.

Афина говорила спокойно, как зрелый человек, принимающий неизбежность смерти и утрат. Джудит была поражена. Она знала, что раньше, когда тетя Лавиния заболела и так напугала всех родных, Афина, узнав о ее болезни, ударилась в истерические слезы и довела себя до такого состояния, что Руперт был вынужден усадить ее в свой автомобиль и проделать весь путь от Шотландии до западного Корнуолла. Теперь же… Может, это замужество и беременность вызвали в ней такую перемену, позволили вести себя так уравновешенно и рассуждать так рационально. Так или иначе, Джудит была благодарна ей. Невыносимо было бы услышать такие новости от человека, который сам заходится в рыданиях. Она сказала:

— Мне очень, очень жаль! Она была таким особенным человеком, таким неотделимым от всех вас. Должно быть, всем вам по-настоящему тяжело…

— Да, это правда.

— Как твоя мать?

— В порядке. И даже Лавди. Папчик провел с нами небольшую беседу, сказал, что мы должны думать не о себе, а о тете Лавинии, которая обрела покой и которую уже не может потревожить эта проклятая война. По крайней мере, она теперь избавлена от необходимости читать газеты и глядеть на все эти ужасные карты со стрелками.

— Я так благодарна за то, что вы меня известили.

—О, Джудит, милая, разве мы могли поступить иначе! Тетя Лавиния всегда считала тебя одной из нас. Мама спрашивает, не приедешь ли ты на похороны? Не самая радостная для тебя перспектива, но для нас твое присутствие значило бы многое.

Джудит заколебалась.

— Когда это будет?

— Шестнадцатого, в следующий вторник.

— Там будет… там все вы будете?

—Конечно. Вся команда в сборе. Кроме Эдварда, правда, — он сидит взаперти на своем аэродроме, ожидает, надо полагать, когда его отправят сбивать немецкие бомбардировщики. Пробовал взять отпуск по семейным обстоятельствам, но при нынешнем положении дел ему отказали. А все остальные будут, даже Джейн Пирсон, которая гостит тут со своими ребятишками. И Томми Мортимер, кажется, хочет приехать. Глупость полнейшая, он был у нас несколько дней, потом уехал обратно в Лондон, а теперь ему нужно проделывать весь путь заново. И это при том, что все мы в один голос его отговариваем — стоит ли, в самом деле, ехать? Но он так любил тетю Лавинию, невзирая даже на то, что она его вечно потчевала хересом и ни разу не предложила розового джина… Слушай, приезжай! И оставайся у нас. Все для тебя готово. Мы так никого и не пускаем в твою спальню.

— Я… мне нужно переговорить с Бидди.

— Да ничего с ней не случится. И мы так давно тебя не видели, пора тебе у нас появиться. Приезжай в воскресенье. Как ты будешь добираться? На машине?

— Боюсь, что мне следует поберечь бензин…

— Тогда садись на поезд. Я встречу тебя в Пензансе. Бензин-то, кстати, не проблема: папчик с Неттлбедом, как служащие в гражданской обороне, получают по несколько талонов дополнительно, Поезжай на «Ривьере»…

— Ну…

— Пожалуйста! Скажи «да». Мы просто мечтаем тебя увидеть, а я хочу, чтобы ты посмотрела, как меня разнесло. Все передают привет, а Лавди говорит, что у нее есть любимая несушка и она назвала ее в твою честь. Дорогая, мне надо бежать. Увидимся в воскресенье.

Джудит разыскала Бидди и объяснила ей ситуацию.

— Они хотят, чтобы я поехала в Нанчерроу. На похороны.

— Разумеется, ты должна ехать. Бедненькая старушка! Какое несчастье! — Бидди поглядела на Джудит. — Ты сама-то хочешь?

— Пожалуй, да.

— Похоже, ты не очень уверена. Эдвард там будет?

— О, Бидди!..

— Так будет или нет? Джудит покачала головой.

— Нет, его не отпускают.

— А если бы отпустили, ты бы хотела поехать?

— Не знаю. Наверно, я бы придумала какую-нибудь отговорку.

— Дорогая, все это случилось полгода тому назад, и все эти полгода ты живешь со мной, как благочестивая послушница. Ты не можешь чахнуть по Эдварду Кэри-Льюису всю оставшуюся жизнь. К тому же, ты говоришь, его все равно не будет. Так что поезжай. Повидаешься снова со своими юными друзьями.

— Просто я буду волноваться, что бросила тебя одну. Кто будет готовить еду? Ты же должна что-то есть.

— Я и не собираюсь голодать. Накуплю в булочной сдобы, ну, н налягу на фрукты. И теперь, когда ты меня научила, я могу сварить себе яйцо. Миссис Дэгг приготовит мне суп, к тому же, я просто обожаю бутерброды с маргарином.

Джудит, однако, не переставали мучить сомнения. На первый взгляд, Бидди, казалось, оправилась после своей утраты. По настоянию Хестер она записалась в Красный Крест и ходила к ней домой два раза в неделю, по утрам, паковать посылки для солдат, находившихся на территории Франции. Кроме того, она снова стала играть в бридж и встречаться со старыми друзьями. И все же Джудит, живущая рядом с ней изо дня в день, знала, что со смертью Неда что-то умерло и в душе Бидди и что она так и не смогла по-настоящему смириться с потерей своего единственного ребенка. В иные дни, когда светило солнце и воздух так и искрился, в ней ненадолго пробуждалась прежняя живость и она выпаливала экспромтом что-нибудь до того забавное, что они обе покатывались со смеху, — тогда на краткий миг казалось, будто ничего не произошло. Но, бывало, на нее накатывала депрессия; она валялась в постели, упорно не желая вставать, слишком много курила и все поглядывала на часы, ожидая наступления вечера, того часа, когда можно будет налить себе первую порцию виски. Джудит знала, что часто Бидди не может устоять перед искушением и «стартует» до положенного времени; в такие дни, вернувшись с прогулки, Джудит находила тетку уже сидящей в кресле со стаканом, который она нежно держала обеими руками, будто ненаглядного дитятю.

—Я просто не хочу оставлять тебя одну, — сказала Джудит.

—Я же говорю, со мной останется миссис Дэгг. И Хестер буквально в двух шагах, и мои милейшие дамы из Красного Креста. И Мораг для компании. Со мной все будет в порядке. И потом, не можешь же ты киснуть тут вечно. Теперь, когда ты кончила заниматься с Хестер стенографией и машинописью, у тебя больше нет причин сидеть здесь. Я, конечно, не хочу, чтобы ты уезжала, но ты не должна оставаться из-за меня. Посмотрим правде в глаза — мне нужно научиться быть самостоятельной. Несколько дней без тебя будут хорошей практикой.

В конце концов Джудит уступила доводам Бидди.

— Хорошо, — сказала она и с облегчением улыбнулась: сомнениям и колебаниям пришел конец, Бидди уговорила ее. Ни с того ни с сего Джудит охватил восторг, как будто она планировала пикник, что, естественно, было далеко от действительности; и хотя она с огромным воодушевлением ожидала возвращения в Нанчерроу, факт оставался фактом: двух самых дорогих людей там не будет. Тети Лавинии — потому что она умерла, а Эдварда — из-за войны. Нет, не так. Не из-за войны. Эдварда она навсегда потеряла по своей собственной глупости и наивности. Он ушел из ее жизни, и ей некого было в том винить, кроме самой себя.

И все-таки… (Это было очень веское «все-таки».) Нанчерроу был чем-то неизменным в ее жизни, и она опять туда вернется, в это прибежище комфорта, тепла и роскоши, где можно наплевать на ответственность и обязанности и упиваться ощущением, будто ты снова ребенок. Всего лишь на несколько дней. Пусть, может статься, все и будет ужасно грустно, зато она побывает там, вернется в свою «розовую» спальню, к своим любимым вещам, к письменному столу, граммофону и китайскому ларцу. Она представила, как распахнет окно и высунется наружу, увидит внутренний двор и полоску моря вдали, услышит воркование трубастых голубей, белым облаком облепивших голубятню. И можно будет похихикать с Лавди и просто побыть вместе с Афиной, Мэри Милливей, Дианой и полковником. Ее сердце переполнилось благодарностью, и она подумала, что это будет почти так же прекрасно, как возвращение в родной дом. Знает ли тетя Лавиния, где бы она ни была теперь, какой щедрый подарок сделала она напоследок Джудит?

Весь путь в Корнуолл был усеян хватающими за душу воспоминаниями. Плимутский вокзал, уже успевший примелькаться глазу, был заполонен молоденькими моряками с вещмешками — свежая партия зеленых призывников отправлялась в глубь страны. Они сбились в кучу на противоположной платформе, и раздраженный главный старшина пытался с помощью крика и угроз более или менее ровно их построить. Подошел состав «Корнуолльской Ривьеры», и они скрылись из виду за гигантским вибрирующим паровозом, но когда поезд тронулся, они все еще были там, и напоследок перед глазами у Джудит проплыла сливающаяся масса из новеньких, жестких темно-синих бушлатов и розовощеких юных лиц.

Почти в тот же миг «Ривьера» прогрохотала через салташский мост; в гавани было полным-полно военных кораблей, теперь уже не серых, а в камуфляже. А потом — Корнуолл: отсвечивающие розовым беленые домики, глубокие долины, виадуки. Остановка в Паре. «Пар… Пар… Пар, пересадка на Нью-Ки», — привычно заголосил начальник станции. Труро. Джудит увидела городок, скучившийся вокруг высоченной башни собора, и вспомнила, как они с мистером Бейнсом ездили сюда покупать граммофон и как он угостил ее обедом в «Красном Льве». Пришел на память и Джереми, ожили воспоминания об их первой встрече, о том, как он собрал свои вещи, попрощался и сошел в Труро, а она подумала тогда, что никогда больше его не увидит и никогда не узнает его имени.

И наконец, долина Хейл и синий залив; а вдалеке Пенмаррон и фронтон Ривервыо, отчетливо различаемые сквозь молодую апрельскую зелень деревьев.

На узловой станции Джудит сняла с полки свой чемодан и встала в коридоре, не желая пропустить, когда в поле зрения покажется зализ Маунт и открытое море за ним. Пляжи, мимо которых с грохотом проносился поезд, были опутаны заграждениями из колючей проволоки, имелись здесь и бетонные огневые позиции, укомлектованные солдатами, и противотанковые ловушки — все было готово для отражения атаки с моря. Но залив, вопреки всему, искрился на солнце как ни в чем не бывало, а воздух был напоен резким запахом выброшенных на берег водорослей и звенел от пронзительных криков чаек.

Афина уже ждала ее, стоя на перроне, еще издали можно было узнать ее по развевающимся на ветру белокурым волосам. Ее беременность бросалась в глаза, так как она не предпринимала никаких жеманных попыток скрыть свое положение с помощью мешковатых платьев: на ней были мятые вельветовые брюки с пузырями на коленках и мужская рубашка навыпуск с засученными рукавами.

— Джудит!

Они сошлись посредине платформы, Джудит поставила чемодан, и они обнялись. Несмотря на необычно простой наряд, от Афины, как всегда, восхитительно пахло какими-то дорогими духами.

—Боже, какое счастье тебя видеть! Ты похудела, А я потолстела. — Она похлопала себя по животу. — Разве не чудо? Становится больше с каждым днем.

— Когда роды?

— В июле. Жду-не дождусь. Это весь твой багаж?

— А ты ожидала увидеть саквояжи и картонки со шляпами?

— Машина у вокзала. Пойдем, поехали домой.

Машина оказалась для Джудит сюрпризом. Это был не массивный, величественный автомобиль, к каким она привыкла в Нанчерроу, а маленький и далеко не новый фургончик, на котором сбоку было написано большими буквами «X. УИЛЬЯМС, ТОРГОВЛЯ РЫБОЙ».

— У вас кто-то занялся рыбной торговлей? — изумилась Джудит.

— Не правда ли, это нечто? Папчик купил фургон, чтобы экономить горючее. Ты не представляешь, сколько человек можно сюда запихнуть. Он у нас всего только неделю. Надпись мы еще не успели закрасить. Я думаю, и не надо. По-моему, так будет чертовски эффектно. Мама тоже так считает.

Джудит погрузила свой чемодан в пропахшие рыбой внутренности фургона, и они тронулись. Двигатель пару раз грохнул обратной вспышкой, и машина рванула вперед, едва не задев портовую стену.

— Так хорошо, что ты приехала. Мы все ужасно боялись, что в последний момент ты передумаешь и откажешься. Как твоя тетя? Держится? Бедный Нед. Надо же такому случиться. Мы все очень переживали,

— Она в порядке. Пo-моему, приходит в норму. Но зима была тяжелая.

— Не сомневаюсь. Чем ты занималась?

— Училась стенографировать и печатать на машинке. Теперь уже ничто не мешает мне поступить на службу в вооруженные силы или подыскать какую-нибудь работу

— Когда ты думаешь это осуществить?

— Не знаю. Как-нибудь. — И Джудит переменила тему. — Что слышно от Джереми Уэллса?

— Почему ты о нем спрашиваешь?

— Я подумала о нем в поезде. Когда проезжала Труро.

— Отец его заглядывал к нам на днях — Камилла Пирсон упала с качелей и расшибла себе голову до крови. Мэри боялась, что придется зашивать, но обошлось без этого. Доктор Уэллс сказал, что Джереми бороздит Атлантику на эсминце, который конвоирует торговые суда. Особо на эту тему не распространялся, но, как видно, Джереми там несладко. A Гac — во Франции с Горской дивизией, но там, судя по всему, ничего особенного не происходит.

— А Руперт? — поспешила спросить Джудит, пока Афина не заговорила об Эдварде.

— Прекрасно. Получаю от него массу потешных писем.

— Где он находится?

— В Палестине. Какое-то место под названием Гёдера. Но об. этом болтать нельзя — мера предосторожности против шпионов. Они все еще кавалерийский полк — до сих пор не механизированы. Казалось бы, после того, что случилось с польской кавалерией, их должны были бы перевести на танки. Но военное министерство, очевидно, знает, что делает. Руперт часто пишет. Бредит будущим ребенком. Все придумывает ему жуткие имена вроде Сесила, Эрнеста и Херберта. Традиционные имена в семействе Райкрофтов. Ужас!

— А если будет девочка?

— Я назову ее Клементиной.

— Как апельсин?[7]

— А может быть, она будет рыжей, как апельсин. Но в любом случае, прехорошенькой. Я теперь почувствовала вкус к детям, глядя на Родди и Камиллу. Мне всегда казалось, что они слегка избалованы — помнишь «концерты», которые они закатывали тем Рождеством? — но Мэри Милливей быстро научила их прилично себя вести, и они оказались очень милыми. Как ляпнут что-нибудь — просто умора.

— А Томми Мортимер?

— Он приедет завтра. Хотел привезти с собой сюртук, но папчик сказал, что это было бы слишком.

—Как странно кажется без тети Лавинии, да?

—Да. Странно. Будто в доме пустует комната — цветов нет, окно закрыто… Смерть — это так окончательно, так бесповоротно.

—Да, смерть ставит последнюю точку.

Потом, когда все благополучно завершилось, похороны Лавинии Боскавен показались всем настолько хорошими, будто она сама их устраивала. Был чудесный весенний день, роузмаллионская церковь утопала в цветах, и тетя Лавиния мирно покоилась в гробу в ожидании последней встречи со своими ближайшими друзьями. Узкие, неудобные скамьи были заполнены самыми разными людьми, и никто из них ни за что на свете не пропустил бы эту грустную церемонию. Собрались со всех концов графства, представители всех слоев общества и самых разных занятий, начиная с лорда-наместника и кончая отставным моряком из Пенберта, на протяжении многих лет снабжавшим миссис Боскавен свежей рыбой, и простоватым парнем, который работал смотрителем котельной в школе.

Само собой разумеется, были Изобель и работавший в Дауэр-Хаусе садовник — в своем лучшем костюме из зеленого твида, с розой в петлице. Из Пензакса приехали мистер Бейнс, мистер Юстик (директор банка) и хозяин отеля «Митра»; из Труро — доктор и миссис Уэллс. Вдовствующая леди Трегурра прикатила на такси из самого Лондона. Далеко не все скорбящие были такими резвыми, иным требовалась посторонняя помощь, чтобы дойти от кладбищенских ворот до церкви; они стучали своими палками и тростями по тенистой, обсаженной тисами дорожке, а усевшись в церкви, мучились со слуховыми аппаратами и трубками. Один старый джентльмен явился в кресле-каталке, которое катил слуга немногим его моложе. Пока церковь наполнялась людьми, орган не умолкая издавал какое-то хрипение, в котором с трудом узнавался «Нимрод» Элгара[8].

Приехавшие из Нанчерроу заняли две передние скамьи. Впереди сидели Эдгар Кэри-Льюис с Дианой, Афина, Лавди и Мэри Милливей. За ними расположились их гости: Джудит, Томми Мортимер и Джейн Пирсон, а также мистер и миссис Неттлбеды. Хетти осталась дома с Камиллой и Родди. Хетти была девушка глуповатая и не очень ответственная, поэтому Мэри и миссис Неттлбед немного волновались за детей; впрочем, перед тем как отправиться в церковь, миссис Неттлбед сделала девушке строгое внушение: не дай Бог, вернувшись домой, она застанет детишек с разбитыми носами — тогда ей несдобровать!

Одалживая друг другу вещи, все они кое-как оделись в черное. Одна только Афина была в свободного покроя платье для беременных из кремового крепа и выглядела среди них как прекрасный безмятежный ангел.

Наконец все расселись по местам. Колокол замолк, и хрип органа оборвался посередине фразы. Через входную дверь церкви, оставленную открытой, стал слышен птичий щебет.

Старик священник с трудом поднялся на ноги и тотчас почувствовал необходимость высморкаться. На это потребовалось некоторое время, и все сидели и терпеливо смотрели, как он ищет платок, встряхнув, расправляет его, с трубным звуком прочищает нос и убирает платок в карман. Затем он откашлялся и наконец дрожащим голосом сообщил, что миссис Кэри-Льюис уполномочила его объявить, что всех желающих просят после службы пожаловать в Нанчерроу на легкую закуску. Уладив таким образом дела мирские, он раскрыл требник, те из присутствующих, кто мог встать, поднялись, и служба началась.


Я семь воскресение и жизнь, сказал Господь,

Верующий в Меня, если и умрет, оживет…


Пропели пару гимнов, полковник Кэри-Льюис зачитал подобающий отрывок из Библии, потом была молитва, и служба кончилась. Шестеро мужчин вышли вперед и подняли гроб с тетей Лавинией на плечи — человек из похоронной конторы со своим дородным помощником, полковник, Томми Мортимер, церковный служитель и садовник в зеленом костюме, который, как потом выразилась Афина, был похож на очаровательного гнома, ненароком попавшего в компанию людей. Гроб, до странности маленький, вынесли на залитое солнцем церковное кладбище, и все направились следом.

Учтиво держась на расстоянии от родных покойной, Джудит следила за обрядом погребения, слушала священника. «…Доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты, и в прах возвратишься». Но нелегко было осознавать, что нечто столь неумолимое имеет какое-то отношение к тете Лавинии. Оглядевшись по сторонам, Джудит приметила чуть поодаль высокую фигуру мистера Бейнса и вспомнила, как хоронили тетю Луизу на пенмарронском кладбище, какой сильный был ветер и как внимателен был к ней мистер Бейнс в тот ужасный день. А потом поймала себя на мыслях об Эдварде и пожалела, что его нет здесь, что он не может присоединиться к тем, кто несет тетю Лавинию к месту ее последнего упокоения.

Поскольку большая гостиная в Нанчерроу была закрыта для пользования, поминки тети Лавинии происходили в столовой. Все было приготовлено заранее: посредине каминной полки стоял огромный букет из молодых буковых ветвей и горицвета, над которым Диана трудилась добрую половину утра. В камине уютно потрескивали поленья, хотя на дворе в это апрельское утро было так тепло, что окна оставили настежь, и свежий, соленый воздух врывался в дом.

Полностью раздвинутый длинный стол был накрыт белой скатертью и заставлен лакомствами, на выпечку которых у миссис Неттлбед ушло два полных дня. Всем этим кулинарным изыскам предстояло исчезнуть в желудках: бисквитам, пирожкам с лимонной помадкой, имбирным пряникам, ячменным лепешкам, крошечным бутербродикам с огурцом, нежным глазированным пирожным и песочному печенью.

На буфете (за это отвечал Неттлбед) стояли два серебряных заварочных чайника, один с индийским чаем, другой — с китайским, серебряный кувшин с водой, молочник, сахарница и лучшие, тончайшего фарфора чашки с блюдцами, а также — графин с виски, сифон с содовой и горстка граненых стаканчиков. Стулья были выставлены в ряд у стен, и мало-помалу их заняли самые немощные и нетвердо держащиеся на ногах, остальные же стояли или прохаживались туда-сюда по комнате и непринужденно болтали. Разговор становился оживленнее, гул голосов — громче, и вскоре стало казаться, что все собрались на званый «коктейль».

Джудит, по просьбе Дианы, помогала носить подносы и передавать угощения, то и дело останавливаясь, чтобы перекинуться с кем-нибудь словом-другим или заново наполнить чью-нибудь пустую чашку. Она была так занята, что ей не сразу представилась возможность толком поздороваться с мистером Бейнсом. Джудит столкнулась с ним лицом к лицу на полпути к буфету, куда направлялась, держа в каждой руке по чашке с блюдцем.

— Джудит.

— Мистер Бейнс! Как приятно вас видеть, как замечательно, что вы пришли…

— Конечно же, пришел. Я смотрю, у тебя немало хлопот.

— Все хотят еще чаю. По-моему, никто не привык к таким миниатюрным чашечкам.

— Я хочу с тобой поговорить.

— Звучит очень серьезно.

— Будь спокойна, ничего страшного. Как ты думаешь, не могли бы мы уединиться минут на пять? Уверен, без тебя обойдутся.

— Ну… хорошо. Только сначала мне нужно разобраться с этими двумя чашками.

— Я переговорил с полковником, он разрешил нам воспользоваться его кабинетом.

— Тогда я буду там через минуту.

— Отлично. Зто не должно занять много времени. — Мимо них прошла Лавди с тарелкой булочек, и мистер Бейпс ловко успел выхватить у нее одну штучку. — Это поддержит мои силы до твоего прихода.

Добравшись до буфета, Джудит наполнила чашки и отнесла их обратно миссис Дженнингс, заведующей роузмаллионским почтовым отделением, и ее подруге миссис Картер, которая чистила медную утварь в церкви.

— Спасибо, милая! — поблагодарили ее. — У нас в горле пересохло после всех этих песнопений. А те имбирные прянички — есть еще? Я знала — раз уж за дело взялась миссис Неттлбед, чаепитие выйдет на славу.

— Одного не понимаю — как она ухитряется обходиться этими продовольственными карточками…

— Она еще и на черный день отложит, можете быть уверены…

Подав пряники, Джудит предоставила двум дамам благовоспитанно жевать, смахивая изящными пальчиками крошки с губ, и вышла из комнаты. Она вздохнула с облегчением, избавившись от неумолчного гомона, и, пройдя по коридору, вошла в кабинет полковника. Мистер Бейнс ждал ее, прислонившись к массивному письменному столу и мирно доедая булочку. Он достал шелковый платок и вытер пальцы.

— Какое роскошное пиршество! — сказал он.

—Да я так ничего и не попробовала. Торопилась других накормить, — Джудит опустилась в мягкое кожаное кресло — приятно было дать отдых ногам, уставшим в лодочках на высоком каблуке. Она взглянула на мистера Бейнса и нахмурилась. Он сказал — ничего серьезного, но у него на лице было не особенно веселое выражение. — Так о чем вы хотели со мной поговорить?

—О нескольких вещах. В первую очередь — о тебе. Как твои дела?

Джудит пожала плечами.

— В порядке.

— Полковник Кэри-Льюис сказал мне о гибели твоего двоюродного брата. Такая трагедия…

— Да, трагедия. Ему было всего двадцать. Слишком рано умирать, правда? И случилось это так быстро, не успела начаться война… мы даже еще толком не осознали, что она и впрямь началась. Как гром среди ясного неба.

— Он также сказал, что ты решила отказаться от поездки к своей семье и остаться здесь.

Джудит усмехнулась:

— Похоже, вы в курсе всех моих дел.

— Время от времени я вижусь с полковником в пензансском клубе. Я люблю держать своих клиентов в поле зрения. Надеюсь, из Сингапура приходят хорошие новости…

Джудит пересказала ему содержание последнего письма матери, затем перешла к Хестер Лэнг и к занятиям машинописью и стенографией, которые скрасили ей длинную, холодную, наполненную чувством утраты зиму в Аппер-Бикли.

— Я уже печатаю и стенографирую достаточно быстро, так что теперь могу, в общем-то, устроиться на работу, но мне не хочется бросать Бидди одну…

— Всему свое время. Может быть, это случится раньше, чем ты думаешь. Так или иначе, жизнь, несмотря ни на что, продолжается, и у тебя, кажется, все более или менее в порядке. Так вот, я должен кое-что сообщить тебе. Это касается полковника Фосетта.

Джудит похолодела. Что за ужасную весть приготовил для нее мистер Бейнс? Одного лишь упоминания о Билли Фосетте было достаточно, чтобы сковать ее сердце ледяным страхом.

— В чем дело?

— Не смотри на меня с таким ужасом. Он мертв.

— Мертв?!

— Это произошло на прошлой неделе. Он был в банке, в Порткеррисе, очевидно, получал деньги по чеку. Управляющий вышел из своего кабинета и сказал, очень вежливо, что хотел бы обсудить вопрос о превышении кредита, не может ли, мол, полковник пройти с ним в кабинет? На старика такое бешенство нашло, аж позеленел весь, и в тот же миг он тихонько вскрикнул сдавленным голосом и рухнул навзничь. Да так и остался недвижим. Можешь себе представить, как все были потрясены. Оказалось, его хватил удар. Вызвали «скорую помощь», но когда его привезли в пензансскую общую больницу, выяснилось, что он уже мертв,

Джудит не знала, что на это сказать. Пока она слушала рассказ мистера Бейнса, ее первоначальный шок и ужас сменился приступом истерической смешливости — перед ее глазами так живо и ясно встала кончина Билли Фосетта, и выглядела она так нелепо и смехотворно… не более трагично, чем та сцена, когда Эдвард отправил его в канаву у «Старого баркаса».

Давясь нервным смехом, она прикрыла рот рукой, но глаза все равно ее выдали. Мистер Бейнс сочувственно улыбнулся и только покачал головой, как будто не мог найти слов.

— Полагаю, нам следовало бы напустить на себя серьезный и печальный вид, но когда мне рассказали обо всем, у меня была абсолютно такая же реакция. Как только этот тип перестал представлять угрозу, он превратился в посмешище.

— Знаю, я не должна смеяться.

— Ничего другого тебе не остается. — Смерть — это ничуть не смешно. — Конечно, и мне очень жаль.

— Его судили?

— Да. Он предстал перед судом в осеннюю сессию. Признал себя виновным, а его адвокат представил множество совершенно неуместных смягчающих обстоятельств: старый, преданный солдат короля, травмирующий опыт в Афганистане и так далее и тому подобное. В общем, Фосетт отделался приличным штрафом и предупреждением. Ему повезло, что он не попал за решетку, но остаток его жизни, думается, был печальным. Никто в Пенмарроне не хотел с ним знаться, и его попросили выйти из гольф-клуба.

— И чем он занимался?

— Не знаю, Пьянствовал, должно быть. В одном мы можем быть уверены на все сто — он больше носа не показывал в кинотеатр.

—Как жалко закончил он свою жизнь!

—Я бы не стал так уж его жалеть. В любом случае, уже слишком поздно для сожалений.

—Странно, что мистер Уоррен или Хетер не сообщили мне о его смерти.

—Я же говорю, это случилось буквально только что. В «Вестерн морнинг ньюс» была маленькая заметочка пару дней назад. Билли Фосетт не был человеком известным, и его не очень-то любили.

— От этого только грустней.

— Не печалься. Просто навсегда выкини из головы все это злосчастное дело.

Во время разговора мистер Бейнс оставался в том же положении, в каком она его застала, — стоял, опираясь своей рослой, угловатой фигурой о край письменного стола полковника Кэри-Льюиса. Теперь же он отошел от стола и взял со стула свой портфель.

— А сейчас перейдем к действительно важным вещам, — заговорил он, скрестив руки на груди. — Возможно, это несколько преждевременно, но я хотел поговорить с тобой до того, как ты опять уедешь в Девон. Речь идет о доме миссис Боскавен…

— О Дауэр-Хаусе?

— Именно. Что бы ты сказала, если бы я предложил тебе его купить? Как я говорил, сейчас не самый подходящий момент, чтобы упоминать об этом, но я хорошенько все обдумал и решил, что при сложившихся обстоятельствах нет смысла терять время.

Он замолчал. Джудит смотрела на него во все глаза. Уж не лишился ли вдруг мистер Бейнс рассудка? Однако он спокойно ожидал ее реакции. Она нарушила молчание:

— Но мне не нужен дом! Мне всего лишь восемнадцать. Идет война, вероятно, я пойду служить и буду далеко от Корнуолла Бог знает сколько. Что я смогу, если буду связана домом?..

— Позволь мне объяснить…

— Кроме того, Дауэр-Хаус ведь нельзя выставить на продажу. Разве он не входит в поместье Нанчерроу?

— Когда-то входил. Но это было давно. Как только появилась возможность, мистер Боскавен выкупил земельное владение в свою полную собственность.

— А полковник Кэри-Льюис не хочет выкупить его обратно?

— Я обсудил с ним это и могу сказать со всей определенностью, что нет.

— Вы уже говорили об этом деле с полковником?

— Конечно. Я не мог обратиться к тебе, не услышав мнение полковника на этот счет. Дело слишком важное. Мне нужно было не только получить его одобрение, но и вообще знать его мнение.

— Почему это так важно? Почему так важно купить Дауэр-Хаус?

—Потому что я как один из твоих опекунов считаю, что приобретение недвижимости — это, пожалуй, лучший способ вложения денег. Каменные стены никогда не обесценятся, наоборот, если должным образом следить за ними, только поднимутся в цене. И сейчас самое время покупать, потому что цены на дома упали до предела, как всегда во время войны. Я знаю, ты еще очень молода, твое будущее полно неопределенности, и все-таки мы должны заглядывать вперед. Как бы там ни было, у тебя будет собственный очаг. Другое соображение касается твоей семьи. Ты, благодаря миссис Форрестер, человек с деньгами. Владение Дауэр-Хаусом будет означать, что у твоих родителей и Джесс будет дом на родине, куда они смогут вернуться, когда закончится их пребывание в Сингапуре. По крайней мере, кров. Временное пристанище, пока они не найдут себе собственное жилье.

— Но ведь этого ждать еще долгие годы.

— Да, но рано или поздно это произойдет.

Джудит замолчала. Внезапно появилось множество поводов для размышления. Дауэр-Хаус. Он будет принадлежать ей. Ее собственный дом. Очаг. То самое, чего у нее никогда не было и к чему она всегда стремилась. Откинувшись на спинку глубокого кресла, она невидящим взглядом уставилась в пустой камин и отдалась на волю воображения, которое повело ее через старый дом с его тихими, старомодно обставленными комнатами, тикающими часами, скрипучими ступеньками. Гостиная, вся сверкающая солнцем и отсветами от пламени камина, выцветшие ковры и занавески, неизменный аромат цветов. Она подумала о сыром каменном коридоре, ведущем в старинные кухонные помещения, об атмосфере остановившегося времени, которая никогда не переставала зачаровывать. Представила вид из окон, линию горизонта, срезающую верхушки сосен, и спускающийся террасами сад, а в самом низу— фруктовый сад, где стоит их с Эдвардом «хижина»… Сможет ли она сжиться со всеми этими многообразными воспоминаниями? Сейчас сказать наверняка было невозможно.

— Я не могу решить так сразу, — сказала она.

— Подумай.

—Я и думаю. Вы поймите, я всегда мечтала о собственном небольшом доме. Но это была просто мечта. И если я не смогу в нем жить, то какой в этом смысл? Куплю я, предположим, Дауэр-Хаус — и что я буду с ним делать? Нельзя ведь, чтобы он стоял пустой и брошенный!

— Ему совсем не обязательно быть брошенным, — заметил мистер Бейнс тоном в высшей степени рассудительным. — Изобель, конечно, уедет. Она уже решила поселиться со своим братом и его женой, к тому же, миссис Боскавен, пока была жива, позаботилась о том, чтобы оговорить ей в завещании ежегодную ренту, так что Изобель сможет провести остаток своих дней достойно и ни от кого не зависеть материально. Что же касается дома, то его можно сдать внаем. Скажем, какой-нибудь лондонской семье, стремящейся перебраться в более безопасное место, в деревню. Я убежден, недостатка в желающих не будет. Или же мы могли бы нанять какую-нибудь чету пенсионеров смотреть за домом. Или кого-нибудь, кто будет рад получить крышу над головой плюс небольшой регулярный доход…

Он старательно убеждал ее, но Джудит уже перестала слушать. Она думала о том, кто был бы рад получить крышу над головой; кто стал бы следить за садом, убирать в доме так, будто это его собственный дом. Кто счел бы старомодную кухню верхом роскоши и комфорта и, вполне возможно, прослезился бы от радости, увидев маленькую ванную со стенами из выкрашенных белой краской шпунтованных досок и унитаз со свисающей цепочкой и ручкой с надписью «ТЯНИ».

— …конечно, далеко не в идеальном состоянии. Подозреваю, пол в кухне слегка подгнил, а потолок на чердаке местами подтекает, и тем не менее…

— Филлис!.. — вскричала Джудит.

— Что? — нахмурился мистер Бейнс, прерванный посреди потока своего красноречия.

— Филлис, Филлис может смотреть за домом. — Едва зародившись, мысль расправила крылья, и Джудит вся загорелась. Сцепив руки на коленях, она подалась вперед. — О, да вы прекрасно ее помните! Она работала у нас в Ривервью. Теперь она — Филлис Эдди. Вышла замуж за Сирила, своего молодого человека, и у них маленький ребенок. Я ее навестила, когда гостила в Порткеррисе этим летом. Съездила на машине. Четыре года ее не видела…

— Но если она замужем…

— Как вы не понимаете! Сирил работал на шахте, а теперь ушел на флот. Бросил ее одну. Он всю жизнь мечтал плавать, никогда не хотел быть шахтером. Она написала мне все это в письме, когда погиб Нед. Такое милое письмо…

И она принялась рассказывать мистеру Бейнсу о Филлис, о ее стесненных обстоятельствах, о жизни в унылом домике за Пендином, в какой-то глуши, где ничего нет на много миль вокруг. И поскольку коттедж принадлежит компании и предоставлялся Сирилу как работнику, то ей предстоит оттуда съехать и вернуться к матери.

— …А там и без того яблоку негде упасть. Филлис всегда только об зтом к мечтала — собственный дом, с садом и с удобствами. Она может привезти с собой свою малышку и смотреть за Дауэр-Хаусом. Здорово я придумала?

Она ждала в надежде, что мистер Бейнс скажет, как умко она все решила. Но осторожный адвокат не спешил принимать ее предложение.

— Джудит, ты покупаешь дом не для Филлис. Ты вкладываешь собственные деньги.

— Но вы же хотите, чтобы я его купила, и сами предложили нанять смотрителя! Я просто нашла самого подходящего человека.

— Твое предложение не лишено смысла, — согласился он. — Но захочет ли Филлис оставить свою мать и переехать на жительство в Роузмаллион? Не будет ли она скучать по семье, томиться от одиночества?

— Не думаю. В Пендине так холодно и мрачно, она даже не могла вырастить у себя в саду анютины глазки. И она все равно была за много миль от родных. А от Даэур-Хауса до Роузмаллиона рукой подать — спуститься по холму, только и всего. Когда Анна подрастет, она сможет ходить в роузмаллионскую школу. Они найдут себе друзей. Филлис такая милая, с ней любой захочет дружить.

— Ты не считаешь, что ей будет там одиноко?

— Она и так одинока — теперь, когда с ней нет Сирила. Так пусть уж лучше страдает от одиночества в красивом и удобном доме.

Мистер Бейнс, явно озадаченный резким поворотом ее позиции на сто восемьдесят градусов, снял очки и, откинувшись в кресле, потер глаза. Потом снова надел очки и заметил:

— По-моему, мы из одной крайности бросаемся в другую. Полагаю, нам следует охладить пыл и стараться держаться золотой середины. Думать о будущем с ясной головой и установить иерархию целей. Мы планируем серьезный, стоящий больших денег шаг. Поэтому ты должна быть абсолютно уверена в своем решении.

—Сколько нам надо будет заплатить?

—По моим предварительным подсчетам, что-то около двух тысяч фунтов. Непременно потребуется кое-что отремонтировать и подновить, однако основной объем этих работ можно будет отложить до конца войны. Мы пригласим оценщика имущества…

— Две тысячи фунтов! Столько денег…

Мистер Бейнс позволил себе легкую усмешку.

—Опекунский совет, однако, легко может позволить себе истратить такую сумму.

—Невероятно! Неужели и вправду у меня так много денег?

В таком случае и думать больше нечего. Ах, только не спорьте, пожалуйста!

—Пять минут назад ты говорила мне, что тебе не нужен дом.

—Ну, согласитесь, вы застали меня с этой идеей врасплох.

—У меня всегда было ощущение, что в этом доме живет счастье.

— Да. — Джудит отвела взгляд и опять вспомнила «хижину» в тот летний день, запах креозота и жужжание шмеля под потолком. Но, несмотря на всю причиняемую ими боль, воспоминания эти не могли остановить ее, не могли помешать ей сделать этот шаг. Все ее мысли заняла Филлис, чья судьба была в данный момент даже важнее, чем Эдвард. — У китайцев счастье продается. Они поселяют в доме хороших людей, чтобы те принесли в него мир. — Она повернулась к мистеру Бейнсу с улыбкой, — Пожалуйста, купите мне этот дом.

— Ты действительно хочешь этого?

— Действительно.

Они продолжали разговор, строили планы, взвешивали «за» и «против». Ввиду того, что Боб Сомервиль неотлучно находился в Скапа-Флоу, целиком поглощенный военными делами, собрание доверительных собственников было невозможно. Но мистер Бейнс сможет связаться с капитаном, а также пригласить оценщика. Пока же — никому ни слова. «Особенно Филлис», — строго предупредил мистер Бейнс.

— А как насчет моих родителей?

— Думаю, ты должна написать им и поставить их в известность относительно наших намерений.

— Да ведь они получат письмо только через три недели.

— К тому времени ситуация уже более или менее прояснится. Когда ты возвращаешься в Девон?

— Дня через два.

— У меня есть твой телефон. Я позвоню тебе туда, как только появятся какие-нибудь новости.

— И что потом?

— Полагаю, тебе придется снова приехать в Корнуолл, и мы разберемся со всеми формальностями. А когда бумаги будут подписаны и скреплены печатями, ты сможешь поговорить со своей подругой Филлис.

— Скорей бы!

— Имей терпение.

— Вы так добры.

Он посмотрел на свои часы.

— Я слишком долго продержал тебя. Чаепитие наверняка уже закончилось.

— Это не чаепитие, это поминки.

— Со стороны выглядело как вечеринка.

— Это, наверно, дурно — так радоваться в день похорон тети Лавинии?

— Мне кажется, — ответил мистер Бейнс, — причина твоей радости только доставила бы ей удовольствие.

Однако минул целый месяц, прежде чем мистер Бейнс позвонил в Аппер-Бикли. Это произошло в четверг утром. Бидди отправилась к Хестер Лэнг и своим приятельницам по Красному Кресту, а Джудит собирала в саду перед домом первые ландыши, чтобы освежить букетом гостиную. Пук тоненьких, гибких стеблей у нее в руках становился все больше, крохотные колокольчики в обрамлении заостренных листьев источали восхитительное благоухание.

Она услышала, как в доме зазвонил телефон, и выждала какое-то время, на случай, если миссис Дэгт тоже услышала звонок и возьмет трубку. Но телефон все звонил, и она спешно направилась через лужайку к долгу.

— Аппер-Бикли.

— Джудит, это Роджер Бейнс.

— Мистер Бейнс! — Она аккуратно положила ландыши на стол. — Я заждалась вас.

—Извини. На все потребовалось больше времени, чем я предполагал. Но теперь, я думаю, все улажено. Оценщик… Но Джудит не интересовало, что сказал оценщик.

— Так мы сможем купить Дауэр-Хаус?

—Да. Все уже готово. Нужно только твое присутствие и несколько подписей.

—Слава Богу! Я уже навоображала себе всякие ужасы, решила, что возникло препятствие, выискался какой-нибудь неизвестный родственник и заявил свои права.

—Нет, ничего такого страшного. Единственная загвоздка: дом стоит три тысячи, и отчет оценщика не так хорош…

— Пусть вас это не беспокоит.

— Но тебя это должно беспокоить! — Джудит уловила удивление в его голосе. — Как домовладелец ты должна быть в курсе всех недостатков… какой смысл покупать кота в мешке?

— Когда-нибудь мы все, что нужно, починим и исправим. Главное, что дом — наш.

Теперь она могла навестить Филлис. Это будет самое приятное. Поехать на машине в Сент-Джаст и рассказать все Филлис. При мысли об этом Джудит просто залихорадило от желания увидеть, какое у той будет лицо.

— Что мне теперь надо делать? — спросила она.

— Приезжай как можно скорее в Корнуолл, и мы подпишем и заверим все необходимые документы.

— Какой сегодня день недели?

— Четверг.

— Я приеду в понедельник. Это не будет слишком поздно? Мне нужно немножко времени, чтобы уладить дела тут — обед на выходные и тому подобное. Но в понедельник я буду у вас. Мы с Бидди экономили горючее, так что приеду на машине.

— Где ты остановишься?

— Думаю, в Нанчерроу.

— Если хочешь, ты могла бы остановиться у нас.

— О, вы так добры! Спасибо за приглашение, но я уверена, что в Нанчерроу мне будет неплохо. В любом случае, я вам позвоню, когда буду знать точное время своего приезда. Вероятно, это будет в середине дня.

— Приходи сразу же ко мне в офис.

— Хорошо.

— До свидания, Джудит.

— До свидания. И спасибо.

Она положила трубку на рычаг и минуту-другую продолжала стоять на месте, глупо улыбаясь. Потом подхватила букет ландышей и пошла через холл на кухню.

Там сидела за столом миссис Дэгг, у нее был ежедневный перерыв в работе. Он заключался в том, что она выпивала чашку крепкого чая и закусывала любой едой, какую находила в продуктовой кладовке. Иногда это был кусочек сливочного сыра, иногда — сандвич с холодной бараниной. Сегодня там лежала оставшаяся от вчерашнего пудинга половинка консервированного персика, для запаха миссис Дэгг капнула на него заварного крема. Свою скромную трапезу она обыкновенно сопровождала чтением самых скабрезных историй из газеты. В нынешнее утро, однако, скандалы и сенсации были позабыты, и она углубилась в изучение более серьезных вещей.

Когда Джудит вошла, она подняла голову. Миссис Дэгг была женщиной крепкой, с туго завитыми седыми волосами, и ходила она в рабочем халате с ярким до рези в глазах рисунком из пионов. Одна дама из Женского общества сшила его из куска кретона, оставшегося от чьих-то занавесок; сочная расцветка привлекла внимание миссис Дэгг на церковной распродаже прошлым Рождеством. С тех самых пор Джудит и Бидди не знали, куда деваться от веселеньких цветочков.

Обычно такая жизнерадостная, в эту минуту миссис Дэгг, казалось, пребывала в унынии.

— Ну и дела… — пробормотала она.

— Что такое, миссис Дэгг?

— Да немцы эти. Посмотри сюда, на фото, глянь, что они сделали с Роттердамом. Камня на камне не оставили. А теперь и голландская армия сдается, а немцы нацелились на Францию. Я всегда считала, что им не прорваться через линию Мажино. Все так говорят. Надеюсь, это не будет, как в прошлый раз, — окопы и тому подобное. Мой Дэгг насиделся в окопах, и он говорит, что большей грязи представить себе невозможно.

Джудит выдвинула стул и села напротив миссис Дэгг, та придвинула ей газету и стала с довольно мрачным видом доедать свой персик.

Джудит бросила взгляд на страницу с крупным черным заголовком и поняла, о чем говорит миссис Дэгг. Карты с черными стрелками указывали на передвижения войск. Немцы перешли

через Мез. А где же британские экспедиционные войска? Джудит сразу же подумала о всех тех, кто сейчас находился там: о Гace и о Чарли Лэньоне, об Алистере Пирсоне и Джо Уоррене. И о тысячах других молодых британских солдат.

—Францию им не одолеть! — убежденно высказала она. На фотографию разрушенного Роттердама лучше было и не глядеть. — Это просто первый удар. Уверена, в самом ближайшем времени все стрелки будут показывать в обратную сторону.

—Не знаю, не знаю. По-моему, ты слишком радужно смотришь на вещи, если хочешь знать мое мнение. Мистер Черчилль предупреждает, что победа достанется не иначе как потом и кровью, тяжким трудом и слезами. И между прочим, он правильно делает, что говорит об этом прямо, без околичностей. Ну не глупо ли думать, что эта война будет детской забавой? Не стали бы затевать всю эту гражданскую оборону, если б не ожидали, что придут немцы. Дэгг собирается пойти в добровольцы. Лучше, говорит, перестраховаться, чем потом кусать локти. Одного в толк не возьму — какой от него будет прок? Стрелок из него неважный. Ему и кролика не подстрелить, не то что немца.

Миссис Дэгг была настроена явно пессимистически, и Джудит свернула газету и отложила ее в сторону.

— Миссис Дэгг, — начала она, — мне нужно с вами кое о чем поговорить. Мне надо уехать, встретиться со своим адвокатом. Сможете присмотреть за миссис Сомервиль, пока меня не будет? Как раньше.

Она ожидала немедленного согласия и заверений, что они прекрасно обходились без нее раньше, обойдутся и теперь. Однако миссис Дэгг встретила ее невинное предложение не только без всякого энтузиазма, но со сдержанностью, которая озадачила Джудит. Вначале она не сказала ничего. Просто сидела с опущенными глазами и ковырялась в остатках персика. Приглядевшись к ней, Джудит заметила, что на щеках и шее домработницы выступили красные пятна и она нервно кусала губы.

— Миссис Дэгг…

Миссис Дэгг положила ложку.

— Миссис Дэгг, в чем дело?

Через минуту домработница подняла глаза, и их взгляды встретились.

— Я не думаю, что это хорошая идея.

— Но почему? — вымолвила она.

— Как тебе сказать,.. По правде говоря, Джудит, я не уверена, что могу взять на себя ответственность. Отвечать за миссис Сомервиль, я хочу сказать. Во всяком случае не в одиночку. И не в твое отсутствие.

— Почему?

— Когда тебя нет… — Во взгляде миссис Дэгг выразилось отчаяние. — Когда тебя нет, она пьет.

— Что?.. — Внезапно сердце Джудит сжалось от страха, от приподнятого настроения не осталось и следа. — Но, миссис Дэгг, она всегда любила пропустить стаканчик. Джин за обедом и парочку виски вечером. Это ни для кого не секрет. В том числе и для дяди Боба.

— Я не о такой выпивке говорю, Джудит. Все намного серьезней. Она переходит все границы… и это чревато последствиями.

Миссис Дэгг говорила так спокойно, так твердо, что Джудит и в голову не пришло, что она может преувеличивать или лгать.

— Откуда вы знаете? Почему вы так уверены? — спросила она.

— Я сужу по пустым бутылкам. Ты знаешь, куда они складываются — в тот ящик в гараже. И каждую неделю он выставляется для мусорщика. Однажды утром, когда тебя не было, я пришла, а миссис Сомервиль еще даже не вставала. Я поднялась наверх посмотреть, все ли с ней в порядке. В комнате у нее не продохнуть было от перегара, а сама она спала как убитая. Я-то знаю: так спят только пьяницы. Я все не могла сообразить — ящик для пустых бутылок не был полон, совсем нет, ну, и тогда я глянула в мусорное ведро, а там, под старыми газетами, две бутылки из-под виски и одна из-под джина. Она их спрятала от меня! Так-то вот алкоголики себя и ведут. Скрывают улики. Дядя мой, он тоже крепко зашибал, так пустые бутылки по всему дому были напиханы — в комоде с его носками, в туалете за унитазом…

Она остановилась, видя, что лицо Джудит все больше искажается от ужаса.

— Прости, Джудит. Мне очень жаль. Я не хотела тебе говорить, но обязана. Я думаю, это происходит только, когда она одинока. Когда ты рядом, с ней все в порядке, но я тут бываю лишь по утрам, а когда ей не с кем поговорить, кроме как с собакой, она, верно, просто не может вынести одиночества, капитан ведь так далеко, а Неда больше нет.

Внезапно она заплакала. Джудит было больно смотреть на нее, она наклонилась вперед и накрыла ладонью ее натруженную руку.

— Пожалуйста, миссис Дэгг, не расстраивайтесь. Вы абсолютно правильно сделали, что рассказали мне. Само собой, я ее не оставлю, не брошу одну.

— Но ведь… — Миссис Дэгг нашла платок, промокнула глаза и высморкалась. Красные пятна стали сходить с ее лица. Поведав страшную правду и сняв с себя бремя ответственности, она должна была почувствовать себя лучше. — …Ты же сказала. Сказала, что тебе нужно уехать на встречу с твоим адвокатом. Это дело важное. Ты не можешь откладывать его.

— Я и не буду.

— Может, мисс Лэнг согласится оставить ее у себя, — робко предложила миссис Дэгг. — Миссис Сомервиль только это и нужно. Чтобы было с кем словом перекинуться.

— Нет, я не могу просить Хестер Лэнг, это слишком. И потом, это лишь вызвало бы у Бидди подозрения.

После усердного раздумья Джудит нашла выход: — Я возьму ее с собой. Представлю дело так, будто мы едем немножко отдохнуть. Погода улучшается, в Корнуолле будет чудесно. Мы поедем на машине.

— Где ты намерена остановиться?

— Вообще, я собиралась сделать это в Нанчерроу, у своих друзей…

Ничто не мешало ей приехать туда вместе с Бидди — она была уверена в безграничном гостеприимстве Дианы. «О, дорогая, конечно же, ты должна привезти ее к нам, — сказала бы Диана. — Мы никогда не встречались, а ведь я всегда так хотела с ней познакомиться. Как славно! Когда вас ждать?» Однако, учитывая состояние Бидди, Нанчерроу, возможно, было не лучшим вариантом. Джудит с ужасом представила, как Бидди за обедом пьет бокал за бокалом под ледяным взором Неттлбеда.

— …Но я передумала. Мы остановимся в гостинице. В пензансской «Митре». Я позвоню и закажу номера. Я все время буду с ней, смогу повсюду повозить ее, мы сможем съездить туда, где жили раньше. Это пойдет ей на пользу. Она прогоревала тут всю зиму. Пора ей переменить обстановку.

— А как же собака? — спросила миссис Дэгг. — Ты же не возьмешь собаку в гостиницу.

— Почему?

— А если она наделает на ковер?

— Уверена, такого не случится…

— Ты могла бы оставить ее у меня, — предложила миссис Дэгг, правда, без особого энтузиазма.

— Вы очень добры, но я уверена, и так все будет отлично. Кстати, можно будет ходить с Мораг гулять на море.

— Ну, тогда ладно, так даже лучше, честное слово. Дэгг не очень-то любит собак. Считает, что они должны жить на улице, а не в гостиной.

Упоминание о мистере Дэгте навело Джудит на новую мысль.

— Миссис Дэгг, вы рассказывали мужу… о миссис Сомервиль и о пустых бутылках?

— Никому ни слова не говорила. Только тебе. Дэгг не прочь выпить кружку пива, но пьяниц терпеть не может. Я не хотела, чтобы он заставил меня уйти от миссис Сомервиль. Знаешь, от мужчин всякого можно ожидать.

— Да-да, конечно, — посочувствовала Джудит, хотя представления не имела, чего можно ожидать от мужчин.

— Как говорится, меньше знаешь — лучше спишь, — Вы настоящий друг, миссис Дэгг.

— Чепуха! — Миссис Дэгг вновь стала сама собой. Она взяла свою чашку, сделала глоток и тотчас скривила лицо. — Какая гадость! Ледяной! — Вскочив на ноги, она выплеснула содержимое чашки в мойку.

— Заварите свежего, миссис Дэгг, я тоже попью с вами.

— Этак мне никогда уборку не закончить.

— А, забудем об уборке!..


В Корнуолл уже пришло долгожданное летнее тепло. Пахнущий морем, освежающий ветерок смягчал жар солнца, сельские просторы оделись в мягкие, нежные цвета мая: свежую зелень молодой листвы и травки, кремовые свечи цветущих каштанов, розовые рододендроны, белый боярышник, бледно-фиолетовые побеги сирени, склонившиеся над оградами садов. Спокойное море словно светилось под безоблачным небом, пронизанное прожилками аквамарина и гиацинта; в ранние утренние часы горизонт застилала легкая дымка, вскоре рассеивавшаяся под жаркими солнечными лучами.

Людные улицы Пензанса пестрели от игры света и теней. Джудит вышла из «Митры» и, пройдя по Чапл-стрит, свернула на Финмаркет, как раз когда часы на здании банка пробили половину первого. День выдался очень теплый, и она была с голыми ногами, в легком платье и босоножках. Двери магазинов стояли открытыми, над витринами были натянуты матерчатые навесы от солнца, на улице, прямо на тротуарах, продавали из ящиков фрукты и овощи. На мраморной стойке рыбной лавки в шубе дробленого льда лежали на всеобщем обозрении, таращась мертвыми глазами, здоровенная треска, сардины и целые косяки скумбрии. На плакатах газетчика чернел заголовок: НЕМЦЫ НА БЕЛЬГИЙСКОМ ПОБЕРЕЖЬЕ, но, несмотря на зловещие новости, рядом шла обычная, невинная сезонная распродажа деревянных совков и жестяных ведерок, хлопчатобумажных широкополых шляп от солнца, сетей для ловли креветок и пляжных надувных мячей, нагревшихся на солнце и пахнущих резиной. Можно было заметить даже нескольких приезжих из Лондона, из Рединга, из Уиндона — юных мамаш с маленькими ребятишками и стареньких бабушек с отекшими лодыжками, которые уже щеголяли в новоприобретенных пляжных парусиновых туфлях на резиновой подошве. Джудит прошла Гринмаркет и оказалась на улице Алвертон, где стояло небольшое изящное здание в георгианском стиле, в котором располагалась юридическая контора «Трегартен, Оупи и Бейнс». Дверь с веерообразным окошком наверху открывалась в холл, где все было залито светом, падающим через окно на лестничной клетке. В конторке с маленьким окошком, напоминавшим билетную кассу, сидела за печаткой машинкой служащая. Джудит увидела звонок и позвонила; раздалось «дззз!», женщина встала и вышла ей навстречу.

— Доброе утро.

Она носила очки без оправы, седые волосы были уложены в аккуратную завивку,

— Мне нужно видеть мистера Бейнса. Джудит Данбар.

— Он ждет вас, не угодно ли подняться наверх? Знаете, как пройти? Второй этаж, первая дверь направо.

Джудит пошла на второй этаж. Лестница была застлана турецким ковром, на площадке висели портреты джентльменов с бакенбардами и цепочками от карманных часов — прежних владельцев фирмы. На двери по правую сторону красовалась медная табличка: «Мистер Роджер Бейнс». Она постучала и, дождавшись приглашения войти, открыла дверь.

Он поднялся из-за письменного стола.

— Джудит!

— Я пришла.

— И как раз вовремя. Сама пунктуальность. Проходи, садись. Ты выглядишь очень по-летнему.

— День сегодня совсем летний.

— Когда ты приехала?

— С час назад. Мы выехали из Аппер-Бикли сразу после раннего завтрака. На дорогах было относительно свободно.

— Ты приехала с миссис Сомервиль?

— Да, и с собакой. Мы расположились в «Митре». Бидди пошла прогуляться с Мораг на пляж, я сказала, что вернусь к позднему обеду.

— Это ты хорошо придумала — взять ее с собой.

— Я боялась, что она не захочет, но она буквально ухватилась за мое предложение. По правде говоря, небольшая смена обстановки — это, на мой взгляд, как раз то, что ей нужно. К тому же, она была в таком восторге, когда узнала о покупке Дауэр-Хауса, и ей не терпится взглянуть на него.

— Сколько времени вы можете пробыть здесь?

— А сколько захотим. Мы все позапирали, а Дэгги будут присматривать за домом.

— Что ж, очень хорошо. И погода как на заказ. Так что не будем терять времени и приступим к делу…

Дело оказалось недолгим: нужно было только подписать кое-какие бумаги (чтобы заверить подписи, позвали мисс Куртис, секретаря, с которой Джудит говорила внизу) и выписать чек. Никогда в жизни Джудит не думала, что ей доведется выписывать чек на такую колоссальную сумму. Три тысячи фунтов! Но она написала эту цифру, поставила свою подпись и передала чек мистеру Бейнсу, который с помощью скрепки аккуратно присоединил его к остальным документам.

— Это все?

— Все. Осталось только обговорить некоторые мелочи. — Он откинулся на спинку кресла. — В Дауэр-Хаус ты можешь переселяться хоть немедленно, все, в общем и целом, готово. Изобель уезжает сегодня. В пять часов приедет на машине ее брат, чтобы забрать ее к себе.

— Она очень подавлена?

— Нет. На самом деле она воодушевлена перспективой начать новую жизнь в семьдесят восемь лет. А эти две недели она наводила чистоту во всем доме, мыла и драила все углы, чтобы к твоему приезду нигде не было ни единой пылинки. — Он улыбнулся. —Откуда только в ней силы берутся, не понимаю. Правда, приходящая домработница помогала ей, так что будем надеяться, она не скончается у нас на руках от сердечного приступа.

—Мне бы хотелось увидеться с ней до ее отъезда.

—Мы отправимся в Роуэмаллион после обеда. Она передаст тебе ключи и проинструктирует напоследок.

— А как быть с мебелью?

— Об этом я тоже хотел с тобой поговорить. Всю мебель миссис Боскавен завещала полковнику Кэри-Льюису и его семье. Но, как тебе известно, Нанчерроу и так полностью обставлен, а никто из детей не успел еще обзавестись собственным домом. Короче, дело обстоит следующим образом. Несколько примечательных вещей забрали из тех соображений, чтобы у каждого члена семьи осталась какая-нибудь мелочь на память о миссис Боскавен. Остальное, то есть основная часть, остается в Дауэр-Хаусе, и Кэри-Льюисы отдают все тебе.

— О! Но как…

Мистер Бейнс предупредил возражения Джудит:

— Там нет ничего особенно ценного, более того, мебель в довольно ветхом состоянии. Но все это еще послужит до тех пор, пока у тебя найдется время и возможность обзавестись собственными вещами.

— Поражаюсь их доброте!

— Думаю, они только рады избавиться от этой проблемы. Миссис Кэри-Льюис обмолвилась, что даже если пустить все с молотка, выручишь скорей всего сущий пустяк. И еще несколько нюансов. Миссис Кэри-Льюис с Изобель освободили дом от одежды и самых интимных следов присутствия покойной хозяйки, а полковник Кэри-Льюис забрал из ее письменного стола все бумаги, которые счел важными, но, за исключением этого, все осталось как есть: ящики, набитые старыми письмами и фотографиями, собранные за многие годы свидетельства целой жизни, которые требуется разобрать. Боюсь, эта работа ляжет на твои плечи. Все, что могло бы представлять интерес для Кэри-Льюисов, ты можешь отложить, с тем чтобы потом передать им. Впрочем, я вполне уверен, что большую часть можно смело сжечь.

Слово «сжечь» напомнило Джудит о садовнике в зеленом костюме.

— Что теперь будет с ним? Он тоже уходит?

— Я говорил с садовником. Он признался, что забота о всем саде целиком становится ему уже не под силу, но он живет в Роузмаллионе и, я уверен, не откажется подниматься в Дауэр-Хаус пару раз в неделю, чтобы подравнивать газоны и не давать воли сорнякам. Если, конечно, ты захочешь его нанять.

— Я не могу допустить, чтобы сад одичал.

— Да, было бы очень жаль. Тем не менее, я полагаю, что в ближайшем будущем нам следует найти кого-нибудь помоложе на постоянную работу. Может быть, даже имеет смысл купить какой-нибудь коттедж… дом для садовника поблизости только повысит стоимость твоего владения…

И он говорил еще, предлагая другие мелкие улучшения, которые можно было бы произвести со временем, а Джудит сидела и слушала. Огромным утешением было просто слушать, как он своим ровным голосом рисует будущее, которое сейчас, в эту минуту, казалось таким далеким, таким несбыточным, таким безмерно хрупким. Немцы вышли на бельгийский берег, под угрозой оказался Ла-Манш, а значит, и британские экспедиционные войска во Франции. Старики и юноши шли добровольцами в отряды самообороны, и казалось, что вторжения можно ожидать со дня на день. Но, несмотря на это, солнце ласкало землю своими лучами, в бассейне плескались дети, люди покупали сети для ловли креветок и пляжные надувные мячи. А сама она сидела здесь, в старомодной адвокатской приемной, в которой, вероятно, ничего не поменялось за последние сто лет, — сидела вместе с мистером Бейнсом, одетым в традиционный твидовый костюм, и спокойно обсуждала возможность устройства в Дауэр-Хаусе еще одной ванной, обновления кровельных желобов и модернизации допотопных кухонных помещений. Она словно замерла на границе двух миров — надежного, безмятежного «вчера» и чреватого всякими ужасами «завтра» — и на миг растерялась, не в состоянии решить, которое из них более реально.

До нее дошло, что он перестал говорить, как раз в тот момент, когда она перестала его слушать. На несколько секунд между ними повисло молчание. Потом он сказал:

— Впрочем, все это еще дело будущего. Джудит вздохнула.

— Вы говорите так, будто уверены, что у нас есть будущее. Эти слова заставили его нахмуриться. Джудит поспешила добавить:

—Я хочу сказать, что дела наши, кажется, идут неважно. Стоит только послушать новости. Наверно, нам не выиграть эту войну.

—Джудит!.. — Он был поражен, пожалуй, даже возмущен.

—Ну, согласитесь, поводов для оптимизма мало.

— Одна проигранная битва еще не значит, что мы проиграли войну. Впереди у нас еще будут неудачи и поражения — это неизбежно. Мы имеем дело с превосходной, отлично подготовленной армией. Но им нас не победить. В конце концов мы возьмем верх. На это может уйти какое-то время, но другого выбора просто не существует, альтернатива немыслима. Так что не вздумай ни на секунду даже помышлять о возможности какого-либо другого исхода.

— Вы как будто ни капельки не сомневаетесь… — задумчиво

проговорила Джудит.

— Не сомневаюсь.

— Как можете вы быть настолько уверенным?

— Интуитивное чувство. Знаешь, как старики говорят: «нутром чую». Твердая, непоколебимая уверенность. Кроме того, эта война для меня — нечто вроде крестового похода.

— Вы хотите сказать: Добро против Зла?

— Или святой Георг против Змия[9]. Не смей сомневаться. И никогда не поддавайся малодушию.

Он не делал ура-патриотических заявлений, не собирался закидывать врага шапками, не разглагольствовал о мощи Британии. У него у самого была жена и трое малых ребятишек, и все же он сохранял удивительное спокойствие и присутствие духа. Исходившая от него уверенность передалась и Джудит. Жизнь продолжается, и у них есть будущее. Возможно, оно наступит еще не скоро, и, без сомнения, еще будут моменты, когда сердце сожмется от страха, но пессимизм до добра не доводит, и раз уж мистер Бейнс при всем своем жизненном опыте так спокоен и уверен, то Джудит остается следовать его примеру. Она улыбнулась.

— Нет, я не буду поддаваться малодушию. По крайней мере, постараюсь. — И сразу же почувствовала себя совершенно по-другому, словно освободилась от тяжкого бремени, — легко, чуть ли не беспечно. — Спасибо. Простите меня. Мне просто нужно было с кем-нибудь поговорить.

— Хорошо, что ты выбрала меня.

— А вы сами не собираетесь вступить в отряд гражданской обороны?

— Я уже вступил. Ни оружие, ни форму мне еще не выдали, зато у меня уже есть нарукавная повязка. Сегодня вечером я отправляюсь на строевую подготовку — буду, по всей вероятности, учиться брать на караул черенком от лопаты.

Это предположение, высказанное самым серьезным тоном, заставило ее рассмеяться, на что он и рассчитывал. Довольный, что все опять в норме, он поднялся из-за стола.

— Четверть второго. Сейчас идем в «Митру» на праздничный обед с миссис Сомервиль, а затем поедем все вместе в Роузмаллион, и ты вступишь во владение своим новым домом.

В глубине души Джудит опасалась, что будет чувствовать себя незваным гостем в Дауэр-Хаусе. Что тетя Лавиния все еще незримо присутствует там и это отобьет у нее охоту входить, открывать двери без стука, по-хозяйски проходить по комнатам, которые принадлежали другому человеку. К счастью, ее опасения не оправдались — потому, может быть, что кругом царила безукоризненная чистота и порядок. Щетками, тряпками Изобель словно стерла все, что могло бы напомнить о прежней владелице. Цветов нигде нет, подушки на диванах и креслах — взбитые, несмятые, нетронутые. Книги и журналы убраны, на столике у кресла тети Лавинии не видно ни очков, ни сумки с рукоделием, ни гобелена, который она не успела окончить. Кроме того, исчезли кое-какие вещи, по праву востребованные Кэри-Льюисами; они оставили после себя пустоты, тотчас бросавшиеся в глаза, как щербины во рту. Угловой буфет, заставленный рокингемским фарфором, венецианское зеркало над камином в гостиной, китайская фарфоровая чаша, которая всегда была полна ароматической смеси из сухих цветочных лепестков, детский портрет тети Лавинии, висевший на лестничной площадке у двери ее спальни… Из спальни исчез рабочий стол в стиле королевы Анны, служивший ночным столиком, местом для таблеток и молитвенника, а также много старых коричневатых фотографий в серебряных рамках; там, где они стояли или висели, остались лишь пустые столешницы да темные пятна невыцветших обоев.

Но все это было неважно, не имело никакого значения. Теперь это был уже дом не тети Лавинии, он принадлежал Джудит.

После оживленного, дружеского обеда в «Митре» (ели они жареную баранину под соусом), во время которого Бидди явно наслаждалась присутствием нового, внимательного мужчины, они сели в автомобиль мистера Бейнса и отправились в Роузмаллион. Мораг оставить было не с кем, поэтому ее взяли тоже. Бидди села впереди с мистером Бейнсом, а Джудит с Мораг устроились сзади. Джудит открыла окно, чтобы Мораг могла высунуть свою пегую морду наружу, и ветер вмиг заставил собаку прижать уши.

— Куда мы ее денем, когда приедем в Дауэр-Хаус? — задумалась Джудит. — Изобель не понравится, если она наследит лапами на полу или наоставляет после себя шерсти.

— Мы оставим ее в машине, а окна откроем. И как только Изобель уедет, выпустим Мораг на волю.

Изобель ждала их, наряженная в свой выходной черный костюм и украшенную веточкой вишни соломенную шляпу, совершенио выгоревшую на солнце. Пара ее маленьких чемоданов вместе с вместительной сумочкой уже стояла у подножия лестницы. Она была совершенно готова к отъезду, но ей хотелось провести их по всему дому, начиная с кухни и кончая мансардой, со скромным видом упиваясь возгласами изумления по поводу того, сколько ей пришлось потрудиться, чтобы выстирать занавески, натереть полы, накрахмалить покрывала, начистить до блеска медную утварь, намыть окна.

Она милостиво снабжала Джудит разъяснениями и наставлениями.

— Ключи все висят вот тут, на крючках сбоку буфета. От парадной двери, от черного хода, от гаража, от сарая с инструментами, от двери в сад, от «хижины»… Дверку плиты закрывайте вечером и утром. Лучшее столовое серебро уехало в Нанчерроу, но я положила в эти ящики самое приличное из того, что осталось… Белье хранится здесь, машина из прачечной приезжает по вторникам… С горячим краном поосторожней: сразу хлещет почти крутой кипяток.

Они обошли весь дом, одну комнату за другой, от кухни до столовой и гостиной. На втором этаже осмотрели маленькую ванную, спальню тети Лавинии, комнату для гостей. Поднялись в мансарду; тут располагалась спальня Изобель с белой железной кроватью, а напротив — чулан, где все еще были сложены старые сундуки, коробки и чемоданы, портновские манекены, перевязанные веревкой стопки журналов, сломанные швейные машинки, свериутые в рулоны ковры и куски линолеума, четыре рамы для картин.

Изобель пояснила:

— Я бы и здесь навела порядок, кабы знала, как поступить с хламом — это ведь все не мое. А миссис Кэри-Льюис сказала все оставить. Этот сундук набит старыми письмами и фотографиями…

— Не беспокойтесь, — отозвалась Джудит. — Вы и без того такую работу проделали, а с этим всегда успеется…

— Я подмела пол и сняла кое-где паутину. Славная комнатка, и окно есть. Я всегда считала, что из нее может получиться чудесная спальня, но куда девать все это барахло?..

Бидди во время их экскурсии все больше помалкивала. Теперь же она прошла через комнату, встала у окна под скатом крыши и засмотрелась на открывающийся вид. Потом заговорила:

— Вы правы, Изобель. Прекрасная была бы спальня. Отсюда видно море. И сегодня оно такое синее. — Она обернулась к Изобель с улыбкой: — Вы не будете скучать по этой красоте?

Изобель вскинула голову, листочки вишни на ее шляпе зашуршали.

— Всему свое время, миссис Сомервиль. Для меня без миссис Боскавен все никогда уж не будет таким, как раньше, А красивым видом можно любоваться и в доме моего брата. Конечно, не таким, как здесь, но тоже очень приятным. Все поля, поля, а вдалеке виднеется молочная ферма.

Было очевидно, что она перестрадала свое горе, — может быть, истощила его в этой тщательной уборке. Теперь ее — во всех смыслах слова — уже ничего здесь не держало. Из мансарды они опять сошли вниз, и как раз, когда Изобель спустилась в холл, послышался шум мотора, через минуту по гравию протарахтел малолитражный «остин» и затормозил у распахнутой передней двери. За Изобель приехал ее брат.

Не обошлось без волнений. Изобель тут же засуетилась, стала вспоминать, не забыла ли чего сказать. Куда же она дела страховую книжку? Книжка оказалась у нее в сумочке. Еще на бельевой веревке висят шесть постиранных тряпок для вытирания пыли — пора их уже снять. А если они хотят выпить чаю, то заварка в чайнице, а на полке в кладовой стоит кувшин молока…

Мистер Бейнс успокоил ее, заверил, что все в образцовом порядке, и счел уместным заметить, что, пожалуй, не стоит заставлят ее брата ждать. Уложили в маленький автомобиль багаж, Изобель пожала всем руки, уселась на переднее сиденье и наконец укатила прочь, как отметил мистер Бейнс, даже ни разу не оглянувшись.

— Я рада, — сказала Джудит, когда они стояли и почтительно махали вслед «остину», ожидая, пока он не скроется из виду. — А если бы она была в расстроенных чувствах? Это было бы ужасно. Я бы не могла избавиться от ощущения, будто выставляю ее вон.

— И она будет жить с прекрасным видом на молочную ферму. Чем ты теперь хочешь заняться?

— Вам нужно возвращаться в офис?

— Нет. Весь остаток дня я в твоем распоряжении.

— Прекрасно. Давайте побудем тут еще немного. Я выпущу Мораг и дам ей попить, а потом поставлю чайник, и мы выпьем чаю.

Мистер Бейнс улыбнулся.

— Ты напомнила мне мою младшую, играющую в дочки-матери.

— Да, только тут все не понарошку, а по-настоящему.

Чай в такую теплынь решили пить на прохладной веранде. Мистер Бейнс вытащил плетеные кресла, в них они и расположились. Высоко в небе собрались кое-где легкие облачка, а потом исчезли, точно рассеявшийся дым. Ветерок шелестел в облитых темно-розовыми цветами ветвях вишен, и тихо падающие лепестки, словно розовый снег, устилали ковром зеленый луг. Где-то заливался соловей. Пока они пили чай из фарфоровых чашек тети Лавинии, с рисунком из переплетающихся роз, Мораг отправилась обследовать новую территорию и разбираться со всеми интересными запахами.

Бидди слегка заволновалась.

— Она не потеряется?

— Не потеряется.

— А сад большой?

— До самого подножия холма. Спускается террасами. Внизу есть фруктовый садик. Я потом тебе покажу.

Снова запел соловей. Бидди отставила чашку с блюдцем, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Вскоре мистер Бейнс и Джудит оставили ее и совершили еще один обход дома, на сей раз внимательно подмечая все изъяны и неполадки, требующие немедленных мер. Влажное пятно на потолке в мансарде у Изобаль, еще одно в ванной. Подтекающий кран на кухне, подозрение, что в судомойне прогнил пол. «Нужно будет найти водопроводчика», — сказал мистер Бейнс и направился на улицу, чтобы осмотреть кровельные желоба и водосточные трубы, взять на заметку щербины в шиферной кровле и заржавевшие дверные петли. Джудит, убедившись, что ее присутствие не требуется, вернулась к Бидди. Проходя через кухню, она сняла с крючка ключ от «хижины». Сейчас было самое подходящее время. Нужно было как можно скорее изгнать из Дауэр-Хауса единственный призрак горя и печали, чтобы в ее новом жилище не осталось ни единого уголка, не очищенного от воспоминаний прошлого.

Бидди по-прежнему сидела на веранде, но теперь уже с Мораг, которая вернулась и улеглась рядом. Давненько Джудит не видала Бидди в состоянии такого мирного ничегонеделанья. Жалко даже было нарушать ее покой, хотя она не спала. Джудит придвинула плетеный табурет и села напротив.

— Хочешь посмотреть сад? Бидди повернула голову.

— Где ты оставила своего милейшего адвоката?

— Он пошел осматривать кровельные желоба.

— Какой приятный человек.

— Да. Исключительный.

— Миссис Боскавен, наверно, была очень спокойная женщина.

— Почему ты так решила?

— Я никогда еще не бывала в таком тихом месте. Ни единого звука. Одни только птицы, чайки и солнечный сад. И полоска моря.

— Когда я приехала сюда в первый раз несколько лет тому назад, мне показалось, будто я попала за границу. Перенеслась куда-нибудь на Средиземное море. Скажем, в Италию.

— Вот-вот. Я напрочь забыла о Корнуолле. Так давно не была здесь… с того самого, последнего лета в Ривервью. Теперь словно возвратилась в прошлое. В другую страну. Девон уже кажется мне таким далеким…

— Это хорошо?

— Да, хорошо. Целительно. Быть где-нибудь… в таком доме, как этот… где ничто не напоминает о Неде.

С тех пор как погиб Нед, это был первый случай, когда Джудит услышала от нее его имя.

—От этого тебе тоже хорошо?

—Да. Хотя меня мучает совесть. Мне следовало бы лелеять

воспоминания, но в Аппер-Бикли их слишком много. Я просыпаюсь по ночам, и мне кажется, что слышу его голос. Иду в его спальню, зарываюсь лицом в его постель и плачу от горя и одиночества. Ужасная была зима. Без тебя я бы, наверно, ее не пережила.

—Теперь уже все позади, — сказала Джудит.

—Все равно мне нужно возвращаться. Преодолеть свою слабость, повернуться лицом к реальности. Я знаю.

—Тебе нет необходимости возвращаться, ты можешь остаться здесь. Это мой дом. Мы можем въехать завтра же, если хочешь. Поживешь тут несколько дней, даже недель, месяцев. Все лето. Почему бы и нет?

— Джудит! Ну и затея! Когда все это пришло тебе в голову?

— Только что. Пока я тебя слушала. Ничто не может нам помешать.

— Но мой бедный домик в Девоне! Я не могу его бросить!

— На лето ты можешь сдать его с обстановкой внаем. Какой-нибудь морской офицер с семейством, служащий в Девонпорте, с радостью ухватится за такое предложение — хороший дом и так близко от Плимута. Пусти слух среди моряков, для тебя же это не проблема, и желающие мигом найдутся.

— Но Дэгги…

— Если съемщики окажутся людьми приятными, Дэгги с радостью будут продолжать у тебя работать, следить за домом и за садом. Будем считать, что ты приехала сюда на отдых. Кстати, поможешь мне разобрать весь этот хлам на чердаке.

Бидди засмеялась:

— Ничего себе отдых!

Но Джудит видела по ее лицу, что она все больше загорается этой мыслью.

— Ничто не мешает нам остаться здесь, как ты не понимаешь! Ну же, Бидди, соглашайся. Сделай себе приятное, ты этого заслуживаешь.

— Но ты… мы же согласились, что ты не можешь оставаться со мной до бесконечности, а одна я так беспомощна…

— Я же тебе говорила: я хочу попросить Филлис, чтобы она переехала сюда вместе со своей дочкой. Ты ведь всегда любила Филлис, а Анна — просто прелесть. Так что даже если я запишусь в женские вспомогательные части ВМС и уеду, вас тут будет трое, вместе не будете скучать. И я свожу тебя в Нанчерроу. Когда ты познакомишься с Дианой и со всеми ними, ты забудешь об одиночестве. Будешь с Дианой ездить в Красный Крест, как делала это в Девоне с Хестер Лэнг. Видишь? Все превосходно получается!

Однако Бидди все еще сомневалась.

— А как же Боб?

— Мы позвоним ему и расскажем о своих планах.

— Но его отпуска и увольнения… Я должна быть с ним, если его отпустят.

— Это всего лишь чуть-чуть подальше Девона. Или, если хочешь, можешь сгонять в Лондон на поезде и встретиться с ним там. Прошу тебя, никаких возражений больше. Просто скажи «да». По крайней мере, до конца лета.

— Я подумаю, — пробормотала Бидди, но Джудит как будто и не слышала.

— Мы поступим так: вернемся сегодня в «Митру» и останемся там еще на одну ночь, а завтра купим немного еды и вернемся сюда. Постелим постели и наберем кучу цветов. И загрузим сегодня вечером топку плиты, чтобы огонь не погас, тогда будет навалом горячей воды для ванн и прочего, а больше нам и думать ни о чем не надо.

— А Мораг?

— О, Бидди, ей очень понравится здесь жить. Правда ведь, дорогуша? Она уже чувствует себя совсем как дома. Пожалуйста, я не хочу больше слышать никаких «но». Какой прок в том, что у меня теперь свой дом, если он будет пустовать?

В конце концов Бидди сдалась.

— Ну хорошо, попробуем. Останемся на пару недель. — Она засмеялась. — Хоть убей, ума не приложу, откуда у тебя эта сила убеждения. Определенно, уж не от твоей дорогой матери и не от отца,

— Я бы хотела думать, что получила ее от тебя. А теперь, пока мистер Бейнс не пришел и не сказал, что пора возвращаться в Пейзане, пойдем скорее — покажу тебе сад.

Бидди поднялась, и вдвоем они вышли с веранды на теплое предвечернее солнце, перешли через газон и двинулись по дорожке, которая вела через розарий в сад. Старые сучковатые яблони были опушены молодой зеленью, цвет уже опал и образовались крошечные завязи новых плодов. В высокой траве пестрели дикие маки и маргаритки. Скоро все это надо будет скосить и сгрести в кучи.

Бидди вдохнула благоуханный воздух.

—Тут все как на картине Моне. Что это за домик?

— А, это «хижина». У меня ключ с собой. Тетя Лавиния построила ее для Афины и Эдварда Кэри-Льюисов. Они летом устраивали тут пикники с ночевками.

—Хочешь мне показать?

— Да, пожалуй.

Она опередила Бидди и пошла, пригибаясь под ветками яблонь, а когда поднялась по деревянным ступенькам, то на нее тепло пахнуло креозотом; она вставила ключ и открыла дверь настежь. Увидела простенькую койку с ярко-красным шерстяным одеялом, где она нашла и потеряла свою любовь.

«На этом любовь не кончается, это только начало любви…»

Но это был и конец.

«Неразумно дарить свою любовь не тому человеку».

Она вспомнила, как жужжал под кровлей шмель, взглянула наверх — там опять появилась паутина; на глаза навернулись слезы.

— Джудит, — раздался за ее спиной голос Бидди. Она смахнула слезы и обернулась.

— Глупость какая…

— Вы с Эдвардом?..

— Я должна была прийти. Не была здесь с тех пор… должна была прийти сегодня. — Разбередить рану?

— Не знаю, наверно.

— Тебе все еще больно?

— Да.

— Теперь все это принадлежит тебе. Ты наполнишь все собственными переживаниями, населишь другими воспоминаниями. То, что ты пришла, это смелый поступок.

— Сейчас я не чувствую в себе никакой смелости.

— На худой конец, эта «хижина» всегда может служить дополнительным помещением для гостей. Скажем, для тех, которые храпят.

И сей же миг глупые слезы высохли и они обе покатились со смеху. Бидди крепко обняла Джудит и вытолкала ее на улицу, они заперли дверь и двинулись через яблоневый сад в обратный путь. По дороге они услышали, что мистер Бейнс зовет их из дома, и прибавили шагу, горя нетерпением рассказать ему все, что задумали.

— Нанчерроу.

— Диана, это Джудит.

— Дорогая! Откуда ты звонишь?

— Из Дауэр-Хауса. Я сюда вчера въехала. Вот, живу здесь.

— Как хорошо! Я не знала даже, что ты в наших краях.

— Я привезла с собой Бидди. И ее собаку. В понедельник мы получили ключи, а вчера въехали.

— Остаешься теперь навсегда?

— Трудно сказать. Во всяком случае, на ближайшее время. Здесь восхитительно! И я так благодарна вам за то, что оставили мне всю мебель. По-моему, я должна заплатить вам за нее…

— Господи, не заикайся ни о чем подобном, не то Эдгар смертельно обидится. Боюсь, мы наделали в обстановке брешей, забрав самые милые вещи, но я очень хотела, чтобы у детей было по какой-нибудь вещице на память о дорогой тете Лавинии.

— Бреши почти незаметны. Со временем я заполню их собственными вещами. Как там все?

— Все живы-здоровы. Пару дней назад был Эдвард. Свалился как снег на голову. Оказалось, командир отпустил его на выходные — такое счастье! Жалко, что ты его не застала.

— Как он?

— Чуть похудел, и вид у него был усталый, подолгу спал. Но под конец, к тому времени, как ему надо было опять возвращаться в хмурый Кент или где он там обретается, он уже снова стал самим собой. Я рассказала ему, что ты купила Дауэр-Хаус, и он очень рад — разумеется, как и все мы. Он сказал, что это все равно как если бы дом остался у нашей семьи, и велел передать, что в следующий свой приезд собирается нагрянуть к тебе и удостовериться, что ты не затеяла никаких грандиозных перестроек и радикальных перемен.

— И что бы такое я могла сделать, на его взгляд?

— Ну, не знаю. Отгрохать крыло с бальным залом или что-нибудь в этом роде. Когда мы тебя увидим? Приходи обедать. Со своей тетей и с собакой. Так когда? Завтра?

— Завтра мы не можем — мне надо съездить в Сент-Джаст к Филлис Эдди. Я хочу, чтобы она тоже переехала жить сюда, вместе со своей маленькой дочкой. Надеюсь, что она ухватится за эту мысль, но разве можно знать наверняка?

— Дорогая, все лучше, чем Сент-Джаст. Тогда как насчет пятницы? Обед в пятницу.

—Это было бы замечательно. И я хочу, чтобы вы привлекли Бидди к работе в Красном Кресте.

—Новые кадры нам не помешают. Барбара Паркер Браун стала слишком заноситься, все, кроме меня, уже трясутся перед ней. Вот говорят, что на войне в человеке раскрываются все лучшие качества, в ней же, наоборот, выявилось только все самое дурное. Дорогая, а как быть со всеми твоими вещами, которые находятся у нас? Ты их заберешь или хочешь пока оставить у нас?

—Я все заберу, и ваша «розовая» спальня освободится.

— Жалко, право, — конец целой эпохи. Я скажу Мэри, чтобы уложила твои вещи, и мы как-нибудь перевезем все, хотя бы на тракторе.

— Это не горит. Как поживает Афина?

— Толстеет не по дням, а по часам. Я уже готовлю детскую кроватку. Покажу тебе в пятницу. Сейчас пойду и скажу миссис Неттлбед, чтобы заколола жирного теленка или свернула шею какой-нибудь старой курице из тех, что опекает Лавди. До встречи, дорогая. Спасибо, что позвонила. Как приятно знать, что ты опять с нами. Пока-а!


«Дауэр-Хаус,

Роузмаллион, Корнуолл.

Суббота, 25 мая.

Дорогие мама и папа!

Опять не писала тысячу лет. Мне очень стыдно, но все никак не выкроить время — столько всего происходит. Прежде всего — как вам нравится эта тисненая почтовая бумага? Я нашла ее в одном из комодов и не смогла устоять, чтобы не воспользоваться ею. Она лежала в коробке от «Хэрродз», дожидаясь меня.

Как видите, мы въехали в мой новый дом. Я, Бидди и ее собака. Бидди повеселела и выглядит лучше, чем когда-либо. По-моему, дом ей кажется очень спокойным, и здесь ничто не напоминает о Неде. И она ведь всегда любила Корнуолл. Сегодня ближе к вечеру мы идем на море, будем купаться. Я надеюсь, что она сдаст Аппер-Бикли внаем и поживет здесь по крайней мере до осени. Однако окончательно еще ничего не решено, последнее слово за самой Бидди.

Вчера мы ездили на машине в Сент-Джаст к Филлис. Она живет у своих родителей и там практически повернуться негде. После приветствий и неизбежного чая с ломтями шафранного кекса нам с Бидди удалось втихомолку вытащить ее на лужайку для сушки белья, мы сели на траве, и я предложила ей переселиться вместе с Анной ко мне. Анна — прелесть, начинает понемножку ходить и уже произносит несколько слое. К счастью, она пошла в Филлис, а нее Сирила, единственная хорошая черта которого, по-видимому, красивые брови. В общем, Филлис сначала не поняла, к чему мы клоним, но когда до нее дошло, в чем суть дела, она залилась слезами радости и благодарности. Мы сошлись на том (с одобрения мистера Бейнса), что я буду платить ей жалованье за присмотр за домом, чтобы у нее имелись кое-какие свободные деньги; кроме того, она получает небольшое пособие от государства как жена служащего на флоте, и за жилье ей не потребуется платить, так что она, думаю, будет довольна. Я немного опасалась, что ей, может, нелегко будет расставаться с матерью и уезжать так далеко от своих (вообще-то, это совсем не далеко, если считать в милях, но, уж конечно, и не в двух шагах), но она отнеслась к этому очень спокойно, по-философски, а когда сообщили обо всем ее матери, то та, мне показалось, даже вздохнула с облегчением, потому что, по правде говоря, домик их настолько переполнен, что это просто антисанитарно.

В пятницу я взяла Бидди на обед в Нанчерроу, Я немного переживала, как-то сойдутся Бидди и Диана, ведь они в некоторых отношениях очень похожи, а похожим людям иногда сложно сдружиться. Но я беспокоилась совершенно зря — и двух минут не прошло, как они уже вовсю болтали друг с дружкой и заливались над одними и теми же дурацкими шутками. Бидди намерена записаться в тот же отряд Красного Креста, в котором состоит Диана, так что найдется и ей полезная работа на время войны. Между тем она прекрасно тут обжилась и чувствует себя как рыба в воде; как я уже сказала, она сделалась живее и с каждым днем все более становится похожа на саму себя со всеми ее милыми выходками и легким нравом. Я не догадывалась, насколько тяжело ей было жить изо дня в день в доме, где все напоминало о Неде,

Мне не терпится показать вам мой чудесный новый дом. Ну, разве я не счастливая — иметь собственный дом в неполные девятнадцать лет!

Насовсем я здесь остаться не могу — хочу пойти в женскую вспомогательную службу ВМС, но сперва должна убедиться, что все тут наладилось и устроилось. Может быть, в конце лета.

Мне пора — пойду помогать Бидди. Одна из мансардных комнат осталась забита старыми чемоданами, свернутыми в рулоны коврами и т. д., и Бидди начала все это разбирать. На данный момент у нас только три спальни, и Филлис с Анной придется спать в мансарде, где спала Изобель. Но я думаю, нам потребуется еще одна спальня, так что как только избавимся от хлама, надо будет покрасить стены и купить кое-какую мебель.

Новости с фронта скверные. Союзники отступили к Дюнкерку. Полковник Кэри-Льюис убежден, что британские экспедиционные войска будут либо уничтожены, либо взяты в плен. Все происходит с ужасающей быстротой, и когда вы получите это письмо, одному небу известно, какова будет ситуация. Но мистер Бейнс твердо уверен, что в конце концов победа будет за нами, и я тоже

в это поверила.

Так что не стоит за нас волноваться. Я знаю, это трудно, когда мы так далеко друг от друга, но знаю и то, что, как бы там ни складывалось, мы не пропадем.

С любовью,

Джудит».


Беспримерная девятидневная эвакуация британских войск, загнанных в Дюнкерк, завершилась. Первые эвакуированные были доставлены на родину в ночь на двадцать шестое мая, когда Дюнкерк был уже объят пламенем после многодневных непрерывных боев, а порт и пристани уничтожены. Остатки британских экспедиционных войск собрались на пляжах и дюнах, терпеливо ожидая спасения; они дисциплинированно выстроились на гладком песке французского берега длинными, извилистыми шеренгами.

Транспортные военные корабли и эсминцы стояли в море неподалеку от берега, под непрерывным артиллерийским огнем и ударами с воздуха, но у окруженных войск не было никакой возможности до них добраться. Что оставалось делать? Был брошен клич, и следующей ночью из Дувра через Ла-Манш двинулся целый лодочный флот. Моторные шлюпки, яхты, баркасы, прогулочные катера, буксиры, ялики с лодочных стоянок и верфей Пула и Хэмбла, острова Хейлинг, Гастингса и Бернгема-на-Крауче. Правили этими суденышками старики и юноши, банковские управляющие на пенсии, рыбаки и агенты по продаже недвижимости —словом, те, кто до войны мирно возился летом со своими лодками и у кого теперь достало решимости прийти на помощь застрявшим во Франции британским солдатам. Чтобы создать им прикрытие с воздуха, была поднята авиация.

Согласно полученным инструкциям, суда должны были подходить, по возможности, как можно ближе к берегу, брать на борт побольше людей и переправлять свой изможденный живой груз на ожидающие в виду берега корабли; так они и ходили туда-обратно, безоружные, под вражеским огнем, до тех пор пока не кончалось топливо, тогда они возвращались в Англию, чтобы заправиться и поспать пару часов; а потом все заново.

Так продолжалось девять дней. Третьего июня, в понедельник, операция завершилась. Благодаря организованности и вдохновенной импровизации, не говоря уже о примерах исключительного личного героизма, свыше трехсот тысяч человек были вызволены из окружения с берегов Дюнкерка и переправлены живыми и невредимыми домой в Англию. Вся страна воссылала благодарение небу, однако в Дюнкерке осталось сорок тысяч англичан, обреченных провести следующие пять лет в плену.

Но пятьдесят первой Горской дивизии, куда входил и батальон гордонцев, в Дюнкерке не было. Она все еще продолжала сражаться бок о бок с деморализованными остатками французской армии. Однако это было безнадежным делом. Каждое утро зловещие стрелки в английских газетах показывали неумолимое продвижение немецкой армии вперед, и становилось до ужаса ясно, что через несколько дней этот последний отважный британский корпус на континенте будет прижат к морскому берегу.

Они дошли до Сен-Валери-ан-Ко, дальше отступать было некуда. Спасение с моря было невозможно из-за тумана, и измотанные в боях батальоны были окружены — зажаты в тиски немецкими бронетанковыми дивизиями. Десятого июня французский корпус сложил оружие, несколько часов спустя его примеру последовали остатки Горской дивизии. Позже, после того как их разоружили, им было позволено промаршировать под дождем мимо своего генерала, держа «равнение направо». Строем они отправились в плен. И вместе с ними — Гас.

Впоследствии Джудит всегда вспоминала войну как нечто подобное долгому путешествию в самолете — длинные часы скуки с вкраплениями мгновений абсолютного ужаса. Чувство скуки было естественным. Выше любых человеческих сил было — прожить все шесть военных лет в непрерывном душевном горении, принимая все происходящее одинаково близко к сердцу. Но накатываюший временами страх, безудержный, стремительный, был не менее естествен, и в черные дни Дюнкерка и падения Франции Джудит, как и вся страна, жила в мучительном ожидании и тревоге.

В Дауэр-Хаусе весь день не выключался радиоприемник, стоявший на кухонном шкафу; с раннего утра до позднего вечера он бубнил себе и бубнил: Джудит, Бидди и Филлис боялись пропустить даже одну-единственную сводку или короткое сообщение. По вечерам они рассаживались вокруг приемника в гостиной и вместе слушали девятичасовые новости.

По мере того как медленно ползли ясные дни раннего лета, отчаяние сменялось робкой надеждой, а позднее, когда выдающаяся Дюнкеркская операция прошла по плану, — радостью, гордостью и, в конечном счете, безмерным облегчением. Облегчением, которое выплеснулось в своего рода триумф. Солдаты вернулись домой. Они вернулись с одними только винтовками, штыками да иногда — с пулеметами. Брошенными остались горы техники: оружие, танки, автотранспорт; большая часть всего этого погибла при взрывах бензоцистерн и нефтехранилищ на горящей бойне, в которую превратился Гавр.

Но солдаты вернулись.

Постепенно, по крохам, доходили вести о том, кто спасся, а кто остался во Франции. Палмеру, бывшему садовнику и шоферу в Нанчерроу, повезло, Джо Уоррену и его другу Робу Пэдлоу — тоже.

Джейн Пирсон позвонила Афине из Лондона с радостным известием о том, что Алистер в безопасности — его вытащил из моря на свою яхту один дюжий парень, угостил для согрева рюмкой отличного французского коньяка и доставил на берег в Кауас. Злоключения Алистера, казалось, окончились самым цивилизованным образом. А вот сын лорда-наместника был ранен и попал в больницу в Бристоле, племянник же миссис Мадж и Чарли Лэньон, молодой человек Хетер Уоррен, числились в списках пропавших без вести, то есть, по всей вероятности, погибли.

Однако самым важным для Дианы и Эдгара Кэри-Лыоиса, для Афины и Лавди, для Мэри Милливей, для Неттлбедов и для Джудит было то, что уцелел Эдвард Кэри-Льюис — уцелел в многочисленных боевых вылетах вместе со своей эскадрильей истребителей, которая рассеивала строй немецких бомбардировщиков над превращенным в поле боя Дюнкерком, не позволяя им прорваться к берегу.

Время от времени в течение этих дней, полных тревоги и напряжения, если Эдварду представлялась возможность, он звонил домой, просто для того, чтобы сообщить родным, что жив, и очень часто голос его звенел от возбуждения после очередного удачно выполненного задания.

Что же до Гаса, то после Сен-Валери всякая надежда на его возвращение была потеряна. Вместе со своим полком он канул в безвестность. Все молились, чтобы он оказался жив, пусть даже взят в плен, но жив, однако слишком малы казались шансы на подобный исход, если вспомнить, сколько «горцев» погибло во время ожесточенных боев, предшествовавших Сен-Валери. Ради Лавди все бодрились, не подавали виду, но она была безутешна, сердце ее — разбито.

— Лучше всего помогает, — говорила миссис Мадж, — это когда не сидишь без дела. По крайней мере, так говорят люди. Но легко говорить! Как бы я могла сказать это моей сестре, бедняжке, сидящей вот так, изводясь до смерти и не зная, жив ее сыночек или нет? Только подумать: пропал без вести, а считается погибшим! Получить телеграмму с таким сообщением! И дома с ней в этот час никого не было, муж — на рынке в Сент-Остелле, один только мальчишка, который принес ей телеграмму, он-то и приготовил ей чашку чая.

Никогда еще Лавди не видела миссис Мадж в таком унынии. Обычно беды, смерти, болезни, операции, несчастные случаи с летальным исходом были нужны ей как воздух; о несчастьях можно было с приятностью посудачить, все снова и снова пережевывая каждую подробность. Теперь, подумала Лавди, все иначе. Речь уже не о молодом Бобе Роджерсе из-под Сент-Остелла, что обрубил себе пальцы сечкой, не о старой миссис Тайсон, которая не вернулась домой с собрания в «Союзе матерей» и была найдена мертвой в канаве, — беда коснулась родной кровинки, единственного сына ее сестры.

— Надо бы мне съездить к ней на несколько дней. Просто побыть с ней рядом. У нее есть дочери, живут где-то на краю света, но разве кто-то сравнится с родной сестрой? С сестрой ведь и о былых временах можно повспоминать. А дочки у нее такие вертушки, у них один разговор — кинозвезды да тряпки.

— Тогда почему же вы не едете, миссис Мадж?

—Разве я могу? Коров подои, с молоком разберись. А через неделю-другую и сенокос начнется, придется ездить на поля, и один Господь ведает, сколько лишних ртов прибавится. Страшное дело!

— Где живет ваша сестра?

—У ее мужа ферма в стороне от Сент-Вериана. «В стороне» — лучше, в самом деле, не скажешь. В стороне от всего. Автобус раз в неделю, и то если повезет. Не знаю, как она так может жить. Я бы не смогла.

Было утро, половина одиннадцатого, они пили чай, сидя за столом на кухне в Лиджи. Лавди неизбежно проводила много дней в Лиджи — помогала Уолтеру и его отцу на ферме, училась управляться с норовистым трактором, кормила птицу, а теперь еще и свиней (купленных на пензансском рынке в расчете на будущую грудинку). А в последнее время, с тех пор как стало известно о Сен-Валери, она прибегала сюда по малейшему поводу, а иногда и вовсе без повода. Отчего-то общество простодушной миссис Мадж утешало ее больше, чем нежное сочувствие матери, Мэри и Афины. Все в Нанчерроу выказывали почти нестерпимую чуткость и ласку, рассчитывая, что она примирится с тем, что Гас мертв и что она никогда больше его не увидит, а ей хотелось только одного — поговорить о нем как о живом. Как если бы он не погиб. И здесь миссис Мадж была незаменима. Она без конца повторяла: «Послушай, его ведь могли взять в плен» — и Лавди могла сказать ей то же самое о ее племяннике. «Откуда нам знать, что он погиб? Там, наверно, была такая неразбериха. Разве можно знать наверняка?»

Так они и утешали друг друга.

Миссис Мадж допила чай. Она устало поднялась со стула, подошла к плите и налила себе еще чашку из вместительного коричневого чайника. Глядя ей в спину, Лавди думала о том, что миссис Мадж потеряла прыть. Кровные узы были крепки, она явно всей душой стремилась к сестре. Нужно было что-то сделать. Лавди не боялась брать на себя ответственность — этим качеством обладали все Кэри-Льюисы. Когда миссис Мадж снова села на свое место, Лавди уже все решила.

— Вы должны ехать в Сент-Вериан немедленно, — заявила она твердо. — Сегодня. Если потребуется, на неделю. До сенокоса.

Миссис Мадж посмотрела на нее, как на полоумную.

— Ты говоришь ерунду.

— Не ерунду. С дойкой я сама справлюсь, Уолтер поможет мне, и я все сделаю.

— Ты?!

— Да, я. Предполагается ведь, что помощь на ферме — это моя общественно полезная работа на время войны. А доить я умею. Вы меня научили, когда я была маленькая. Может, у меня будет получаться чуть медленно, но я быстро набью руку.

— Ты не сможешь, Лавди. Мы начинаем в шесть утра.

— Смогу. Буду вставать полшестого. Если Уолтер станет заводить для меня коров в доильню, то я буду начинать дойку в шесть часов.

— Так ведь не только по утрам, вечерами тоже.

— Ну и что.

— И потом, надо бидоны перемыть и отнести их к грузовику с рынка. Он приезжает в восемь утра, и водитель не любит, когда его заставляют ждать.

— Я не заставлю его ждать.

Миссис Мадж с сомнением приглядывалась к Лавди. Видно было, что она разрывается между желанием побыть со своей несчастной сестрой и некоторым замешательством при мысли о том, что даже ей можно найти замену.

— Тебе придется прибираться после себя, — предупредила она. — Уолтер этого за тебя делать не будет, не мужское это дело. А я не хочу, когда приеду, увидеть загаженную доильню и немытые бидоны.

— И не увидите, обещаю. Ну позвольте мне, миссис Мадж, пожалуйста! Вы сами только что сказали, что лучше всего — что-нибудь делать, а ведь я не меньше вашей сестры беспокоюсь и горюю. Лежу ночью без сна и думаю о Гасе, так не лучше ли мне вставать в пять часов и делать что-нибудь полезное? Так что, если вы поедете к сестре, вы и ей поможете, и мне.

— Ты не думай, что я переживаю о Гасе меньше, чем о своем племяннике. Прекрасный молодой человек он был, Гас. Помнишь, как он пришел рисовать мой скотный двор? Кругом навоз и куриный помет, а ему — хоть бы что!

— Позвоните сестре и скажите, что приедете. Мистер Мадж довезет вас вечером до Сент-Вериана, и оставайтесь там, сколько сочтете нужным.

Миссис Мадж потрясла головой в изумлении.

— Ну, Лавди, ты меня в гроб сведешь. Никогда не знаешь, чего от тебя ожидать. Не думала я, что ты можешь так заботиться о других…

— Да не забочусь я о других, миссис Мадж, эгоистка я. Палец о палец не ударю, если не вижу для себя в этом пользы.

—Ты слишком себя принижаешь.

—Нет, просто честно говорю все как есть.

—Это ты так считаешь, — возразила миссис Мадж. — Другие могут оставаться при своем мнении.

Каждое утро в половине девятого, доставив полные бидоны к грузовику оптового скупщика с рынка и принеся пустые бидоны назад на ферму, Лавди, голодная как волк, шла домой в Нанчерроу завтракать.

Было восемнадцатое июня. Миссис Мадж отсутствовала уже пять дней и завтра возвращалась в Лиджи. В какой-то мере Лавди даже жалела об этом. Работа доярки, за которую она так рьяно взялась, оказалась настоящим испытанием выносливости и терпения. Вначале все у нее выходило медленно и неловко (нервы), но Уолтер с несвойственной ему участливостью помогал ей и всячески наставлял, то осыпая руганью, то подбадривая тоже не без крепкого словца («Погоди, я тебе покажу, как надо с этим хреновым бидоном обращаться, так его и растак»).

Впрочем, в основном он помалкивал. Уолтер был неразговорчивый малый. Лавди даже не была уверена, знал ли он о Гасе. С такой матерью, как миссис Мадж, скорее всего, знал. Но даже если знал, то ничего не сказал и не попытался выразить сочувствие. Когда Гас гостил в Нанчерроу, они с Уолтером встретились однажды утром на конюшне и Лавди представила их друг другу, но Уолтер держался развязнее некуда, воплощенный неотесанный конюх, и Гас после нескольких неудачных попыток завязать с ним дружеские отношения поостыл. У Лавди тогда мелькнуло в уме, уж не ревнует ли ее Уолтер, но это было сущей нелепостью, и она тут же выбросила эту мысль из головы. Уолтер плевать хотел на манеры и приличия, но она знала его всю свою жизнь и никогда не чувствовала неловкости в его обществе.

Каждый вечер, после того как была подоена последняя корова и маленькое стадо выгнано обратно в поле, Лавди принималась за уборку — поливала из шланга и терла до блеска булыжные полы, мыла молочные ведра, пока они не начинали сиять как новые, чтобы миссис Мадж по возвращении не нашла, к чему придраться. Результат этих трудов доставлял ей горделивую радость. Зато в кухне Лиджи был настоящий свинарник: грязные тарелки, закоптевшие кастрюли, нестираная одежда. Может быть, завтра удастся выкроить время, чтобы здесь навести порядок. Уж эту-то малость она может сделать для бедняжки миссис Мадж.

Лавди пересекла двор фермы и залезла на калитку. Она любила посидеть здесь: отсюда открывался один из любимых ее видов, а сегодняшнее утро казалось особенно светлым, просто ослепительным. Когда она шла рано утром на работу, все вокруг было усеяно блестками росы и точно замерло, ловя первые, косые лучи восходящего солнца. Не было ни ветерка, и даже серая гладь моря, легонько колыхаясь, приобрела перламутровую полупрозрачность. Теперь же, три часа спустя, море стало синим и блестело под безоблачным небом, как шелк. Поднялся бриз, и до слуха Лавди стал доноситься шум прибоя, разбивающегося о подножия прибрежных скал. В вышине носились чайки. Вересковые поля на солнце казались рыжевато-коричневыми, пастбища, где мирно паслись коровы, ослепительно зеленели. Вдалеке послышался неистовый лай Уолтерова пса.

В душе у нее было до странности пусто. Уже целую вечность она ни о чем не думала, и это состояние было приятно, словно пребывание в чистилище, в неопределенном состоянии между двумя мирами. Но вот вакуум бездумности постепенно наполнился мыслями о Гасе. Лавди вообразила, как он шагает к ней по тропинке со своими рисовальными принадлежностями в ранце, перекинутом через плечо. И она представила его сейчас, во Франции, — он шел, или брел в строю, или лежал раненый, но был живой. Таким пронзительным было ощущение его присутствия, что ее мгновенно захлестнул восторг неопровержимой убежденности в том, что он жив. В этот самый момент он, должно быть, думал о ней, она почти слышала его голос, настойчиво доносящийся до нее словно по невидимым телефонным проводам. В каком-то исступлении Лавди закрыла глаза, вцепившись руками в верхнюю перекладину старой калитки. А когда снова открыла, все уже было по-другому, даже усталость ее как рукой сняло, и весь прекрасный мир вокруг по-прежнему излучал вечные обещания счастья.

Она побежала по тропинке, ноги сами неслись быстрее и быстрее по мере того, как дорога шла все круче под гору; ее сапоги глухо топали по камешкам и высохшей грязи. Внизу она перемахнула через еще одну калитку, затем, выбившись из сил и морщась от нестерпимой рези в боку, остановилась и поцеловала себя в коленку (проверенное средство от колотья под ребрами). Пронеслась по тропинке, через подъездную аллею, по двору и влетела в заднюю дверь.

—Лавди, сапоги снимай, они у тебя все заляпаны грязью.

— Извините, миссис Неттлбед.

—Поздно ты сегодня. Заработалась?

— Да нет, просто болталась.

В носках она прошла на кухню. Она хотела спросить, не было ли каких известий, не пришло ли письма, не слышал ли кто-нибудь чего-нибудь, но тогда миссис Неттлбед и все остальные начали бы задавать вопросы. Пока не появится какое-нибудь подтверждение того, что Гас жив, Лавди не собиралась ни единым словом упоминать о своей новой надежде, никому-никому, даже Джудит.

— Что на завтрак? — спросила она. — Умираю с голоду.

— Яичница с помидорами. На плитке в столовой. Все уже позавтракали. И особо не прохлаждайся, пожалуйста, а то Неттлбеду из-за тебя не убрать со стола.

Лавди вымыла руки в судомойне и вытерла их общим полотенцем, висевшим за дверью на ролике, потом вышла из кухни и направилась по коридору. Сверху доносился шум работающего пылесоса, она услышала, как Диана зовет Мэри. Дверь в столовую была открыта, и Лавди уже ступила на порог, когда внезапно зазвонил телефон. Она застыла как вкопанная и стала ждать, но никто не снимал трубку; тогда она повернулась и пошла в отцовский кабинет. Там никого не было. Стоящий на письменном столе телефон разрывался. Она сняла трубку и уняла оглушительное дребезжание.

— Нанчерроу. — Во рту у нее почему-то пересохло. Она кашлянула и повторила: — Нанчерроу.

В трубке что-то щелкнуло, потом загудело.

— Алло! — Она уже начинала отчаиваться.

— Кто это? — произнес мужской голос, далекий, невнятный.

— Лавди.

— Лавди, это я. Гас.

Ноги у нее в буквальном смысле слова стали ватными. Не в состоянии на них держаться, она осела на пол, захватив аппарат с собой.

— Гас…

— Ты меня слышишь? Слышимость отвратительная. Я могу говорить буквально пару секунд.

— Ты где?

— В госпитале.

— Где?

— В Саутгемптоне. У меня все в порядке. Завтра меня повезут домой. Я пытался позвонить раньше, но тут всем надо и с телефонами трудно.

— Но… что… что произошло? Ты серьезно ранен?

— Только в ногу. Я в порядке. На костылях, но в порядке.

— Я знала, что ты жив. Я почувствовала вдруг…

— У меня нет больше времени. Я только хотел сказать тебе. Я напишу.

— Да, пожалуйста, я напишу тоже. Какой у тебя адрес? Но он не успел сказать — связь оборвалась.

— Гас, Гас! — Она подергала рычажок-переключатель и попробовала снова: — Гас! — Но все было без толку.

Лавди потянулась к столу и поставила аппарат на место. Все еще сидя на толстом турецком ковре, она прислонилась головой к прохладному темному полированному дереву отцовского письменного стола и закрыла глаза, стараясь удержать слезы, но они все равно лились ручьем, совершенно беззвучно, по ее щекам. Она произнесла вслух: «Спасибо», хотя точно не знала, кого благодарит. А потом: «Я знала, что ты жив. Знала, что ты дашь о себе знать». На сей раз она говорила с Гасом.

Через несколько минут она выпрямилась, вытащила из-под брюк рубашку, ее краем утерла лицо и высморкалась. Затем поднялась на ноги и вышла из комнаты, громко зовя свою мать; полетела вверх по лестнице, будто на крыльях, и, наскочив на Мэри, бросилась ей на шею, исступленно, взахлеб делясь с нею своей невероятной радостью.

Не тратя своей вновь обретенной энергии понапрасну, Бидди очистила от хлама вторую комнату мансарды в Дауэр-Хаусе. Из всего имущества пощадили только два сундука, содержимое которых было слишком личным, чтобы Джудит могла с легким сердцем взять на себя ответственность за их уничтожение.

Один был набит пачками старых писем, перевязанных выцветшими шелковыми ленточками, программами танцевальных вечеров, нотами, фотографиями; была тут истрепанная книга посетителей в кожаном переплете, датированная 1898-м годом. Второй сундук содержал в себе целую коллекцию аксессуаров к пышным туалетам викторианской эпохи. Длинные белые перчатки с крошечными перламутровыми пуговками, страусовые перья, поблекшие букеты искусственных гардений, вышитые бисером кошельки, диадемы из стразов. Жаль было выкидывать эти вещицы, такие сентиментальные, такие прелестные. Диана Кэри-Льюис обещала, что когда-нибудь приедет в Дауэр-Хаус и разберет все эти реликвии. А пока сундуки были выставлены на лестничной площадке; Джудит накрыла их старыми занавесками, и в таком виде им, вероятно, суждено было преспокойно стоять еще долгие годы.

Все остальное признали либо ненужным, либо ветхим (даже рамы для картин оказались изъедены червем), с трудом стащили вниз и свалили рядом с мусорными ящиками до следующего приезда мусорного грузовика в надежде, что за полкроны мусорщик увезет всю эту рухлядь прочь.

Итак, мансарда освободилась. Стоя бок о бок и обводя ее взглядом, Джудит и Филлис обсуждали, как теперь ее использовать. Анна копалась старой оловянной ложкой в газоне; Мораг изо всех сил старалась помочь ей в этом полезном деле. Филлис время от времени подходила к окну и поглядывала вниз, желая убедиться, что с ребенком все в порядке.

Бидди была на кухне. В замызганной, захватанной жирными пальцами поваренной книге Изобель она нашла рецепт сладкой настойки на цветках бузины. Бузина как раз цвела, ее кремовые, с тонким ароматом цветы осыпали живые изгороди, и Бидди горела энтузиазмом. Стряпать она терпеть не могла, но приготовление настойки за готовку не считала. Готовка — это всякие там рагу, жаркое из баранины, пироги с вареньем и торты; браться за что-либо подобное у нее никогда и в мыслях не было. А вот приготовление чудесных напитков — это было по ее части, тем более что ничего не нужно было покупать — все, что требовалось, росло на придорожных кустах.

— Я думаю, надо сделать тут спальню для гостей, — говорила Филлис. — Одну сейчас занимает миссис Сомервиль, а если еще кто-нибудь захочет приехать погостить?

Джудит не соглашалась.

— Это будет пустая трата места. На мой взгляд, нам нужно устроить здесь детскую для Анны. Можно поставить кровать, несколько полок под ее книжки и еще, может быть, старый диван. Диваны всегда придают уютный вид. И ей будет где играть, пусть себе устраивает тут кавардак в дождливые дни.

— Но Джудит! — спорила Филлис, — У нас и так есть большая спальня. Это же твой дом, а не мой. Мы не можем занять у тебя всю жилую площадь…

— Хорошо, а как быть, если Сирилу дадут отпуск? Он захочет побыть с тобой и с Анной. И тоже приедет сюда. Если, конечно, он не предпочтет пожить у родителей.

— Нет, уж этого он точно не захочет.

— Не можете же вы спать все вместе, в одной комнате. Это будет не совсем прилично. Анна уже не грудной младенец.

Филлис немного смутилась.

— Раньше спали, и ничего.

— Слушай, я не хочу, чтобы в моем доме вы жили в тесноте, как «раньше». В этом нет необходимости. В общем, решено. Эта комната достается Анне. Пора ей привыкать спать одной. Кровать ей мы поставим настоящую, взрослую, так что если кто-нибудь приедет в гости с ночевкой, мы Анну на время выселим, и гостя положим на ее кровати. Как ты находишь такой компромисс? Пол застелем ковром…

— Сойдет и линолеум.

— Линолеум холодный. Нет, нужен ковер. Я думаю, синий. — Мысленно примеривая к комнате синий ковер, Джудит огляделась. В мансарде было просторно и много воздуха, но лишь одно маленькое окошко, поэтому из-за наклонного потолка здесь казалось темновато. — Стены покрасим в белый цвет, это сделает комнату светлее. Вот только камина нет. Придется подумать над тем, как обогревать комнату зимой…

— Парафиновая печка сойдет.

— Не люблю я парафиновые печки. По-моему, они небезопасны…

— Мне нравится, как от них пахнет…

— Но Анна может ее уронить, и тогда от нас одни угольки останутся. Может быть…

Но ей не пришлось докончить — внизу хлопнула передняя дверь и послышался громкий, взволнованный крик: «Джудит!»

Лавди.

Джудит вышла с Филлис на площадку и, перегнувшись через перила, увидела бегущую вверх по лестнице Лавди. На нижней площадке та остановилась.

— Джудит, ты где? — Тут, наверху!

Лавди снова бросилась бегом по лестнице, и через секунду уже была на последнем пролете. Ее лицо раскраснелось от жары и бега, кудряшки подпрыгивали, широко раскрытые фиалковые глаза горели самозабвенным восторгом. На полдороге она уже выплескивала им:

— Вы не поверите! Только что звонил Гас!.. — Она задыхалась, как будто бежала сюда от самого Нанчерроу. — …Звонил полчаса назад. Из Саутгемптона. Из больницы. Он ранен. На костылях. Но жив…

Ковры, линолеум, обогреватели — все моментально забылось. Джудит издала торжествующий вопль и протянула руки навстречу подруге. Они сжимали друг друга в объятиях, целовались и в обнимку пританцовывали на лестничной площадке, словно дети. Лавди была все еще в своих грязных старых вельветовых штанах, с незаправленной рубашкой, и от нее разило коровником, но все это не имело значения, ничто не имело значения, кроме того, что Гас жив, что ему не грозит никакая опасность.

Наконец они перестали кружиться, и Лавди плюхнулась на верхнюю ступеньку.

— Я так запыхалась, отдышаться не могу. Домчалась до Роузмаллиона на велосипеде, оставила его у церковного кладбища и, хотите — верьте, хотите — нет, к вам на холм всю дорогу бежала бегом. Не могла дождаться, так хотела вам сообщить.

— Ты могла бы позвонить.

— Нет, я хотела быть здесь, видеть ваши лица.

На лице Филлис, однако, читалась озабоченность и тревога.

— Он ранен? Это опасно? Серьезное ранение?

— Не знаю. Наверно, пулевое в ногу. Он на костылях, но все, кажется, не так уж страшно. У нас не было времени поговорить. Буквально несколько секунд — и нас разъединили. Но завтра он едет домой в Шотландию и обещал оттуда написать…

— Как же он вырвался из Франции? — недоумевала Джудит. — Как ему удалось?

— Говорю же тебе, я сама ничего не знаю. Он не успел сказать, шлько, что жив и в безопасности.

— Настоящее чудо.

— Вот-вот, и я так подумала. У меня просто ноги подкосились. А мама говорит, вы все должны быть у нас в Нанчерроу сегодня вечером — папчик собирается открыть шампанское. Все до одной — и Филлис, и Анна, и Бидди. Чтобы получилась настоящая вечеринка…

Бидди.

Одна и та же мысль пришла им троим в голову, и на мгновение все замолчали. Гас выжил, зато Нед не вернется никогда. Даже Лавди со своей бурной радостью притихла. Понизив голос, она спросила:

— Где Бидди?

— На кухне.

— Господи, надеюсь, она не слышала, как я вломилась с воплями. Мне надо было сначала подумать. Мне просто в голову не пришло.

— Конечно, не пришло. Да и с какой тебе стати было думать об этом? Разве можно запретить себе быть счастливой? Даже смерть Неда не может помешать нам от души радоваться за тебя. Думаю, нам следует спуститься к Бидди сейчас же и рассказать обо всем. Она такая великодушная, если ей и станет немножко горько, виду она не покажет. Да ей уже и гораздо легче, даже имя Неда она произносит спокойным тоном. А если она начнет хандрить, скажем ей о вечеринке с шампанским и поахаем над ее настойкой из бузины.


«Ардврей—Хаус,

Банхори, Абердиншир.

Пятница, 21 июня.

Дорогая Лавди!

Наконец-то у меня есть время написать тебе. Когда я вернулся в Абердин, меня снова упекли было в больницу, но все как будто шло хорошо, и меня на костылях выписали на поправку домой. Мать нашла мне постоянную сиделку, она одевает меня и так далее. У нее борцовское телосложение и язык как помело, надеюсь, она пробудет у нас не слишком долго.

Чудесно было поговорить с тобой, жалко, что нас так быстро разъединили, но телефонистки в госпитале сверх положенного времени никому говорить не давали. Вообще, я дня два все никак не мог до вас дозвониться, потому что это междугородный звонок. Если бы не мои костыли, я бы просто перемахнул через забор, вскочил в поезд и прикатил к вам в Корнуолл. От Саутгемптона до Корнуолла намного ближе, чем до Шотландии; назад в Абердин поезд тащился целую вечность.

Францию я покинул за день до капитуляции. Согласно директиве о принятии всевозможных мер к спасению личного состава, несколько кучек французских солдат и наших «горцев» двинулись к Вейле-ле-Роз, маленькому портовому городку милях в четырех к востоку от Сен-Валери. Мы шли ночью, и никогда еще переход в четыре мили не казался таким долгим и опасным. Но когда рассвело, мы различили в море очертания британских судов, стоявших на якоре недалеко от берега (туман был не очень сильный). Береговой обрыв там очень высокий, но к воде можно спуститься по крутым лощинам. Несмотря на то что из Сен-Валери по ним уже вели артиллерийский огонь, корабли продолжали принимать на борт людей с берега. Нам пришлось выстроиться в очередь и ждать.

Пара-тройка слишком нетерпеливых ребят стали спускаться с обрыва на веревках, какие нашлись под рукой. Когда стало совсем светло, немцы палили по нам уже с обеих сторон — из орудий, из пулеметов, из снайперских винтовок.

Взморье было усеяно трупами, не успел я пробежать и ста ярдов, как меня ранили в бедро. Двое парней впереди заметили, что я упал, вернулись и подхватили меня с двух сторон; с их помощью я кое-как доковылял две мили до ждущих нас лодок. Едва мы трое забрались в лодку, как появились бомбардировщики, и одна лодка, в ней находилось человек тридцать, была потоплена. Наши корабли подняли по самолетам страшную пальбу из зениток и сбили два бомбардировщика. Наконец нас, промокших до нитки, облепленных грязью (а меня еще и всего в крови), втащили на борт эсминца, и не успели мы обрадоваться спасению, как немцы открыли по нам артиллерийский огонь с утесов, где мы незадолго перед тем ждали своей очереди, чтобы спуститься к берегу. Но мы не снимались с якоря до тех пор, пока командование не решило, что на взморье и на утесах не осталось больше наших. Отплыли мы около десяти часов утра 12 июня.

Когда мы причалили в Саутгемптоне, меня вынесли с корабля на носилках и доставили в госпиталь, где мне вынули пулю, сделали перевязку и т. д. Ранение неглубокое, и, по всей видимости, обойдется без серьезных последствий. Остается только ждать, пока рана заживет.

Что будет теперь, я не знаю. Поговаривают о том, что Горская дивизия будет сформирована заново. Если это правда, то я желал бы остаться в ее составе. Но у властей предержащих могут иметься другие планы на этот счет.

Шлю сердечный привет тебе и твоей семье.

Гас».


Это было одно письмо. Но в конверт было вложено и другое — на одной страничке, без шапки, без даты.

«Моя милая Лавди!

Я подумал, что у твоего отца может возникнуть желание прочесть мой отчет о событиях; а эта коротенькая записка — лично для тебя. Так чудесно было услышать по телефону твой голос. Я думал о тебе все время, пока ждал своей очереди, чтобы выйти на этот проклятый берег, и был полон решимости выжить во что бы то ни стало. Сегодня у нас здесь такое прекрасное утро, холмы покрыты ковром из цветов, и на речной глади переливается свет солнца. Когда я стану получше ходить, спущусь на берег и попробую половить рыбу. Напиши мне и расскажи все, чем занимаешься.

Любящий тебя.

Гас».


«Дауэр-Хаус,

Роузмаллион,

24 июня 1940 г.

Дорогие мама и папа!

Сегодня в два часа утра Афина родила. Она рожала в Нанчерроу, в своей спальне, роды принимали доктор Уэллс-старший и Лили Крауч, приходящая медсестра из Роузмаллиона. Бедняжки, их подняли с постели посреди ночи; правда, доктор Уэллс сказал, что не пропустил бы это событие ни за что на свете. Сейчас семь вечера, я только что вернулась из Нанчерроу, куда ездила (туда и обратно на велосипеде) смотреть новорожденную. Она громадная и слегка похожа на маленького индейца — личико красное-красное и целая шапка темных прямых волос. Назвали ее Клементина Лавиния Райкрофт. Полковник отправил Руперту в Палестину телеграмму с сообщением о рождении дочери. Афина сама не своя от счастья, вся светится от гордости, будто она одна все это совершила (в каком-то смысле, думаю, так оно и есть), сидит у себя в постели, а девочка лежит рядом в своей отделанной рюшами кроватке. Само собой разумеется, спальня утопает в цветах, а сама роженица благоухает духами, и на ней изумительный пеньюар из белого муслина, расшитый кружевами.

Крестными будем мы с Лавди, но Клементину не станут крестить, пока ее отца не отпустят на побывку домой, чтобы он мог при этом присутствовать. Такое волнующее событие — появление этой новой крохотной жизни. Даже удивительно — с чего такой ажиотаж, ведь мы много месяцев знали наперед, что у нее будет ребенок и когда он родится.

Пока я была в Нанчерроу, доктор Уэллс заглянул опять. Затем, сказал он, чтобы справиться, как все поживают, и проверить состояние матери и ребенка. Полковник открыл бутылку шампанского, и мы обмыли ножки малышки. (Полковника хлебом не корми, а дай откупорить бутылку шампанского. Боюсь, в один прекрасный день ему нечего станет открывать, а пополнить запасы сейчас нет никакой возможности. Надеюсь, он прибережет, по крайней мере, один ящик к тому дню, когда мы будет праздновать победу.) В общем, пока мы потягивали шампанское и веселились, доктор Уэллс открыл настоящую причину своего второго визита — он хотел сообщить нам, что Джереми лежит в госпитале для служащих ВМС поблизости от Ливерпуля. Это известие всех нас взбудоражило и потрясло, и мы недоумевали, почему он не сказал об этом в прошлое свое посещение, но доктор Уэллс объяснил, что в два часа ночи, да еще в самый разгар родов Афины, он счел уместным отложить подобные новости до более подходящего момента. Как это мило, не правда ли? Могу себе представить, каких огромных усилий ему стоило сдержаться и промолчать.

Возвращаюсь к Джереми. Случилось вот что: его эсминец был торпедирован подводной лодкой в Атлантике и затонул; он и еще трое человек уцепились за спасательный плот и целые сутки пробыли в воде с мазутом, пока их не заметили с торгового судна и не подобрали. Страшно даже подумать об этом, правда? В Атлантике вода и летом, должно быть, ледяная. В общем, натерпелся он — и от холода, и от изнеможения, и от ожогов на руке, полученных во время взрыва; поэтому, как только подобравшее их судно прибыло в Ливерпуль, его в спешном порядке доставили в госпиталь для служащих ВМС, где он и находится до сих пор. Миссис Уэллс отправилась на поезде в Ливерпуль выхаживать его. Когда его выпишут, ему предоставят отпуск по болезни, так что надеюсь, в скором времени мы его увидим. Разве не удивительно — разве даже не чудо! — что его заметили и спасли? Не знаю, как люди умудряются выжить в таких обстоятельствах — видимо, это им удается только потому, что альтернатива немыслима.

Страх перед вражеским вторжением охватил всю страну, и мы жертвуем наши алюминиевые миски и кастрюли женской добровольческой службе, их переплавят и пустят в производство истребителей — «спитфайров» и «харрикейнов». Придется ехать в Пензанс и накупить целую кучу ужасной эмалированной посуды, которая обивается и в ней все пригорает. Но что поделаешь! Войска местной обороны называются теперь куда звучнее — «ополчение», и население в него вступает. Полковник Кэри-Льюис снова надел военную форму и благодаря своему опыту в Первой мировой назначен командиром роузмаллионского отряда. Ополченцам уже выдали форму и оружие, и они проходят строевую подготовку; в здании мэрии расположился их штаб; у них и телефон есть, и доски объявлений, и т. д.

А еще вскоре после Дюнкерка умолкли все церковные колокола, и теперь мы их услышим, только когда ударят в набат при высадке немцев. Старик священник в одном окраинном приходе ничего обэтом не слышал, а если и слышал, то забыл, и устроил колокольным звоном переполох; местный полисмен живо арестовал его, А еще одного беднягу оштрафовали на 25 фунтов за распространение слухов. Он сидел в местном пабе и говорил всем, будто десант из двадцати немецких парашютистов, переодетых монахинями, высадился в полях Бодмин-Мура. По словам судьи, болтун счастливо отделался, что не угодил в тюрьму за разговоры, способствующие возникновению паники.

Кроме того, убрали дорожные указатели по всему Корнуоллу, так что можно только посочувствовать тем, кто окажется на распутье в каком-нибудь глухом месте, не зная, куда идти, Бидди считает, что это не самая удачная идея: власти, мол. воображают, что колонна немецких танков, двигаясь на Пензанс, свернет по ошибке не налево, а направо и заедет Бог весть куда.

Шутки шутками, а мы и вправду живем как на вулкане. Пару недель назад бомбили Фалмут, каждый вечер мы слушаем сообщения о воздушных боях над графством Кент и над Ла-Маншем и только диву даемся, как лихо наши летчики разделываются с немецкими бомбардировщиками. Среди них и Эдвард Кэри-Льюис. В газетах печатаются фотографии молодых пилотов, посиживающих на солнышке в плетеных креслах и шезлонгах, но при полной экипировке и только ждущих сигнала, чтобы подняться в воздух на своих истребителях навстречу очередной эскадрилье немецких бомбардировщиков. Это напоминает историю Давида и Голиафа! Нормандские острова, разумеется, уже заняты немцами, флаг Соединенного королевства спущен, и повсюду развеваются флаги со свастикой. Хорошо хоть, что обошлось без боев и кровопролития. Не было сделано ни одного выстрела, и немцы вели себя довольно дисциплинированно и культурно, а единственным, кто оказал им сопротивление, был пьяный ирландец, съездивший по морде немецкому солдату.

Мы все живы-здоровы. Бидди сегодня работала в женской добровольческой службе на сборе алюминиевой посуды, а Филлис как раз закончила покраску мансарды для Анны. Завтра придет рабочий стелить там ковер. Ковер будет синий, со скромненьким рисунком и размером во всю комнату, вплотную к стенам. Смотреться будет, я думаю, очень мило.

Филлис так счастлива здесь, а Анна просто цветет. Это славное дитя, спит помногу, и хлопот с ней никаких. Филлис — мать нежная и любящая, но распускаться ей не дает, держит в строгости. Сирил находится где-то в Средиземном море, по-моему, на Мальте, хотя это военная тайна, и нам болтать запрещено. Его посылали на учебу, и теперь он — квалифицированный «механик машинного отделения». Что это значит, один Бог ведает. Видимо, это должность на одну ступеньку повыше простого кочегара. Зато ему присвоили звание старшего матроса, и он теперь щеголяет в форме из бумажной фланели с начесом и в бескозырке. Он прислал Филлис свое фото, чтобы мы могли полюбоваться им. Он очень загорел и выглядит отлично. Самое смешное, что мы с ним никогда лично не встречались, хотя я слышу о нем, кажется, сто лет. Красавцем его вообще не назовешь, но Филлис от фото в восторге и говорит, что он «страшно похорошел».

Надеюсь, у вас все благополучно. Боюсь, письмо мое слишком растянулось, но мы переживаем такие необычайные времена, что мне хочется обо всем вам написать.

Целую вас обоих и Джесс,

Джудит».


Как и в любом приличном жилище, построенном в девятнадцатом веке, в Дауэр-Хаусе имелся ряд надворных построек, скучившихся позади дома: старый каретный сарай, сарай для инструментов, теплица, хранилище для угля и дров, расположенная снаружи уборная для прислуги и прачечная. Последняя была оборудована традиционным баком для кипячения белья и отжимным катком. В былые времена стирка была трудоемким процессом: сначала необходимо было привезти на тележке воды и разжечь огонь в топке. Гладили на кухонном столе, покрыв его шерстяными одеялами и старыми простынями, утюги нужно было нагревать на плите.

Когда в доме обосновались Боскавены, Лавиния, дабы облегчить жизнь Изобель, предприняла ряд смелых мер по модернизации дома. Каретный сарай превратился в гараж. В коротком коридоре, ведущем из судомойни, был сделан новый туалет, а «уборная для прислуги» отошла садовнику, буде ему приспичит во время прополки овощных грядок. Прачечная была переоборудована в сарай для хранения яблок, картошки и яиц. Сняли мойку в судомойне, огромную, как лошадиная кормушка, к тому же, такую низкую, что впору было спину сломать, вместо нее поставили пару глубоких глиняных раковин, а между ними приладили пресс для отжимания белья. Наконец, старые утюги были выброшены на помойку, а Изобель вручили новый — электрический.

Она была точно на седьмом небе.

Филлис Эдди спустя многие годы тоже испытывала нечто подобное. После угнетающих условий жизни в маленьком домике в Пендине и битком набитом крошечном шахтерском коттедже ее матери бытовые удобства Дауэр-Хауса показались Филлис верхом роскоши. Она не могла без счастливого трепета видеть, как из крана в раковину или ванну льется горячая вода, а мытье посуды и стирка, которые были ее вечной, бессрочной каторгой, стали теперь почти удовольствием, настолько быстро и легко, играючи она с ними управлялась. Здешняя ванная немногим уступала ванной в Ривервью — махровые белые полотенца на горячей трубе, веселенькие бумажные занавески, колыхающиеся на ветру, и тот же восхитительный, запавший в память аромат лавандового мыла «Ярдли».

Что касается тяжелого понедельника — дня стирки, то теперь Филлис ждала его едва ли не с нетерпением. Вещички Анны она стирала каждый день и развешивала сушиться на веревке. Простыни и банные полотенца по-прежнему отдавали в прачечную, но в доме как-никак проживало четыре человека, и остальное постельное и столовое белье, не говоря уже о блузках, нижнем белье, бумажных платьях, рабочих халатах, юбках, брюках, чулках и носках, стиралось дома, так что каждый раз к понедельнику две большие бельевые корзины были полны доверху.

Обычно Филлис и Джудит занимались стиркой вместе, а Анна тем временем, сидя на полу судомойни, играла с бельевыми прищепками. Над белыми вещами Филлис орудовала со стиральной доской и большим куском мыла «Санлайт». Когда она решала, что какая-нибудь наволочка или вещица из одежды готова, то пропускала ее через отжимный пресс во вторую мойку, где Джудит полоскала ее в чистой воде. Работая вдвоем, они, как правило, управлялись со всем делом меньше чем за час. В хорошую погоду белье выносили сушиться на лужайке, в дождь вешали на перекладины кухонного шкива и поднимали под потолок сушиться над теплой плитой.

Сегодня дождя не было. Небо было затянуто мглой, погода стояла теплая, но сухая. Резкий западный ветер гнал в вышине облака, и они то и дело расходились, открывая синие прогалины и жаркое солнце.

Хотя задняя дверь, подпертая колышком, стояла открытой настежь, воздух в судомойне был сырым от пара, пахло мылом и чистым влажным бельем. Наконец последний предмет — детский передничек Анны — был выполоскан, отжат и брошен в уже полную плетеную корзину.

— Ну, вот и все, теперь до следующего понедельника, — удовлетворенно объявила Филлис, вытащила затычку и, следя за тем, как мыльная вода с клокотанием убегает в трубу, тыльной стороной ладони отвела волосы с влажного лба. — А жарковато тут, я порядком взмокла.

— Я тоже. Пойдем-ка на воздух. — Джудит нагнулась и подняла одну из тяжелых корзин, оперев ее на бедро. — А ты, Анна, неси прищепки. — И вышла через открытую дверь во двор. Западный ветер обдал ей щеки и прошел сквозь тонкую, чуть влаж-новатую хлопчатобумажную юбку.

Лужайка, на которой сушили белье, занимала пространство между гаражом и задней дверью. В траве пестрели маргаритки, низкая живая изгородь из эскалонии, густо покрытая клейкими розовыми цветочками, отделяла лужайку от гравиевой подъездной дороги. Вдвоем, нагибаясь и опять поднимаясь на цыпочки, они развесили белье, закрепив прищепками. Ветер раздувал наволочки и трепал рукава рубашек.

— Теперь и в Нанчерроу заведутся пеленки, — заметила Филлис, прищипывая кухонное полотенце. — Кто будет с ними возиться, как ты думаешь?

— Мэри Милливей, кто же еще.

— Не хотела бы я быть на ее месте. Люблю детей, но нянькой работать ни за что бы не согласилась.

— Я бы тоже. Если бы мне пришлось пойти в прислуги, я бы лучше стала прачкой.

— У тебя с головой непорядок.

— Ничуть нет. Развешивать белье куда приятней, чем выносить ночной горшок за каким-нибудь старым хрычом.

— При чем тут ночные горшки? По мне, лучше всего быть камеристкой при какой-нибудь знатной даме. Укладывать волосы и быть в курсе всех светских скандалов и сплетен.

— Ага, а еще терпеть хозяйкины капризы и не ложиться до трех ночи, дожидаясь, пока она не вернется с бала. По-моему, это…

— К нам кто-то едет.

Джудит прислушалась. Действительно, это была машина. Они замолкли, с умеренным любопытством поглядывая в сторону дороги, хотя были абсолютно уверены, что водитель — кто бы он ни был — проедет мимо. Однако автомобиль замедлил ход и свернул к ним в ворота. Шины зашуршали по гравию, и автомобиль остановился у передней двери.

— Слушай, а к тебе гости, — без всякой надобности прокомментировала Филлис.

— Да, — отозвалась Джудит.

— Ты знаешь, кто это?

— Да.

— И кто же?

Джудит побросала в корзину прищепки, которые держала в руках, и кинула нижнюю юбку Бидди Филлис. Чувствуя, как ее губы растягиваются и лицо расползается в дурацкой улыбке, она сказала:

— Это Джереми Уэллс.

И пошла его встречать.

Джереми Уэллс.

Вешая юбку, Филлис украдкой выглядывала поверх бельевой веревки, стараясь, чтобы гость не заметил ее чересчур любопытных взглядов. Трудно было сдержаться — так давно она хотела увидеть достославного Джереми Уэллса своими глазами. Молодого доктора, которого Джудит повстречала тогда в поезде, возвращаясь из Плимута; ей было всего четырнадцать, но он ей понравился, понравился как мужчина. В этом не было никаких сомнений. А потом — ну надо же! — она увидела его опять, у Кэри-Льюисов в Нанчерроу. Филлис, узнав об этом необычайном совпадении, тут же решила: это — судьба, все предначертано свыше, это будет одна из тех любовных историй, которым уготован счастливый конец.

Естественно, Джудит делала вид, что ничего такого нет и в помине. «Что за чепуха!» — восклицала она, когда Филлис намекала на молодого доктора. Но Джудит с гордостью восприняла известие о том, что он поступил на флот, и была в ужасе, когда узнала, что его корабль подорвали и он Бог знает сколько времени провел в морских волнах. Филлис не могла для себя решить, какая участь страшнее — сгореть на объятом огнем корабле или броситься в темную, глубокую, холодную пучину. Ни она, ни Сирил не умели плавать. Но, что бы там ни было, Джереми спасли, и вот наконец он здесь, с виду в полном порядке и в добром здравии. Жалко только, что не в форме. Вот бы увидеть его в форме! На нем были только старые фланелевые брюки и голубая хлопковая рубашка, но Джудит, казалось, это безразлично — она дала ему крепко обнять себя и поцеловать в щеку, и теперь они стояли вдвоем и оживленно говорили, улыбаясь во весь рот.

Филлис могла бы таращиться на них до бесконечности, но Джудит вдруг вспомнила о ее существовании и, повернув к ней сияющее лицо, позвала, чтобы познакомить с гостем. Филлис ни с того ни с сего сильно заробела, но все-таки с готовностью оставила белье, подхватила Анну на руки и, пройдя по лужайке, вышла через проход в эскалонии на похрустывающий под ногами гравий. Жалко, что гость застал ее в таком неопрятном виде, в мокром переднике.

— Джереми, это Филлис Эдди. Она работала у нас в Ривервью. А теперь живет с нами здесь. Ее муж тоже служит на флоте.

— Правда? Кем?

— Он — механик машинного отделения, — гордо объявила Филлис. — Произведен в старшие матросы.

— Замечательно, рад за него. Должно быть, он это заслужил. В каких он местах?

— Где-то в Средиземном море.

— Счастливчик. Вечное солнце. А эта крошка кто такая?

— Это моя Анна. Но она вам не улыбнется, слишком стесняется.

— Джереми направляется в Нанчерроу, Филлис, — вмешалась Джудит. — Собирается пробыть там пару дней…

— Чудесно, — отозвалась Филлис. Он не был писаным красавцем, к тому же, на нем были очки, но такой приятной улыбки она не видела ни у одного мужчины, и зубы у него были красивые, белые. Трудно было поверить, что этот здоровяк, когда подорвали его корабль, чуть не погиб, обгорел, а потом едва не утонул.

— Меня ждут только к обеду, — сообщил он. — Я не мог проехать через Роузмаллион и не заглянуть к вам, хотелось увидеть старый дом, посмотреть, как вы в нем устроились.

Филлис довольно улыбнулась про себя. Еще только половина одиннадцатого. В его распоряжении целых два часа. Джереми и Джудит смогут всласть наговориться с глазу на глаз. Она пересадила Анну с руки на руку.

— Джудит, чего же мы не предложим доктору Уэллсу войти в дом, или, может, вы сядете на веранде? Я закончу с бельем, а потом принесу вам кофе.

Приятно было сказать это. Словно возвратились старые добрые времена, когда она работала у матери Джудит и миссис Данбар принимала гостей. Джереми Уэллс был их гостем. Чуть ли не самым первым. Что там кофе — пустяк: Филлис готова была сделать что угодно, лишь бы помочь двум любящим сердцам обрести друг друга.

Им было о чем поговорить: последние новости, вести от общих друзей… Они не виделись одиннадцать месяцев — с того самого августовского дня, который начался для Джудит так счастливо, а кончился внезапным, поспешным бегством из Нанчерроу. Она вспомнила, как попрощалась со всеми, пока они еще сидели за обеденным столом. «Увидимся», — пообещала она всем, но Джереми так больше и не видела.

Вплоть до этой минуты. А Джереми изменился, думала она, украдкой приглядываясь к нему. Десять месяцев войны и жизни в море не прошли для него даром — лицо затвердело, на нем появились морщинки, никогда не виденные его прежде, и улыбался он уже меньше, и чарующая его улыбка стала сдержаннее. Впрочем, он для нее всегда, с самого начала их знакомства, был взрослым мужчиной, серьезным человеком, так что она не могла горевать об уходе его молодости.

Они поговорили об Афине с Рупертом и о малышке Клементине.

— Она родилась крупная, — рассказывала Джудит, — почти девять фунтов, а из себя — вылитая маленькая Миннегага[10].

—Горю желанием познакомиться с ней.

— Мы все ожидали, что Афина сразу же передаст ребенка на руки Мэри Милливей, но она оказалась такой заботливой матерью — часами лежит с Клементиной на кровати и воркует. Так умильно! Точно с любимым щеночком. А Лавди сделалась настоящей дружинницей «Земледельческой армии»[11]… нет, не официально, понятно, — эту отвратительную униформу ей носить не нужно… но она пашет как каторжная да еще держит несметное количество кур. Она и нас яйцами снабжает. А мистер Неттлбед, помимо того что отвечает за противовоздушную оборону, взял на себя огород, но по-прежнему принимает величественный вид, когда подает на стол. Ты будешь от всего этого в восторге. Все по-другому, и вместе с тем, как ни странно, все как всегда.

Потом Джереми спросил, как поживают Уоррены в Порткеррисе и Хетер, подруга Джудит, и она была очень тронута его интересом к ним, поскольку он знал Уорренов только понаслышке.

— У них все прекрасно. Джо Уоррен, слава Богу, вернулся из Дюнкерка. Он приезжал домой на побывку, а потом опять уехал. Но где он служит, я толком не знаю. Как-то раз мы с Бидди ездили в Порткеррис и пили с ними чай, тогда-то все про них и узнали. Хетер делает головокружительную карьеру, она работает на министерство иностранных дел, неизвестно даже где, так у них там все засекречено. А о ее молодом человеке, Чарли Лэньоне, до сих пор ни слуху ки духу. Он тоже был в Дюнкерке, и Уорренам остается только надеяться на то, что он взят в плен. — От Чарли Лэньона ее мысли перешли к Гасу. — А Гас Каллендер, ты знаешь, что он спасся, ушел у немцев из-под самого носа в Сен-Валери?

— Отец говорил мне. Настоящее чудо.

— Надо было видеть лицо Лавди, когда она прибежала к нам с этой вестью. Она была так несчастна, так горевала о нем, и вдруг ее охватила какая-то сверхъестественная уверенность в том, что он жив (она мне сама рассказала), чуть ли не голос его услышала. Это на нее нашло на обратном пути из Лиджи, и она понеслась что есть мочи в Нанчерроу, и через пять минут после того, как она вошла в дом, зазвонил телефон, и это был Гас. Звонил из госпиталя в Саутгемптоне. Так что, может быть, это и впрямь была «телепатия».

— Когда два человека так сильно любят друг друга, я считаю, телепатия очень даже возможна. К тому же, Лавди — уроженка Корнуолла, у нее настоящие кельтские корни. Если уж кто-то и одарен ясновидением, так это она.

Они перестали говорить о Кэри-Льюисах, с которыми Джереми самому предстояло встретиться буквально через час. Вместо этого Джудит поведала ему трагические обстоятельства гибели Неда Сомервиля, коснулась и Боба с Бидди.

— Она уехала из Девона и теперь живет здесь, с нами. Ты об этом знал?

— Да, и надеялся, что смогу с ней познакомиться.

— Она с утра уехала в Пензанс — договорилась, чтобы ее подвезли на машине. Решила прическу сделать. Не знаю, когда она вернется. Но как замечательно все получилось! Я и говорю мистеру Бейнсу — как будто нарочно так было задумано.

— И насчет Филлис тоже?

— Насчет Филлис прежде всего. Она прелесть. И от дома просто без ума, тут она буквально расцвела. Мы выделили комнату для Анны, чтобы когда Сирил (это муж Филлис) получит отпуск, он мог тоже приехать и побыть с семьей, Я проведу тебя по всему дому, перед тем как тебе ехать. До сих пор не верится, что это — мой собственный дом. Да, я часто мечтала о том, что у меня будет свой дом… Очень скромные мечты всего лишь о каком-нибудь маленьком каменном коттедже с пальмой. О своем гнезде, где я могла бы обжиться, куда всегда можно было бы вернуться. И вот теперь это — мое. Целиком мое. Иногда я просыпаюсь по ночам с мыслью, что все это мне только снится.

— Итак, теперь ты будешь жить здесь…

— В конечном счете — да, всю жизнь. Но сейчас я должна сделать что-то для победы. Вступить в женскую вспомогательную службу ВМС или еще куда-нибудь…

Джереми улыбнулся, но не стал останавливаться на этой теме. Вместо этого он справился о ее родных в Сингапуре, и она сообщила ему последние новости из их жизни. Потом явилась Филлис с кофе на подносе. Она наклонилась и поставила его на табуретку между ними, и Джудит увидела, что она достала для них лучший столовый фарфор тети Лавинии, кроме того, на подносе стояла тарелка с песочным печеньем. Свежесмолотый кофе распространял соблазнительный аромат.

Тени былого, тени Ривервью…

— Здесь только две чашки, Филлис. Ты разве не будешь с нами?

— Нет, у меня дела на кухне, а у вас и так найдется, о чем поговорить. Я положила сахар, доктор Уэллс. Или, может быть, вы пьете без сахара?

—Нет-нет, с сахаром. Вы очень любезны. Большое спасибо.

С понимающей и чуть насмешливой улыбкой Филлис ушла. Надеясь, что Джереми ничего не заметил, Джудит разлила кофе и подала ему чашку. Потом сказала:

— Мы обо всех поговорили, кроме тебя. Твой корабль подорвали и… — Увидев, как изменилось выражение его лица, она быстро добавила: — Но, может, ты не хочешь говорить об этом…

— Не очень.

— Если не хочешь рассказывать — не надо.

— Особенно не о чем говорить.

— Твой корабль потонул?

— Да. Он тонул медленно. Я вцепился в этот проклятый спасательный плот и смотрел, как корабль идет ко дну. Сначала корма, а в конце концов и нос исчезли под водой. Потом возникла огромная воронка. А после — ничего, только море, покрытое мазутной пленкой и обломками.

— Сколько человек из экипажа погибло?

— Около половины. Погиб артиллерийский специалист и помощник капитана. Самого капитана подобрали, он все еще в госпитале.

— Твой отец сказал, что ты получил ожоги.

— Да, на плече, на спине и на левом предплечье. Не очень сильные. Обошлось без пересадки кожи. Заживает потихоньку.

— И что теперь?

— Это уж как решат в адмиралтействе.

— Другой корабль?

— Очень надеюсь.

— Опять Атлантика?

— Более чем вероятно. Конвоирование судов. Снова в бой.

— И мы в нем победим?

— У нас нет выбора. Мы должны отстоять торговые пути в Америку, чтобы в страну продолжали поступать продовольствие и оружие. Подводные лодки рыщут повсюду, точно голодные акулы. А конвои движется со скоростью самого медленного корабля, и мы по-прежнему теряем слишком много торговых судов.

— Неужели ты не боишься, Джереми? Не боишься возвращаться туда?

— Боюсь, конечно. Но привыкаешь делать вид, что тебе не страшно. И остальные точно так же. Армейский распорядок дня и дисциплина очень помогают избавляться от ненужных мыслей. Впредь, по крайней мере, я знаю, чего ожидать.

Все это было слишком безотрадно. Джудит вздохнула.

— Столько битв. Битва за Францию. А теперь вот битва за Британию… — Она не стала продолжать, она знала, что сейчас скажет Джереми.

— И Эдвард — в самом пекле.

— Да, я знаю.

— Ты не получала известий от него?

— Я знаю только то, что знают о нем родные.

— Разве он не пишет тебе?

— Нет, — покачала она головой.

— Что у вас произошло?

— Ничего.

— Неправда.

— Честно. — Джудит посмотрела на него. — Ничего. Она совсем не умела врать.

— Ты его любишь.

— Его все любят. Таким уж он, видно, уродился, что люди к нему тянутся.

— Я не это имел в виду.

Она опустила глаза. В саду ветер шелестел в ветвях, в небе с криками кружила пара чаек. Джудит молчала, и он заговорил снова.

— Я знаю. Я понял в то, последнее воскресенье, когда все вы сидели в саду в Нанчерроу, перед обедом. А мы с Эдвардом принесли напитки, и когда ты подняла глаза и увидела его, то твое лицо так просияло, как будто включили электрическую лампочку. Он подошел, заговорил с тобой, и вокруг вас двоих словно бы сомкнулось какое-то волшебное, светящееся кольцо, отделившее вас от всех остальных.

Напоминание об этом было для нее почти невыносимо.

— Может быть, тебе просто показалось…

— После обеда вы вдвоем пошли проведать миссис Боскавен. Потом Эдвард один явился на пляж, а тебя мы больше не видели, ты уехала. Покинула Нанчерроу. Что-то случилось, да?

Отпираться было бесполезно.

—Да. Случилось. Случилось… и я думала, что его чувства ко мне так же глубоки, как мои к нему. Мне кажется, я всегда его любила, Джереми, с первой встречи. Но ведь и в самом деле, возможно ли устоять перед человеком, который превращает самое банальное дело в праздник? А он всегда обладал этим необыкновенным даром, даже когда был еще школьником. — Она повернулась к Джереми с улыбкой. С грустной улыбкой… но Джереми немедленно улыбнулся ей в ответ — в своей всегдашней ободряющей манере. — Кому-кому, а тебе об этом говорить не надо.

— Да.

— Я воображала, что он тоже любит меня. Естественно, я ошибалась.

— Ты ему безумно нравилась.

— Не настолько, однако, чтобы ему захотелось взять на себя серьезные обязательства.

— Он слишком молод для серьезных обязательств.

— Так он мне и сказал.

— И ты отступилась.

— Я зашла слишком далеко и чересчур много наговорила. Я должна была отступиться.

— И покинуть Нанчерроу?

— Я не могла остаться. В одном доме с ним, с его семьей. Видеть его каждый день. Ты меня понимаешь?

— Я могу понять конец любви. Но не конец дружбы.

— Не знаю, не знаю. Может быть, это легко для Афины, но у Афины такой опыт, я ей не чета.

— Ты все еще влюблена в Эдварда?

— Я стараюсь себя перебороть. Но никогда, наверно, не разлюбишь человека, который был твоей первой любовью.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать…

— Такая молоденькая.

— Со мной все будет в порядке.

— Ты волнуешься за него?

— Все время. Подсознательно. Тляжу в газетах на снимки воздушных боев и «спитфайров» и, хотя думаю об Эдварде, не могу связать его со всем этим. Наверно, он не только других околдовывает, но и сам заколдован. В одном мы можем быть уверены на все сто процентов: что бы он ни делал, он от всего получает удовольствие.

Джереми понимающе улыбнулся:

— Да, я знаю, и прости меня за мою назойливость. У меня не было мысли лезть в твою личную жизнь. Просто я отлично знаю Эдварда… его хорошие стороны и его недостатки… и я волновался. Боялся, как бы он не причинил тебе боли.

— Все это в прошлом. Я уже могу говорить об этом.

— Вот и славно. — Он уже допил кофе. Поставил чашку н взглянул на часы. — Ну, если ты собираешься показать мне свои владения, то, пожалуй, можно приступить, а то скоро мне пора будет откланиваться.

Они поднялись, вошли в дом, и в атмосфере покоя и умиротворенности, которая царила в старых комнатах, рассеялись последние остатки сковывавшей их неловкости, сменившись хозяйской гордостью со стороны Джудит и безграничным энтузиазмом со стороны ее гостя. Он, разумеется, бывал в доме не раз при жизни тети Лавинии, но проникнуть дальше гостиной и столовой ему еще не случалось. Сегодня же они предприняли последовательный осмотр всего дома, начав с верха, с новой детской в мансарде, и закончив кухней.

— Диана и полковник подарили мне всю мебель и все, что им было ненужно, так что и покупать ничего не пришлось. Конечно, обои выцвели, и занавески износились, но мне всегда так было больше по душе. Даже проплешины на коврах. Так все выглядит приветливо и знакомо, точно морщины на милом лице. Есть, понятно, пустые места — там, где находились вещи, которые забрали в Нанчерроу, но я без них прекрасно проживу. А кухня оборудована превосходно…

— Как вы греете воду? — Его практичность была приятна Джудит.

— На плите. Это чрезвычайно удобно, правда, нужно заправлять топку дважды в день. Единственное, чего мне не хватает, так это приличного холодильника, но пока не было времени этим заняться, а в магазине в Пензансе ничего нет, придется, видимо, ехать в Плимут. Мистер Бейнс еще поговаривает об устройстве второй ванной, но, честно говоря, в этом нет особой необходимости. Лучше было бы провести центральное отопление, как в Нанчерроу, но с этим, боюсь, придется подождать до конца войны…

— Для центрального отопления понадобится еще один паровой котел.

— Его можно установить за судомойней…

Джудит показала ему место, которое имела в виду, и еще пять приятных минут прошли в обсуждении этого вопроса и трудностей, связанных с проводкой труб через старые, толстые каменные стены. А затем к ним присоединились Филлис с Анной — они собирали горох к обеду, — и, еще поговорив о том о сем, Джереми опять взглянул на часы и сказал, что теперь ему действительно пора.

Джудит пошла проводить его до машины.

— Сколько ты пробудешь в Нанчерроу?

— Пару дней.

— Мы еще увидимся? — спросила она.

— Ну конечно. Знаешь что, приходи-ка ты сегодня ближе к вечеру, прогуляемся вместе в бухточку. Возьмем с собой всех желающих. Можно искупаться.

Это была заманчивая идея. Джудит так давно не была в бухточке.

— Ладно. Я на велосипеде приеду.

— И купальник захвати.

— Ага.

— Тогда, значит, около трех?

— Идет. А если у них окажутся другие планы и потребуется твое участие, тогда просто позвони мне.

— Хорошо.

Он сел в машину, она стояла и смотрела, как он уезжает. А потом вернулась на кухню, села за стол и стала помогать Филлис и Анне лущить горох.

Гортензии по сторонам длинной подъездной аллеи Нанчерроу были в самом цвету, и в рассеянном солнечном свете, просачивающемся сквозь ветви высоких деревьев, Джудит казалось, будто она катит на велосипеде по дну лазурной реки. Перед выездом она переоделась в шорты и старую рубашку. В корзинке велосипеда лежали полосатое пляжное полотенце, купальник, толстый свитер и пакетик хрустящего имбирного печенья — перекусить после купанья. Ей невтерпеж было окунуться, и она надеялась, что Лавди, а может быть, и Афина составят им с Джереми компанию.

Она выехала из коридора деревьев, и шины зашуршали по гравию. Слабый утренний туман уже разошелся, но по-прежнему дул мягкий западный ветерок. Окна Нанчерроу отсвечивали на солнце, куры Лавди, запертые в своем проволочном загоне сбоку дома, громко квохтали.

Поблизости не видно было ни души, но парадная дверь была распахнута. Джудит прислонила велосипед к стене дома, взяла купальные принадлежности, свитер и только повернулась, чтобы отправиться на поиски людей, как чуть не вскрикнула от неожиданности: перед ней стоял Джереми — вырос как из-под земли.

— Ах ты негодник! До смерти напугал! Как это ты так незаметно подкрался?

Он взял ее за обе руки повыше локтей и держал крепко, как будто боялся, что она вырвется и убежит.

— Не надо тебе входить, — сказал он.

Лицо у него было напряженное и, несмотря на загар, очень бледное, на щеке под скулой билась жилка. Джудит ошалело уставилась на него.

— Почему?

— Полчаса назад позвонили… Эдвард погиб.

Хорошо, что он держал ее, потому что колени у нее задрожали и на миг ее охватило ужасное смятение — ей показалось, будто она разучилась дышать и вот-вот задохнется. Эдвард мертв. Она замотала головой в яростном неприятии.

— Нет! Только не он… Джереми, только не Эдвард!

— Звонил командир его подразделения. Он говорил с полковником.

Эдвард.

То, чего все они так долго боялись, смутно, в глубине души с ужасом ожидали, — в конце концов случилось, грянуло как гром. Она посмотрела Джереми в лицо — в его глазах, за стеклами очков, без которых почти невозможно было его представить, блестели слезы. «Какое горе для всех нас, — подумала она. — Все мы, каждый по-своему, любили Эдварда. Для каждого из нас и для каждого, кто его знал, это будет огромной утратой».

— Как это произошло? — потребовала она. — Где все это было?

— Над Дувром, в «Адском углу»[12]. По судам в порту был совершен мощный удар с воздуха. «Штуки», пикирующие бомбардировщики, и истребители «мессершмитты». Массированная, интенсивная бомбежка. Наши истребители врезались во вражеские ряды. Они уничтожили двенадцать немецких самолетов, но потеряли три собственных машины. Одной из них был «спитфайр» Эдварда…

Не может быть, чтобы не было никакой надежды. Потрясение внутренне опустошило Джудит, выжало из нее все силы, но теперь ее вдруг охватила бессмысленная ярость.

— Но откуда они знают?! С чего они взяли, что он мертв? Откуда такая уверенность?

— Летчик с другого «спитфайра» изложил все в своем докладе после выполнения задания. Он видел собственными глазами. Прямое попадание. Столб черного дыма. Самолет стал стремительно падать и штопором вошел в море. А потом — взрыв. Никто не катапультировался, никто не выбросился с парашютом… Никто не мог остаться в живых.

Она безмолвно выслушала эти страшные слова, и последняя надежда умерла навсегда. А потом он шагнул вперед и обнял ее. Она выронила на землю свернутые в узел полотенце со свитером, обвила руками его талию, прижалась щекой к его плечу, к пахнущей чистотой рубашке, к его теплому телу; так они и стояли, утешая друг друга. Она думала о родных Эдварда, которые находились сейчас где-то здесь, в доме. Любимцы фортуны Кэри-Льюисы, сраженные безутешным горем. Война добралась и до них, вторглась в красивый, счастливый, солнечный дом. Диана и полковник, Афина и Лавди. Как удастся им смириться с ужасом этой потери? Об этом лучше было не думать. Ясно одно: ей, Джудит, нет места в их семейной скорби. Да, когда-то она ощущала себя одной из Кэри-Льюисов; когда-нибудь, наверно, так будет снова; но сейчас, в этот момент, она была в Нанчерроу чужой, посторонней.

Она отстранилась от Джереми, осторожно высвободившись из его объятий, и заговорила:

— Нам нельзя здесь находиться, ни тебе, ни мне. Нельзя оставаться. Мы должны уйти, немедленно. Оставить их.

Сбивчивый, торопливый лепет… но он понял смысл ее слов.

— Иди, если хочешь. Да, тебе лучше уйти. Домой, к Филлис. А я должен остаться. Всего на пару дней. Полковник, наверно, переживает за Диану. Ты же знаешь, как он о ней всегда печется… Так что лучше, если я буду рядом. Может, ему потребуется моя помощь. Пусть даже всего несколько слов в утешение.

— Правильно, еще один мужчина в доме. На месте полковника я бы хотела, чтобы ты остался. О, Джереми, как бы я хотела быть такой, как ты! Сильной. Ты так много можешь дать им в эту минуту, а я… я чувствую, что мне совсем нечем им помочь. Я просто хочу сбежать. Вернуться домой, к себе. Ужасно, правда?

Он улыбнулся.

— Тут нет ничего ужасного. Если хочешь, я тебя довезу.

— У меня велосипед.

— Езжай осторожно, пожалуйста.

Он нагнулся, поднял ее полотенце и свитер, стряхнул с них пыль и песчинки и положил в корзину велосипеда. Потом взял велосипед за руль и подвел к ней.

— Ну, в путь.

Она все еще медлила.

— Скажи Диане, что я еще приду. Передай мои соболезнования. Объясни ей все.

— Непременно.

— Не уезжай, не попрощавшись со мной.

— Хорошо. Когда-нибудь мы еще сходим в бухточку. Почему-то от этих слов слезы навернулись ей на глаза.

— Ох, Джереми, почему это случилось именно с Эдвардом!

— Не спрашивай меня. Откуда мне знать?

Больше она ничего не сказала. Села на велосипед и медленно покатила прочь. Он провожал ее глазами, пока она не свернула на изгибе аллеи и не скрылась за деревьями.

Почему это случилось именно с Эдвардом?

Через минуту-другую он повернулся и, поднявшись по ступенькам, зашел в дом.

Джудит плохо запомнила свое возвращение из Нанчерроу в Дауэр-Хаус. Ее ноги словно сами по себе нажимали на педали, работая механически, точно поршни. Она ни о чем особенно не думала. Ее мозг онемел, словно рука или нога от сильнейшего удара. Чуть позже начнется боль, потом она станет нестерпимой. Но пока у Джудит была только одна мысль — скорее добраться до дому, будто она была раненым зверем, спешащим укрыться в своем убежище, логове, норе, берлоге…

Добравшись наконец до ворот Нанчерроу, она снова выехала из аллеи на простор, на солнце, и понеслась под гору в глубокую долину, на дне которой был расположен Роузмаллион. Внизу свернула в деревню и поехала по дороге мимо речки. Какая-то женщина, развешивавшая белье, окликнула ее по имени. «Эй! С хорошей погодой!» Джудит едва ее расслышала и даже не повернула головы.

Поднимаясь по крутому склону, она крутила педали до тех пор, пока окончательно не выбилась из сил, тогда слезла с велосипеда и остаток пути шла пешком. У ворот Дауэр-Хауса ей пришлось на минутку остановиться, чтобы перевести дух, затем она продолжила путь и потащила велосипед по усыпанной галькой подъездной дороге. У двери она бросила его наземь, так и оставив лежать с выкрученным, как сломанная шея, рулем и все еще медленно вращающимся передним колесом.

Дремлющий в послеполуденном свете дом ждал ее. Она приложила ладони к старому камню крыльца; гревшийся на солнце все утро, он был еще теплым. Как человек, подумала она. Живое существо с дыханием и пульсом.

Минуту спустя Джудит вошла в холл, тут царила тишина, только медленно тикали высокие с маятником часы, стоявшие на полу из плитняка. Она замерла и прислушалась.

— Бидди! — позвала она. — Бидди!

Ни звука в ответ. Понятно, Бидди еще не вернулась.

— Филлис!

Однако Филлис тоже не откликалась.

Джудит прошла в конец холла и открыла застекленную дверь, ведущую на веранду. За верандой раскинулся сад, там она и увидела Филлис, сидящую на траве, на расстеленном пледе, тут же были Мораг и Анна со своими игрушками: резиновым мячом, который купила ей Джудит, и оловянным кукольным чайным сервизом, который Бидди откопала, разбирая хлам в мансарде,

Джудит прошла через веранду и вышла на лужайку. Мораг, заслышав ее шаги, села и негромко гавкнула. Филлис обернулась, чтобы посмотреть, кого — или что — заметила собака.

— Джудит! Мы не ждали тебя так скоро. Ты что, не пошла купаться?

— Нет.

Подойдя, Джудит опустилась на плед рядом с Филлис. От лежащей на солнце плотной шотландки исходило приятное тепло, как от толстого свитера, натянутого после купания в ледяной воде.

— Но почему? Сегодня такой…

— Филлис, мне надо кое-что у тебя спросить. Напряженный тон Джудит заставил Филлис нахмуриться.

— Что случилось?

— Если я уеду… если мне придется уехать, ты останешься здесь? Позаботишься о Бидди?

— Что такое ты говоришь?!

— Видишь ли, в чем дело… я с ней еще не говорила, но думаю, она, наверно, захочет остаться здесь, в Дауэр-Хаусе, с тобой. И понимаешь, ты не должна ее бросать. Ее нельзя оставлять одну. Ей становится страшно одиноко, она думает о Неде и тогда, чтобы взбодриться, начинает пить виски. Я хочу сказать — пьет по-настоящему, пока не напьется до бесчувствия. Так бывало раньше, когда она жила в Девоне и я оставляла ее одну; миссис Дэгт мне рассказывала. Это одна из причин, почему я привезла ее с собой в Корнуолл. Я должна сказать тебе это сейчас, пока ее нет, так что все это — между нами. Так ты не бросишь ее, Филлис, нет?

Вполне естественно, что Филлис была сбита с толку.

— Но, Джудит, к чему весь этот…

— Ты ведь знала, что я уеду. Когда-нибудь. Поступлю на службу. Я не могу остаться тут насовсем.

— Да, но…

— Завтра я еду в Плимут и оттуда в Девонпорт. На поезде. Там запишусь добровольцем в женскую вспомогательную службу ВМС, Конечно же, после этого я вернусь домой. Пройдет как минимум две недели, пока я получу распределение. А тогда уж уеду по-настоящему. Но ты никогда не оставишь Бидди, правда, Филлис? Пообещай мне. Если тебе с Анной надо будет отлучиться, то, может, ты договоришься с кем-нибудь, кто мог бы пожить тут с ней…

Филлис видела: Джудит вгоняет себя в невменяемое состояние. И ради чего, спрашивается? Завелась ни с того ни с сего, теперь чуть ли не в истерике и несет какую-то околесицу. Филлис была ошеломлена и вместе с тем встревожена. Она положила руку на плечо Джудит, и ей вспомнилось, как она однажды пыталась успокоить нервную кобылку.

— Послушай… — Она нарочно говорила медленно и тихо. — Ну, что ты разволновалась? Конечно, я ее не брошу. С какой стати мне ее бросать? Все мы знаем миссис Сомервиль. Мы прекрасно знаем, что она любит пропустить вечером стаканчик-другой.

— Это не просто «стаканчик-другой»! — почти закричала на нее Джудит. — Как ты не понимаешь!..

— Я понимаю. И даю тебе слово. А теперь успокойся.

Это подействовало. Внезапная вспышка раздражения погасла. Джудит прикусила губу и замолчала.

— Так-то лучше, — похвалила Филлис. — Теперь давай поговорим спокойно. О тебе. Я знаю, что ты уже давно собираешься пойти служить. Но почему так вот сразу? Что за спешка? Едешь в Девоипорт завтра же. Когда ты это вздумала? Что тебя толкнуло на это решение?

— Не знаю, само собой решилось.

— Что-то стряслось?

— Да.

— Именно сейчас?

—Да.

— Тогда расскажи все своей Филлис.

Филлис говорила с ней так же, как в старые времена, когда они жили в Ривервью и Джудит болталась на кухне, донимая Филлис своими переживаниями о результатах экзаменов или жалобно сетуя на то, что ее не пригласили на какой-нибудь день рождения.

Расскажи своей Филлис.

Джудит глубоко вздохнула:

— Эдвард Кэри-Льюис погиб. Его самолет сбили над Дувром.

— О Боже…

— Джереми только что сказал мне. Поэтому мы и не пошли купаться. Я поехала домой. Захотела домой. Я так захотела к тебе… — Вдруг лицо ее по-детски скривилось. Филлис притянула ее к себе и сгребла в неуклюжие объятия; целуя Джудит в голову, принялась укачивать ее, как малого ребенка. — Мне кажется, я этого не переживу, Филлис. Не хочу, чтобы его не было. Я всегда знала, что он — где-то есть, в голове не укладывается, что теперь его нет. Теперь он — нигде…

— Тсс…

И пока Филлис качала Джудит, она вдруг поняла, Все стало на свои места. Любовью Джудит был Эдвард Кэри-Льюис, а не Джереми Уэллс. Она была так уверена, лелеяла надежды — и все время ошибалась. Джудит отдала свое сердце молодому Кэри-Льюису, и вот — он мертв.

— Тсс… ну-ну,..

— О, Филлис…

— Поплачь, поплачь.

«Жизнь так жестока, — думала Филлис, — не говоря уже о войне. Но что толку мучиться и держать горе в себе? Лучше дать волю чувствам, выплеснуть их наружу в потоке слез, пусть природа возьмет свое и пусть великий целитель время делает свое дело».

Три дня прошло, прежде чем Джудит снова появилась в Нанчерроу. Был первый день августа, и шел дождь — теплый проливной корнуолльский дождь, оживляющий сады и поля, освежающий воздух. Вздувшаяся река клокотала под мостом, цветы курослепа, растущего по зеленым берегам, скрылись под водой, на дорогах стояли лужи, и с веток градом срывались крупные капли.

В черном непромокаемом плаще, но с непокрытой головой, Джудит катила на велосипеде. От деревни на холм она поднялась пешком, у ворот Нанчерроу снова села на велосипед и поспешила дальше, по извилистой сырой аллее. Все вокруг блестело, омытое дождем, и гортензии склонили свои шапки под грузом тяжелых капель.

Добравшись до дома, она поставила велосипед у парадной двери, вошла и тут же остановилась, заметив старую детскую коляску Кэри-Льюисов, классическую, как «роллс-ройс». Коляска стояла в передней, видимо, пережидая дождь, чтобы, как только он кончится, Клементину можно было снова вывезти в сад за необходимой порцией свежего воздуха. Джудит расстегнула плащ и бросила его на деревянный резной стул; вода закапала с него на выложенный плитняком пол. Потом, подойдя к коляске и заглянув в нее, Джудит залюбовалась прелестным ребенком с пухлыми щечками-персиками и темными шелковистыми волосиками на украшенной оборками батистовой наволочке. Клементина крепко спала, замотанная в тонкую шаль, но одну ручку ей каким-то образом удалось высвободить, и, словно крошечная морская звезда, с трогательной складочкой на запястье, она лежала ладошкой кверху на розовом шерстяном одеяльце. Было что-то вневременное в безмятежном младенческом сне, над которым не имели власти никакие трагедии, уже произошедшие или происходящие в данный момент. Джудит пришло в голову, что это-то и есть невинность. Она прикоснулась к ручке Клементины, увидела крохотные безупречные ноготки, втянула в себя исходящий от малышки аромат — смесь запахов чистоты, шерсти и гигиенического талька фирмы «Джонсон и Джонсон». Один только взгляд на эту малютку утешал и ободрял несказанно.

Немного погодя она оставила спящую девочку и прошла в холл. В доме было тихо, но на круглом столе у подножия лестницы стояли цветы и, как обычно, лежала кипа писем с наклеенными марками, ждущих, когда кто-нибудь отнесет их на почту. Джудит минутку постояла, но никто так и не появился, и она двинулась по коридору к малой гостиной. Дверь была открыта, и на другом конце комнаты, в эркере, она увидела Диану, сидящую за письменным столом, который раньше находился в большой гостиной, но был переставлен сюда, когда ее закрыли на время войны.

Перед Дианой были разложены письменные принадлежности, но ее авторучка лежала на столе, а сама она просто сидела и глядела в окно на дождь.

Джудит позвала ее по имени. Диана обернулась, и какое-то мгновение ее прекрасные глаза оставались пустыми, как бы невидящими; потом прояснились — она узнала девушку.

— Джудит! — Она протянула руку. — Дорогая, ты пришла.

Джудит вошла, закрыла за собой дверь, быстрым шагом пересекла комнату и наклонилась к Диане, чтобы обнять ее и поцеловать.

— Так приятно видеть тебя.

Лицо у нее было бледное, осунувшееся, невыразимо усталое, однако выглядела она, как всегда, элегантно — в полотняной плиссированной юбке и небесного цвета шелковой рубашке, на плечи был накинут кашемировый джемпер. И ее жемчуг, и серьги, и помада, и тени для век, и духи — все было на месте, все как всегда. Джудит не могла не восхититься, а еще — не почувствовать огромного облегчения: застать Диану в неопрятном виде, растрепанную, одетую кое-как было бы равносильно концу света. С другой стороны, Джудит прекрасно понимала: то, что Диана продолжала следить за собой, было чем-то вроде брони, средством психологической защиты, и то, что она по-прежнему тратила на себя, на свой внешний вид столько времени и сил, говорило о ее большом мужестве. При одном взгляде на нее всегда душа радовалась. И теперь, ради родных, ради Неттлбедов и Мэри, она обязала себя не распускаться.

— Уж и не чаяла тебя увидеть.

— Ах, Диана, как я вам сочувствую…

— Дорогая, прошу тебя, не будем… Какая гадкая погода! Ты приехала на велосипеде? Должно быть, промокла до нитки. Присядь на минутку, поболтаем.

— Я вам не помешала?

— Помешала, но я и хотела, чтобы мне помешали. Всегда терпеть не могла писать письма, а тут столько их пришло, и я просто обязана постараться всем ответить. Забавно, я всегда считала, что эти письма с соболезнованиями — простая дань вежливости, и писала их потому, что так положено. Я не понимала, как много они значат. А теперь перечитываю их снова и снова, и даже самые банальные соболезнования наполняют меня гордостью и греют душу. И знаешь, что самое удивительное? Все говорят об Эдварде по-разному, как будто каждый ведет речь о каком-то своем Эдварде. Кто-то говорит о его доброте и душевной щедрости, кто-то вспоминает какой-нибудь забавный случай, кто-то рассказывает о том, как он проявил особенную чуткость, или всех развеселил, или просто был очень мил. А Эдгар получил очень трогательное письмо от командира Эдварда. Вот бедняга, представь только — ему приходится писать безутешным родителям, всякий раз ломая голову над тем, что сказать.

— И что он написал об Эдварде?

— Каким молодцом он показал себя во Франции и потом в Кенте. Как он никогда не падал духом и не терял чувства юмора, как любили и уважали его товарищи. По его словам, Эдвард под конец был очень измотан — слишком много приходилось делать боевых вылетов, но он ни разу не показал своей усталости, ничто не могло его сломить.

— Полковника такие слова не могли оставить равнодушным.

— Да. Он носит это письмо у себя в бумажнике. Наверно, так и не расстанется с ним до своего смертного часа.

— Как он?

— Не может прийти в себя. Но, как и все мы, старается не показывать вида. Вот тебе еще одна странность. Каждый из нас: Эдгар, Афина, даже малышка Лавди — все нашли для себя в чем-то утешение, открыли какие-то внутренние ресурсы, о существовании которых раньше никто и не подозревал. Афина, естественно, занята своей малюткой. Такая чудная! А Лавди каждое утро встает все раньше и раньше и спешит на работу в Лиджи. Забавно, по-моему, она в общении с миссис Мадж черпает какие-то моральные силы. Видно, когда нам приходится поддерживать других, то и самим становится легче. А я все думаю о Бидди, о том, каково ей было, когда у нее погиб Нед. Ужасно, что у нее больше нет детей, что ей не на кого больше тратить материнское чувство. Как она, должно быть, все это время страдала от одиночества! Несмотря даже на то, что ты была рядом. Наверно, ты ей жизнь спасла.

— Бидди велела передать: если вы не против, она придет вас проведать, но ей не хочется навязываться.

— Скажи ей, пусть приходит когда угодно, в любой день. Я только рада буду поговорить… Тебе не кажется, что Нед и Эдвард сейчас где-то вместе и отлично проводят время?

— Не знаю, Диана.

— Какую глупость сморозила! Просто пришло в голову. — Она отвернулась и стала опять глядеть в окно, на дождь. — Когда ты пришла, я как раз пыталась вспомнить одно стихотворение, которое всегда читают одиннадцатого ноября, в день памяти погибших в Первой мировой войне. Но на стихи у меня всегда была плохая память. — Она помолчала, потом снова повернулась к Джудит с улыбкой на губах. — Что-то о вечной молодости. О нестарении.

Джудит моментально поняла, что она имеет в виду, но строки эти настолько будоражили чувства, что она не была уверена, сможет ли произнести их вслух и не расплакаться.

— Биньон, — подсказала она. Диана недоуменно нахмурилась. — Лоренс Биньон[13], знаменитый в конце прошлой мировой войны поэт. Это он написал.

— И как это звучит?


Сужденная нам старость их минует,

И время юность им навечно сохранит…


Она остановилась — к горлу подкатил комок, и она знала, что ке сможет докончить строфу.

Но если Диана и заметила ее состояние, то не подала виду.

— Лучше не выразишь, правда? Поразительно, что мистер Биньон сумел разглядеть в бездне отчаяния крупицу чего-то хорошего и написал об этом стихи.

Их взгляды встретились. Диана снова заговорила, очень спокойно:

— Ты ведь была влюблена в Эдварда, да? Нет-нет, пусть тебя не смущает, что я знаю. Я всегда знала, я все видела. Проблема заключалась в том, что он был еще слишком молод. Молод годами и ребенок в душе. Легкомысленный ребенок. Я немножко боялась за тебя, но помочь ничем не могла. Ты не должна убиваться по нему, Джудит.

— Вы хотите сказать — у меня нет на это права?

— Нет, я совсем не это имею в виду. Я хочу сказать, что тебе еще только девятнадцать и не стоит растрачивать впустую свою молодость, оплакивая несбывшиеся мечты. О Господи!.. — Она вдруг рассмеялась. — Я начинаю выражаться, как Барри[14] в этой его отвратительной пьесе «Дорогой Брут». Мы видели ее с Томми Мортимером в Лондоне; все в зале обливались слезами, только мы двое помирали со скуки.

— Нет, я не собираюсь убивать свою молодость… Кстати, я уезжаю. Оставляю вас всех. Во вторник я съездила в Девонпорт и записалась в женскую вспомогательную службу ВМС. Рано или поздно меня куда-нибудь определят, и я уеду.

— Ах, дорогая!..

— Я давно уже думала об этом, И все откладывала. А теперь решила: хватит. И потом, здесь я сделала все, что могла. Бидди и Филлис с Анной устроены в Дауэр-Хаусе и, скорее всего, останутся там до моего возвращения. Ничего, если я попрошу вас приглядывать за ними, проверять время от времени, все ли благополучно?

— Разумеется. В любом случае, мы будем видеться с Бидди в Красном Кресте. Чем ты будешь заниматься в ВМС? Небось будешь блистать в «женском экипаже»? Я видела на днях фото в газете — такие милашки, щеголяющие в брюках клеш. Ни дать ни взять участницы Кауасской Недели[15].

— Нет, в «женский экипаж» я не попаду.

— Какая жалость.

— Скорее всего, буду стучать на машинке и стенографировать. На флоте это называется «делопроизводитель».

— Звучит не очень-то заманчиво.

— Это же работа.

Диана задумалась, через минуту глубоко вздохнула.

— Мне даже думать тяжко о том, что ты уедешь. Но, значит, так надо. И с Джереми мне так трудно было расставаться, когда ему пришло время покинуть нас. Никакими словами не описать, как он поддерживал нас одним своим присутствием, несмотря на то что пробыл-то всего два дня. А потом ему пора было возвращаться на службу. На другой корабль, надо думать.

— Он заезжал к нам в Дауэр-Хаус попрощаться. Это он сказал мне, чтобы я пришла вас проведать.

—Если серьезно, я считаю его одним из самых замечательных людей среди тех, кого знаю. Кстати, это мне напомнило одну вещь… — Отвернувшись, она принялась выдвигать крошечные ящички в столе и рыться в их содержимом, — Где-то тут у меня должен быть ключ. Раз ты нас покидаешь, то тебе нужен ключ…

— Ключ?!

— Да. Ключ от моего дома на Кэдоган-Мьюз. Когда началась война, я сделала с него штук пять дубликатов. И раздала: один — Руперту, еще один, естественно, Афине. И Гасу, и Джереми, и Эдварду. И у Эдварда был… ага, вот он. Тебе надо будет прицепить к нему бирочку, чтобы не потерялся. — Она бросила ключ через стол, Джудит поймала его. Маленький латунный ключик от американского замка. Она зажала его в ладони.

— Но зачем вы мне его даете?

— Ну, дорогая, мало ли что… Война, люди ездят с места на место, в Лондоне народу тьма, гостиницы будут битком набиты — да и в любом случае там сумасшедшие цены, — а так у тебя хоть будет где переночевать, какая-никакая крыша над головой. Если, конечно, его не разбомбят и не случится ничего ужасного. Мне теперь в Лондон ездить незачем, а если и выберусь туда когда-нибудь и застану на Кэдоган-Мьюз кого-нибудь из вас, так ничего страшного. Места хватит.

— По-моему, это прекрасная идея. Как мило с вашей стороны и как великодушно!

— Да что ты, никакого тут великодушия. Я только буду рада, если мой дом вам послужит. Ты останешься на обед? Пожалуйста, оставайся! Сегодня пирог с крольчатиной, огромный, на всех хватит.

— Я бы с удовольствием, но надо домой.

— Лавди — в Лиджи, зато Афина дома…

— Нет. Как-нибудь в другой раз. Я только хотела с вами повидаться.

Диана поняла ее.

— Хорошо, — улыбнулась она. — Я им скажу. В другой раз, так в другой раз.


Эдгар Кэри-Льюис взял себе за правило самолично разбирать приходящую корреспонденцию. Каждое утро он уносил письма, оставленные почтальоном на столе в холле, к себе в кабинет и, прежде чем передавать Диане, просматривал их сам. Полторы недели прошло со дня гибели Эдварда, а письма все продолжали приходить. Писали старые и молодые, богатые и бедные — люди всех возрастов, общественных слоев и занятий, — и полковник внимательно прочитывал каждое письмо, откладывая в сторону те, что были недостаточно деликатны (несмотря на лучшие побуждения их авторов) — такие письма, как он опасался, могли огорчить его жену. На них он отвечал сам и затем их уничтожал. Остальные же клал Диане на письменный стол, предоставляя ей самой с ними разбираться.

Этим утром в обычной кипе ежедневной корреспонденции полковник обнаружил большой конверт плотной темно-желтой бумаги, надписанный черным курсивом. Красивый почерк привлек внимание полковника; присмотревшись, он увидел абердинский почтовый штемпель. Он взял всю пачку писем с собой в кабинет, закрыл дверь, сел за стол и вскрыл увесистый конверт своим серебряным ножом для разрезания бумаги. Внутри находилось письмо и картонка, сложенная надвое и скрепленная канцелярскими скрепками. Полковник развернул письмо, заглянул в конец и увидел подпись: «Гас». Он был тронут до глубины души тем, что еще один кембриджский друг Эдварда взял на себя труд выразить им соболезнование.


«Штаб Гордонского шотландского полка,

Абердин.

5 августа 1940 г.

Глубокоуважаемый полковник Кэри-Лыоис!

Вчера только я узнал об Эдварде, поэтому и пишу вам с таким запозданием. Надеюсь, вы меня поймете и простите.

Десять лет жизни я провел в закрытых школах, сначала в Шотландии, потом вРагби, и за все это время мне так и не довелось сойтись с кем-нибудь по-настоящему близко, не находилось такого человека, с которым мне было бы абсолютно легко, неизменно весело и интересно. К тому времени, как я начал учебу в Кембридже, я уже решил для себя, что такой, видно, у меня характер — может быть, виной всему проклятая шотландская сдержанность, — и близкие отношения с кем-либо для меня невозможны. Но потом я познакомился с Эдвардом, и все изменилось. Перед его обаянием невозможно было устоять, оно даже вводило в заблуждение… Признаюсь, поначалу его невероятная притягательность отпугивала меня, и я относился к Эдварду с настороженностью… Но стоило мне узнать его получше, и все мои сомнения рассеялись, ибо под внешним шармом оказалась сильная натура человека, который знает, кто он, чего хочет и куда идет. Множество хороших воспоминаний сохранилось у меня о тех нескольких месяцах, что мы знали друг друга. Мне памятны его общительность, сердечность, безграничное дружелюбие, его добродушие и чувство юмора, его душевная щедрость. И, конечно, дни, проведенные мною со всеми вами в Нанчерроу, перед самым началом войны, и доброта, с которой вы приняли меня, совершенно чужого человека. Ничто не сотрет из моей памяти эти счастливые воспоминания, и мне остается только благодарить судьбу, что я знал Эдварда и считался одним из его друзей.

Просматривая свой кембриджский альбом, я наткнулся на один рисунок. Дело было летом, затевали матч по крикету между колледжами, и Эдварда уговорили участвовать в игре. Он согласился, но без особого энтузиазма. Я сделал этот набросок, пока Эдвард стоял у павильона, готовясь подавать мяч. Ничуть не обижусь, если вы выбросите рисунок в корзину для мусора, но я подумал, что, возможно, вы захотите его сохранить.

Горскую дивизию формируют заново, но меня прикомандировали ко второму батальону «Гордонских горцев», которые уже находятся по ту сторону океана. Если вы позволите, я бы хотел писать вам, поддерживать связь.

Наилучшие пожелания вам, а также миссис Кэри-Льюис, Афине и Лавди.

Искренне ваш.

Гас».


Эдгар прочел письмо дважды, потом отложил в сторону и взял в руки самодельный скоросшиватель. Не без усилия (пальцы его отчего-то немного дрожали) снял скрепки и раскрыл картонку. Внутри находился лист плотной бумаги для рисования с неровным верхним краем — Гас вырвал его из своего альбома.

Его сын. Экспромтом выполненный карандашный набросок, позднее раскрашенный акварелью (отличительная черта манеры Гaca). Схваченное мгновение, вырванное у времени, запечатленное навсегда. Эдвард, одетый для крикета, в белой рубашке и фланелевых спортивных брюках, на талии повязан шелковый шарфик в яркую полоску. Закатанные рукава обнажают мускулистые предплечья, в руке — кожаный крикетный мяч. Стоит вполоборота, с загорелым, улыбающимся лицом, непослушная прядь цвета спелой кукурузы, как всегда, упала на лоб. Вот-вот он поднимет руку и откинет ее назад.

Эдвард.

Внезапно все поплыло у него перед глазами от подступивших слез. Застигнутый врасплох, обезоруженный, в следующий миг он уже плакал. Эдгар вытащил из кармана громадный хлопчатобумажный носовой платок в синий горошек, вытер слезы и от души, основательно высморкался. Ничего, все в порядке. Это ерунда. Все равно он один; никто не видел этого острого приступа отцовского горя.

Долго еще он сидел перед портретом сына. Потом аккуратно положил его обратно в картонку, снова ее скрепил и убрал в ящик стола. Когда-нибудь он покажет рисунок Диане. А еще позже вставит в рамку и поставит у себя на столе. Потом. Когда у него достанет сил всегда видеть перед собой портрет сына.



предыдущая глава | Возвращение домой.Том 2. | cледующая глава