home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню



1942



«Квартиры ЖВС ВМС[16], Норт-Энд, Портсмут.

Пятница, 23 января.

Дорогие мама и папа!

Давно не получала от вас писем, последним было то, что вы отправили сразу после Нового года, — и я переживаю, что, может быть, у вас нет возможности написать, или письма потерялись, или это из-за нехватки почтовых судов и самолетов. В общем, отправляю это письмо на Орчард-роуд, может, вы еще там, а если нет, то надеюсь, вам перешлют его на новый адрес. Я читаю газеты и слушаю новости и очень беспокоюсь за вас, ведь с каждым днем японцы, кажется, продвигаются все дальше и дальше, на Филиппины, Манилу, Рангун и Гонконг; потопили «Принца Уэлльского» и «Отпор», а теперь еще пал Куала-Лумпур. Так близко от вас. Что происходит? Неужели никто не может их остановить? Я пыталась позвонить дяде Бобу в Скапа-Флоу — вдруг он может узнать о вас хоть что-нибудь, — но, естественно, не смогла к нему пробиться. Даже если бы дозвонилась, то вряд ли смогла бы с ним поговорить.

Тогда я позвонила Лавди, чтобы спросить, не получала ли она каких-нибудь известий о Гасе. (Гас Каллендер находится вместе с «Гордонскими горцами» в Сингапуре. Не так давно вы писали, что познакомились с ним на вечеринке в Селаринг-Варракс, что он сам подошел к вам и представился. Помните?) Гас и Лавди часто пишут друг другу, и я подумала: может быть, она что-нибудь знает, но она тоже давно не получала от него писем. Она думает, что он находится на каких-нибудь учениях или маневрах.

Так что и тут никаких новостей.

Сегодня утром я пошла к капитан-лейтенанту Кромби подписать кое-какие письма (он мой начальник, специалист по новым разработкам в области военной подготовки), он как раз читал газету и вдруг спрашивает: «Твои родные ведь в Сингапуре?» Это было довольно неожиданно, потому что вообще он не очень любезен. Ума не приложу, откуда он узнал; наверно, командир нашей части ЖВС ему сказала. Ну, я и рассказала ему все и добавила, что немного волнуюсь за вас, а он сказал, что дела сейчас везде идут скверно, даже в Северной Африке мы терпим поражение, однако он меня уверил, что Сингапур хорошо укреплен и на его защиту будут брошены все силы, поэтому захватить город японцам не удастся. Надеюсь, он прав, но меня не радует мысль о возможной осаде. Прошу тебя, мама, если у вас появится возможность уехать куда-нибудь в более безопасное место, — уезжайте не раздумывая. Всегда сможете вернуться назад, когда опасность минует.

Теперь, когда я выложила все, о чем болит душа, расскажу о себе. У нас тут собачий холод, не квартиры, а настоящая морозилка, утром вода в стакане у меня на тумбочке подернулась льдом. Просыпаюсь сегодня утром — зеленый холм Портсдаун стоит весь белый от снега… впрочем, слой был тоненький, и сейчас снег уже сошел. Отправляюсь на службу всегда как на праздник — по крайней мере, в хибаре, где помещается наш офис, тепло. Завтра меня отпускают на выходные, и я еду на день в Лондон. (Не волнуйтесь, сейчас там вроде поутихло, ужасных налетов, какие бывали раньше, нет.) Останавливаюсь в доме на Кэдоган-Мьюз, он, несмотря на все бомбежки, пока еще стоит целехонек. Хетер Уоррен тоже приедет в Лондон со своей сверхсекретной службы. Я не видела ее с начала войны: к тому времени, как я въехала в Дауэр-Хаус, она уже начала работать и покинула Порткеррис. Несколько раз мы уже пытались договориться о встрече, но ее так редко отпускают с работы, и притом всегда в будни, а я могу вырваться только в выходные. Но на этот раз мы все уладили, и я с нетерпением жду встречи с ней. Я ведь писала вам, что Чарли Лэньон — в плену в Германии? Не позавидуешь парню, но, по крайней мере, он жив.

Мы договорились встретиться у входа в «Свон и Эдгар», потом идем обедать, а затем, может быть, на концерт. Я бы с удовольствием купила, как Афина выражается, какую-нибудь «тряпицу», но теперь ношу форму, поэтому талонов на одежду мне не полагается и приходится клянчить их у Филлис или у Бидди.

Время от времени получаю письма из Нанчерроу. Афина приложила к письму фотографию Клементины, ей уже восемнадцать месяцев, и она начинает ходить. Надо сказать, девочка очень симпатичная. Муж Афины, Руперт, сейчас в Северной Африке в составе бронетанковой дивизии. Да—да, уже не кавалерия, а танки. Пожалуйста, ответьте как можно скорее и успокойте меня, что с вами все в порядке.

Горячо вас любящая,

Джудит».


Уже восемнадцать месяцев Джудит жила в реквизированном для женской вспомогательной службы многоквартирном доме на севере города Портсмут, дешевом, слепленном на скорую руку и из чего попало в тридцатых годах. Он стоял на перекрестке шоссе и унылой пригородной улицы. Построенный в современном стиле — красный кирпич, плоская крыша, закругленные углы, ужасные стальные рамы, — дом затмевал все соседние здания безобразным внешним видом и внутренним неудобством. Не было ни газонов, ни балконов, чтобы скрасить безликий фасад; с задней стороны располагался залитый цементом двор, где когда-то несчастные жильцы развешивали на просушку белье, ныне же превращенный в велосипедную стоянку для служащих ЖВС.

Трехэтажный дом вмещал двенадцать совершенно одинаковых квартир. На верхние этажи вели каменные лестницы, лифтов не было, квартирки крошечные: гостиная, две спальни, кухня и ванная, ни центрального отопления, ни каминов. Только в гостиной и в узкой передней имелись встроенные в стену электрические обогреватели, да и те из соображений экономии отключили. Холод зимой был зверский, продирало насквозь.

Каждую квартиру занимали по десять девушек. Они спали на двухъярусных койках военно-морского образца. Четверо — в гостиной, четверо — в главной спальне и еще двое — в дополнительной спальне, которая явно была спроектирована в расчете на очень маленького ребенка или на такого же миниатюрного престарелого родственника. В этой-то комнатушке, которая была не просторнее продуктовой кладовки в Дауэр-Хаусе и раза в три холодней, и ютилась Джудит на пару с девушкой по имени Сью Форд. У долговязой, вялой Сью, главной из «морячек» ЖВС в связном отделении, бывали ночные дежурства, и это было поистине счастливое обстоятельство, ибо размеры комнаты не позволяли одеваться или раздеваться двум девушкам одновременно. Столовая находилась в цокольном этаже, она была постоянно затемнена и укреплена мешками с песком, поскольку служила также бомбоубежищем. Завтракали в семь, ужинали тоже в семь, и иногда Джудит казалось, что ее вытошнит при одном только взгляде на консервированный колбасный фарш, порошковый омлет или цветную капусту из банки с маринованными овощами.

Поэтому она с облегчением думала о том, что уедет, вырвется в Лондон, пусть даже на один день. Морозным утром, закутавшись в шинель, захватив чемодан с самыми необходимыми вещами, она отметилась в регистратуре и вышла на улицу, намереваясь доехать до вокзала на автобусе. (Разумеется, можно было поехать на велосипеде, но тогда его пришлось бы оставить на вокзале, где его могли стащить. А велосипед являлся настолько неотъемлемой частью ее теперешнего существования, что она очень боялась его лишиться.)

Автобуса ей ждать не пришлось — пока она стояла на остановке, на дороге показался грузовик ВМС, сидящий за рулем молоденький матрос заметил ее, остановился и открыл дверцу.

— Подвезти?

— Ага.

Она забралась в кабину и захлопнула за собой дверь.

— Куда?

— На вокзал. — И добавила: — Спасибо.

— В увольнение, да?

С ужасающим скрежетом переключив передачу, он вывел машину обратно на шоссе.

— На выходные.

— И куда путь держите?

— В Лондон.

— Счастливица. Я сам живу в Хакни[17]. Точнее, жил. Мама моя погибла во время бомбежки. Теперь обитаюсь в Балхеме, у ее двоюродной сестры. Черт, ну и холодина! Не желаете сигаретку?

— Я не курю, спасибо.

— Когда ваш поезд?

— По расписанию — в 10.15.

— Если еще придет вовремя.

Увы, вовремя поезд не пришел. Он опоздал — с задержкой подошел к станции, с задержкой отправился, удивляться не приходилось. Джудит постояла немного, притопывая на месте, чтобы разогнать в жилах кровь, а когда наконец объявили посадку, демонстративно уселась в купе первого класса. Ее воинская льгота распространялась только на третий класс, но вместе с ней в поезд ввалилась ватага молодых морячков-новобранцев в полном обмундировании, и у нее не хватило смелости пробираться в поисках свободного места через битком набитые коридоры, чтобы в результате пристроиться на чьем-нибудь вещмешке, втиснутом в угол у вонючей уборной. Если между Портсмутом и Ватерлоо появится контролер (а такое случалось далеко не всегда), она просто доплатит еще несколько шиллингов и останется в первом классе.

В поезде было душно и жарко. Она сняла шинель и шапку, забросила их вместе с чемоданом на багажную полку, потом села в угол, к закопченному окну. Ее единственным спутником был капитан добровольческого резерва ВМС, уже погрузившийся в чтение газеты и явно не расположенный к разговорам. У Джудит тоже был куплен номер «Дейли телеграф», но, положив его на колени, она стала глядеть через грязное стекло на вокзал, почти не замечая причиненные бомбежками разрушения, настолько все это примелькалось и сделалось привычной частью повседневной жизни. В мыслях она обдумывала свой маршрут. Выйти на Ватерлоо, доехать на подземке до Слоун-сквер, дойти пешком до Кэдоган-Мьюз; разобрать багаж и, если останется время, переодеться в штатское. Потом опять в метро — до Пикадилли-Сёркес…

Именно в этот момент она ощутила неприятное щекотание в горле — классический симптом начинающейся простуды. В детстве она редко простужалась, но с тех пор как вступила в женскую вспомогательную службу и стала жить в таком тесном соседстве с множеством других людей, успела переболеть как минимум трижды, причем каждый раз простуда переходила в грипп, и приходилось по пять дней валяться в лазарете.

«Подумаешь — першит, не буду обращать внимания, — убеждала она себя, стараясь не вспоминать о том, как шмыгала носом Сью Форд, когда вернулась накануне вечером с вахты. — Не буду думать, и все пройдет. У меня два дня отдыха, неужели теперь все пойдет прахом?» В сумочке с умывальными принадлежностями у нее лежал аспирин; надо обязательно выпить его по приезде на Кэдоган-Мьюз, это поможет продержаться до завтра, а там видно будет.

Она услышала, как кондуктор, проходя по перрону, захлопывает тяжелые двери: значит, можно надеяться, что скоро поезд тронется. И в этот момент из коридора в купе зашел еще один пассажир — лейтенант морской пехоты при полном параде, в длинной щеголеватой шинели цвета хаки.

— Простите, это место не занято?

Естественно, оно было свободно. Поскольку капитан не отрывался от газеты, то за него ответила Джудит:

— Нет.

— Вот и отлично!

Лейтенант закрыл за собой задвижную дверь, освободился от фуражки и шинели, положил их на багажную полку, полуприсел, прогнув колени, чтобы бросить контрольный взгляд в зеркало, пригладил рукой волосы и сел напротив Джудит.

— Уфф! Теперь все в порядке.

Сердце у нее замерло. Она его знала. Не хотела знать, но знала. Энтони Борден-Смит. Она познакомилась с ним в клубе младших офицеров в Саутси, куда пошла с Сью Форд и парочкой молодых младших лейтенантов. Пребывавший в одиночестве Энтони Борден-Смит изо всех сил старался влиться в их компанию, прицепился к ним как репей, влезал в разговор и угощал всех выпивкой с щедростью, от которой только становилось неловко. А на деле оказался толстокожим, как носорог, пропускал мимо ушей добродушные насмешки и даже преспокойно снес оскорбление, так что в конце концов Джудит, Сью и их спутники вынуждены были ретироваться в «Серебряную креветку».

Энтони Борден-Смит. Сью прозвала его Занудным Смитом и говорила, что он из прославленного рода — отец его был кавалером ордена Занудского легиона, а дед — олимпийским чемпионом по занудству.

К несчастью, он тотчас ее узнал.

— О, привет! Черт возьми, какая удача!

— Здравствуйте.

— Джудит Данбар, верно? Я так и подумал. Помните, мы встречались в клубе младших офицеров? Потрясающий был вечер. Жаль, что вам надо было уходить.

—Да.

Поезд наконец тронулся. Теперь это уже не радовало ее, потому что она оказалась в ловушке.

— В город направляетесь?

— Да, в Лондон.

— Отлично. Я тоже. Еду обедать со своей маманей. Она приехала на несколько дней из нашего деревенского дома.

Джудит с отвращением поглядела на него и попыталась представить себе его маманю. Наверно, она похожа на лошадь. Сам Энтони чем-то напоминал именно это животное. Тощую-претощую клячу, очень ушастую и очень зубастую, с очень длинными, тонкими как спички ногами. Над верхней губой у него топорщились чахлые усики. Только и было в нем привлекательного, что красивая военная форма.

— Где вы служите? — поинтересовался он.

— На корабле «Экселлент».

— А, на посудине. И как вы ладите со всем этим офицерьем? Держу пари, веселого мало.

Джудит с любовью и преданностью подумала о неразговорчивом капитан-лейтенанте Кромби и ответила:

— Очень хорошо лажу.

— Я, конечно, тоже прошел подготовку по артиллерийскому делу. Никогда в жизни не залезал в такую даль. Где вы в Лондоне остановитесь?

— В своем доме, — солгала Джудит. Он вскинул брови.

— Серьезно? Ничего себе! — Она не стала распространяться на эту тему, пусть воображает себе шестиэтажный особняк на Итон-сквер. — Я обычно еду в свой клуб, — продолжал собеседник, — но раз маманя в городе, я, скорей всего, переночую с ней на Пембрук-Гарденз.

— Как мило.

— Вы свободны сегодня вечером? Хотите, сходим в «Куаглино»? Угощу вас скромным ужином. Можно будет потанцевать. А потом пойдем в « Кокосовую рощу». Меня там знают и всегда найдут столик.

«Никогда, никогда не встречала такого несносного типа, как ты», — подумала Джудит, а вслух сказала:

— Простите, но я, к сожалению, не могу.

— Уже договорились с кем-то?

— Да, у меня встреча.

Он многозначительно усмехнулся.

— С ним или с ней?

— Простите?

— С мужчиной или женщиной?

— С подругой.

— Отлично! Я приволоку еще одного парня. Вечеринка на четверых. Ваша подруга такая же хорошенькая, как вы?

Джудит задумалась, не зная, как лучше ответить. В голове вертелись разные варианты. «Она страшна как смертный грех… Она писаная красавица, но, к несчастью, на деревянной ноге… Она инструктор по физической подготовке и замужем за боксером…» Но правда была лучше всего.

— Она занимает высокий пост на гражданской службе, имеет большой вес.

Это сработало. Энтони Борден-Смит несколько остолбенел.

— Бог мой! — наконец выдохнул он. — Женщина с мозгами. Боюсь, это не по моей части.

Нащупав его слабое место, Джудит нанесла решающий удар.

— В любом случае мы не могли бы пойти сегодня в «Куаглино». Мы идем на лекцию в Британский музей. «Китайская культура эпохи династии Мин». Дух захватывает.

Из угла, где сидел, уткнувшись в газету, капитан ДР ВМС, послышалось тихое фырканье — по-видимому, знак неодобрения или же сдавленный смех.

— О Боже… Ну, ладно. В другой раз.

Ей все это надоело. Она развернула «Дейли телеграф» и скрылась за страницами газеты. Но недолго торжествовала Джудит победу над Занудным Смитом — последние тревожные известия с Востока заставили ее позабыть обо всем остальном.

«ЯПОНЦЫ НАСТУПАЮТ — СИНГАПУР ПОД УГРОЗОЙ» — гласил заголовок, и Джудит не сразу заставила себя взглянуть на схематические карты и продолжить чтение: «Сильно потесненным защитникам Малайи долго не продержаться. Теперь, когда Куала-Лумпур в руках у японцев и жители покинули город, спасаясь бегством, японские пятая и гвардейская дивизии двинулись на юг, к проливу Джохор, где предстоящее сражение должно решить судьбу Сингапура… Индийская бригада разбита на реке Муар… Армия под командованием генерал-лейтенанта Персиваля вынуждена отступить к Сингапуру…»

Ужасные предчувствия охватили Джудит. Она подумала о родителях и сестре. Господи, хоть бы их уже там не было, хоть бы они уже уехали из Сингапура, бросили красивый дом на Орчард-роуд и уплыли на Суматру или Яву. Куда угодно. Лишь бы там они были в безопасности. Джесс пошел уже одиннадцатый год, но для Джудит она все еще оставалась такой же малюткой, как шесть лет назад, когда они прощались друг с другом и сестричка плакала, прижимая к себе своего Голли. «Тосподи, — молилась Джудит, — сделай так, чтобы с ними ничего не случилось. Они — моя семья, они — мои, и я их так люблю. Сохрани их. Пусть с ними все будет хорошо».

Поезд остановился в Питерсфилде. Капитан ДР ВМС вышел, на перроне его встретила жена. Больше никто не вошел в купе. Энтони Борден-Смит погрузился в сон и тихонько похрапывал. Джудит чувствовала, что першение в горле перерастает в острую боль. Она закрыла газету, отложила ее в сторону и, проклиная войну, стала смотреть в окно на замерзшие поля Гэмпшира под серым зимним небом.

«Домик» Дианы, как она обычно называла свою лондонскую недвижимость, первоначально представлял собой два примыкающих друг к другу кучерских дома с конюшнями на первом этаже, накануне Первой мировой войны их соединили в один. Посередине располагалась передняя дверь, по одну сторону от нее — гараж, по другую — кухня. Узкая и крутая лестница в один пролет вела прямо на второй этаж, неожиданно просторный, где располагались длинная гостиная (свидетель множества памятных довоенных вечеринок), большая спальня, ванная, еще одна отдельная уборная и маленькая спальня, в основном служащая складом для чемоданов, гладильной доски и кое-какой одежды, которую Диана так и не удосужилась забрать в Корнуолл. Тем не менее, спаленка могла похвастаться наличием кровати и во время наплыва гостей использовалась по прямому назначению.

Столовой не было, но Диану это ничуть не волновало: во время своих приездов в Лондон она почти всегда ужинала вне дома, за исключением редких вечеров, когда они с Томми Мортимером включали радиолу и, принеся в гостиную подносы, наслаждались скромным ужином под аккомпанемент какой-нибудь красивой музыки.

Миссис Хиксон, которая в прежние времена работала у Дианы — вела хозяйство во время ее наездов и присматривала за домом в ее отсутствие, — теперь была полный день занята: разносила чай в столовой для военных у станции метро «Паддингтон». Но жила она в многоквартирном муниципальном доме неподалеку и два-три раза в неделю заглядывала по вечерам на Мьюз сделать беглый осмотр. Миссис Кэри-Льюис уже давно не приезжала в Лондон, и миссис Хиксон ужасно по ней скучала. Но хозяйка раздала дубликаты ключей от дома кое-кому из знакомых молодых военных, которые не были родственниками Кэри-Льюисов, и миссис Хиксон никогда не знала наверняка, кого она застанет в доме — Афину или какого-нибудь незнакомого офицера. Иногда единственным признаком человеческого обитания была кое-какая еда в холодильнике да кучка постельного белья на полу в ванной. В таких случаях она прибирала, застилала постель свежим бельем, а грязные простыни уносила с собой в бумажной хозяйственной сумке, чтобы постирать их дома. Подобные краткие визиты неизвестных гостей были ей по душе: почти всегда на туалетном столике она находила пять шиллингов, которые мигом переходили в карман ее передника.

В начале 40-го года, когда война еще, по сути, не началась, хотя и была объявлена, чаще всех на Кэдоган-Мьюз появлялся Эдвард Кэри-Льюис. Обычно он приводил с собой кого-нибудь из друзей, а иногда — прехорошеньких девушек. Миссис Кэри-Льюис сама написала миссис Хиксон о смерти Эдварда, и миссис Хиксон плакала целый день. В конце концов ее начальник в столовой, справедливо полагая, что слезы миссис Хиксон отрицательно воздействуют на боевой дух солдат, отослал ее домой.

Во всех бомбежках домик чудом уцелел. В самый разгар яростных налетов совсем близко упала мощная бомба, миссис Хиксон перепугалась. Но большого урона взрыв не причинил — только кое-где треснули стены и повылетали все стекла. Пол везде словно посыпали битым стеклом, и все-все: мебель, фарфоровая и стеклянная посуда, картины, ковры — покрылось толстым слоем коричневатой пьии и копоти. Неделя ушла у нее на то, чтобы привести дом в порядок.

Джудит вынула ключ, провернула его в американском замке и вошла, закрыв за собой дверь. Справа от нее находилась кухня, и, заглянув туда, она увидела открытый пустой холодильник. Она подошла, закрыла дверцу холодильника и включила его; агрегат тихонько загудел. Надо будет купить что-нибудь из еды, пока магазинчик на углу не закрылся. Но не сейчас, попозже.

Взвалив свой саквояж на спину, она поднялась по крутым ступенькам, которые вели прямо в гостиную. Центрального отопления не было, и в доме казалось прохладно, но через пару минут, вернувшись в кухню, она включит газовую плиту, и дом моментально прогреется. За гостиной располагались спальня и ванная. Вторая спальня и уборная находились над кухней.

Каким блаженством, каким облегчением было наконец оказаться тут! Всякий раз, приезжая сюда из Портсмута (а она, пользуясь великодушием Дианы, останавливалась на Кэдоган-Мыоз уже раза три-четыре), Джудит испытывала удивительно отрадное чувство возвращения домой. Здесь столь явственно ощущался неповторимый, личный стиль Дианы и ее тонкий вкус, что уютно, даже роскошно обставленный дом внутри казался миниатюрной копией Нанчерроу, На окнах — шелковые занавески сливочного цвета, комнаты и коридоры сплошь застланы толстой бежевой ковровой тканью, монотонность которой смягчали лежащие там и сям персидские ковры. Диваны и кресла обиты ситцем, мебель — изящная, небольших габаритов. Картины и зеркала, пухлые диванные подушки, семейные фотографии. Недоставало только букетов из свежих цветов.

Джудит прошла в спальню. Опять кремовые занавески, двуспальная кровать с периной и тюлевым пологом. Покрывало из набивного ситца в розочках, такие же розочки украшают туалетный столик и маленький викторианский шезлонг. Диана не была здесь с начала войны, но флакон с ее духами все еще стоял на туалетном столике, и непроветренная комната хранила их незабываемый аромат.

Джудит сняла шапку и шинель, бросила их на кровать, села и взглянула на свои часики. Половина первого. В штатское переодеваться уже некогда. Придется Хетер смириться с тем, что она в форме. Она расстегнула саквояж, вынула мешочек с умывальными принадлежностями и, пройдя в ванную, облицованную розовым мрамором, с овчиной на полу, налила в кружку воды и приняла пару таблеток аспирина. Затем открыла зеркальный шкаф, покопавшись немного внутри, отыскала флакон «Глицеринтимола» и прополоскала этим снадобьем горло. Хотелось надеяться, что такое нехитрое лечение поможет ей продержаться остаток дня. Умыв руки и лицо, она вернулась в спальню и, сев перед зеркалом, привела в порядок прическу, подкрасилась и надушилась, осмотрела свой белый воротничок — не испачкался ли в дороге, поправила узел черного атласного галстука (лучшего, какой у нее был, из фирменного магазина «Гивс»). Отражение кровати за спиной так и манило, так и соблазняло. Хорошо бы забраться под одеяло и, обложившись горячими грелками и прохладными подушками, поспать, спокойно поболеть.

Но она уже опаздывала на свидание с Хетер. Со сном и со всем остальным придется потерпеть.

Она планировала добраться до Пикадилли на подземке, но, когда вышла на Слоун-стрит, подъехал автобус; она села в него и купила билет до Пикадилли-Сёркес. Было все еще очень холодно и темновато, в воздухе пахло снегом, разрушенные во время бомбежек дома на обшарпанных, грязных лондонских улицах бросались в глаза, точно дырки на месте вырванных зубов, витрины магазинов стояли заколоченные досками, остались только окошки-щелочки, через которые отпускался товар. В небе над парком висели окутанные туманом аэростаты заграждения. Газоны были изуродованы нагромождениями мешков с песком, изрыты бомбоубежищами. Все кованые ограды с витыми решетками исчезли — их пустили в переплавку для военных нужд; прелестная старинная церковь святого Джеймса, разрушенная прямым попаданием бомбы, лежала в руинах. Статую Эроса на Пикадилли-Серкес сняли и перевезли в безопасное место, но на ступенях постамента по-прежнему сидел народ; люди, как всегда, кормили голубей, покупали газеты.

Это был военный город, и, казалось, каждый второй его обитатель — в военной форме.

Автобус остановился, Джудит вышла и направилась по тротуару вдоль боковой стены «Свона и Эдгара», потом свернула за угол и поспешила к парадной двери. Хетер уже стояла там. Ее сразу можно было заметить: блестящие темные волосы, шикарное ярко-красное пальто, замшевые сапожки на меху.

— Хетер!

— Я уже отчаялась тебя дождаться.

— Прости, опоздала на десять минут. Ты замерзла? Нет-нет, не обнимай меня, не целуй, у меня, кажется, начинается простуда, не хочу передавать тебе инфекцию.

— Да плевала я на инфекцию!

И они все равно обнялись, а потом засмеялись — от радости встречи после такой долгой разлуки.

— Что будем делать? — спросила Хетер.

— А сколько у тебя времени?

—Только сегодняшний день, я свободна до вечера. Вечером должна вернуться назад. Завтра мне на службу. —Завтра же воскресенье.

— У нас нет выходных дней.

—Вот досада! А я думала, ты переночуешь у меня в доме Дианы.

—Я бы с радостью, но никак не могу. Ну да это ерунда. Мой поезд отходит в половине восьмого, В нашем распоряжении целый день. Я умираю с голоду, давай пойдем куда-нибудь и поедим, а потом уж подумаем, как быть дальше. Итак, куда идем обедать?

Немного посовещавшись, они отвергли «Кардома-кафе» и «Лайонз-Корнер-Хаус». Тогда Джудит предложила:

— А пошли в «Беркли».

— Но это же безумно дорого.

— Ерунда. И все равно по закону военного времени стоимость заказа не должна превышать пяти шиллингов. Будем надеяться, для нас найдется свободный столик.

И пройдя короткий путь обратно до Пикадилли, они двинулись в сторону гостиницы «Беркли». Войдя внутрь через вращающиеся двери, которые ни на секунду не замирали, они окунулись в мир комфорта, тепла, ароматов дорогих духов. Народу была тьма, в баре не протолкнуться, но Хетер заметила свободный столик с двумя стульями и, не мешкая, заняла его, пока Джудит искала ресторан и метрдотеля, чтобы спросить, нельзя ли найти столик для двоих. Метрдотель оказался весьма любезен; он не стал смотреть на нее, рядовую служащую ЖВС, к тому же, без кавалера, свысока, а подошел к столу, проверил свои записи и, вернувшись, сообщил, что если мадам изволит подождать, то через пятнадцать минут для них освободится столик.

— Надеюсь, он будет не у входа в кухню, — сказала она, и он был, похоже, несколько удивлен ее напористостью, но своей вежливости не изменил.

— Нет, мадам, он будет у окна.

— Превосходно.

Она одарила его милейшей улыбкой.

— Я приду и отведу вас, когда место освободится.

— Мы будем в баре.

Она вернулась к Хетер, украдкой оповестила ее о своем успехе, подняв кверху большой палец, и веселье началось. Они разделись, человек из обслуги отнес пальто и шинель в гардероб, затем подплыл официант и осведомился, что они будут пить; не успела Джудит и рта раскрыть, как Хетер заказала шампанское.

— Два бокала, мадам?

— Нет, лучше, я думаю, маленькую бутылку.

Когда официант отошел, Джудит пробормотала: «Вот что значит порткеррисская муниципальная школа…», и они обе рассмеялись. Джудит принялась за хрустящий картофель в фарфоровой чашке, Хетер закурила сигарету.

Разглядывая ее, Джудит решила про себя, что она выглядит потрясающе. Невысокая, но удивительно стройная, смуглая, с темными глазами и волосами. На ней была узкая юбка из серой фланели и тонкий темно-синий свитер с воротником «поло»; на шее — длинная золотая цепочка, в ушах — золотые серьги.

— Ты выглядишь великолепно, Хетер. Я собиралась переодеться, но не успела.

— Ты тоже великолепно выглядишь. И мне нравится форма. Слава Богу, ты не пошла в женские вспомогательные части ВВС. У них там одни карманы, пуговицы и груди. И головные уборы — хоть плачь. Да ты подстриглась!

— Пришлось. Волосы не должны касаться воротника. Оставалось либо постричь, либо завязать в увел.

— Мне нравится. Тебе так идет.

Вернулся официанте бокалами и бутылкой, ловко, но церемонно открыл ее. Вино, пенясь и шипя, полилось в бокал Хетер, ни капли мимо; следом был наполнен и бокал Джудит.

— Благодарю вас.

— Не стоит благодарности, мадам.

Они подняли бокалы, пригубили вино, и Джудит почти в ту же секунду почувствовала себя неизмеримо лучше.

— Как же я забыла, ведь шампанское отлично помогает при простуде.

Они сидели, потягивая шампанское и глядя по сторонам — на элегантных женщин и штабных полковников, офицеров «Свободной Франции»[18] и молодых гвардейцев; все говорили без умолку, пили и смеялись, как будто у них не было никаких забот. Многие мужчины пришли с дамами, которые явно не были их женами, но это лишь придавало атмосфере пикантность тайной, запретной любви — на глазах у них разворачивались «военные» романы. Одна девушка в особенности была великолепна — копна рыжих волос и гибкая фигура, которую вызывающе подчеркивало облегающее черное платье из джерси. На длинных, острых ногтях кроваво-красный лак, с подлокотника кресла свисает норковая шубка. Сопровождал ее полковник авиации, начинающий лысеть, однако весь пылавший юношеской страстью.

— Он от нее uлаз не может оторвать, — усмехнулась Джудит.

— Я уж не говорю о его руках.

Как только они допили шампанское, явился метрдотель и сообщил, что их столик готов; он повел их через до отказа заполненный ресторан и усадил на места, взмахом развернув необъятные полотняные салфетки, которые девушки положили себе на колени, после чего подал каждой огромное меню и спросил, будут ли они заказывать аперитив. Они отказались — им и так уже было невыразимо хорошо.

Обед был чудесный; в светлом, просторном, красивом ресторане ничто не напоминало о темных, грязных, потрепанных войной улицах, лежащих за прикрытыми тюлем окнами. Они заказали устрицы, цыпленка и мороженое, распили на двоих бутылку белого вина. И говорили, выпытывая друг у друга все, что произошло за долгие месяцы, прошедшие со времени их последней встречи. И здесь не избежать было очень печальных тем. Гибель Неда. Эдвард Кэри-Льюис. И племянник миссис Мадж, который, хоть и считался пропавшим без вести, погиб на берегах Дюнкерка. Зато Чарли Лэньону повезло, он уцелел под градом пуль и снарядов и находился теперь в плену в Германии.

— Ты ему пишешь, Хетер?

— Пишу. Каждую неделю. Не знаю, доходят до него мои письма или нет, но это еще не причина, чтобы перестать писать.

— А он тебе отвечал?

— Они строго ограничены в переписке, так что он пишет своим родителям, а они уже передают все новости мне. Похоже, у него все в порядке… и кое-что из наших продовольственных посылок он получает.

— Ты его ждешь?

— Жду ли? — Хетер недоуменно сдвинула брови.

— В смысле хранишь верность.

— Да нет, я его не жду. У нас с Чарли не было ничего такого.

Он мне просто нравился. И потом, я тебе уже говорила как-то, что совсем не стремлюсь замуж. Нет, я, конечно, выйду, если захочу. Когда-нибудь. Но это для меня не смысл жизни и не цель. Жизнь на этом не кончается. Еще столько всего можно сделать, столько всего увидеть.

— Там, где ты работаешь, есть приятные парни? Хетер рассмеялась.

— Одни чудаки. В основном это такие гениальные личности, что кажутся чокнутыми. А что касается их наружности… лучше не спрашивай. Нет, я не говорю, что они неинтересные… Очень ученые, очень высоколобые. Не такие, как все.

— Что ты там делаешь? В чем состоит твоя работа?

Хетер пожала плечами и потупилась. Она потянулась за очередной сигаретой, и, когда снова подняла глаза, Джудит стало ясно, что она замкнулась и из нее больше слова не вытянешь. Может быть, она боялась, что и так наболтала лишнего.

— Не хочешь об этом говорить, да?

— Нет.

— Но тебе там нравится? Хетер выпустила облачко дыма.

— Да, там безумно интересно. Теперь расскажи о себе. У тебя-то что за работа?

— Ничего особо увлекательного. Артиллерийская школа на Уэйл-Айленде. Мой начальник — разработчик новых технологий в военной подготовке.

— Чем он занимается?

— Он ведет исследования и создает приспособления, помогающие научиться обращаться с оружием. Плавучие мишени, разные тренажеры и прочее. Визуальные тренировочные средства. Устройства, помогающие понять сущность центробежной силы. И так далее и тому подобное. Новые идеи сыплются как из рога изобилия.

— У тебя есть молодой человек?

— Целая толпа, — улыбнулась Джудит.

— Но никого особенного?

— Нет. С меня хватит.

— Tы о чем?

— Об Эдварде Кэри-Лыоис. Я не хочу снова пройти через это. Я стану ждать, пока кончится война, а потом, скажем, полюблю без памяти какого-нибудь ничем не примечательного человека, выйду замуж, нарожаю кучу детишек и превращусь в стопроцентную домохозяйку, глупую и скучную. Ты со мной и знаться не захочешь.

— Ты любила Эдварда?

— Да. Четыре года.

— Прости.

— Все уже в прошлом.

Они не стали больше говорить об Эдварде и перешли на более жизнерадостные темы. Не забыли и мистера Уоррена, который служил сержантом в порткеррисском ополчении, и Джо Уоррена, представленного к офицерскому чину.

— Как твоя мама? — осведомилась Джудит.

— Как всегда. Ее ничем не выбьешь из колеи. Она нечасто пишет. Слишком занята, видно. Но она мне написала, когда этот старый извращенец Фосетт свалился замертво в банке. Никак не могла утерпеть, чтоб не выложить мне эту скандальную историю. Помнишь тот безумный вечерок, когда Элли прибежала из кино сама не своя из-за того, что старый хрыч показался перед ней во всей своей красе? Век не забуду.

— Да ведь тебя, Хетер, там не было.

— Все равно я все узнала. Много дней мне покоя не было, у мамы все разговоры сводились к этому делу. Она все повторяла: «Ты бы только видела Джудит — настоящая маленькая фурия!»

— Скорей всего, он умер от инсульта. Управляющий банком сказал ему, что он превысил кредит, вот он и отдал концы. Мне мистер Бейнс рассказал, и представляешь, мы вдвоем покатывались со смеху, ничего не могли с собой поделать. Какой стыд!

— Туда ему и дорога, я так скажу. Слушай, а что там Кэри-Льюисы? Как они поживают?

Девушки поговорили о Нанчерроу и о том, как рождение внучки помогло Диане забыться, отвлечься от тягостных мыслей после смерти Эдварда. Точно так же, как непритязательное общество Филлис и Анны помогло Бидди Сомервиль оправиться от своего горя.

— Значит, они вместе живут в Дауэр-Хаусе?

— Да, и так лучше для всех. Ты мой дом еще не видела. Как-нибудь, когда тебя отпустят с работы отдохнуть, тебе обязательно надо будет приехать посмотреть. Ты его полюбишь. Как я. А я люблю его до безумия.

— Все никак не верится, что у тебя собственный дом, — не могла надивиться Хетер. — Взрослый человек в полном смысле слова. Нет, ты не подумай, я без всякой зависти говорю. Уж что мне меньше всего требуется, так это свой дом, он только связал бы меня по рукам и ногам. А вот для тебя это, наверно, как осуществление мечты. Особенно когда родные твои так далеко… — Она остановилась, потом добавила: — Извини.

— За что ты извиняешься?

— За бестактность. Сингапур, Я читала в газете, когда ехала утром в поезде.

— Я тоже.

— У тебя есть от них какие-нибудь вести?

— Нет, вот уже долгое время ничего.

— Волнуешься?

— Да. Словами не передать. Я надеюсь только, что они уехали. По крайней мере, мама с Джесс. Все говорят, что Сингапур выстоит, что он слишком хорошо укреплен и стратегически слишком важен, что все силы будут брошены на его защиту. Но даже если Сингапур удастся отстоять, все равно будут налеты и все эти ужасы. Да и ничто, никакая армия, похоже, не в силах остановить японцев. Мне бы только узнать, что там происходит. — Она взглянула на Хетер. — Ты… не могла бы выведать для меня что-нибудь? Я хочу сказать… ну, по своим каналам.

Официант принес кофе. Хетер потушила сигарету и закурила новую. Они сидели молча, пока крепкий черный кофе разливался по чашкам. Когда официант отошел за пределы слышимости, Хетер покачала головой:

— Нет, мы занимаемся только Европой.

— Мне не следовало спрашивать, — вздохнула Джудит. — И Гас там. Гас Каллендер. Во втором батальоне гордонцев.

— Стоп, какой еще Гас?

— Кембриджский друг Эдварда. Он гостил в Нанчерроу. Они с Лавди… как бы это сказать… очень сблизились.

— Лавди? — недоверчиво переспросила Хетер. — Мне она никогда ничего не говорила.

— Не удивительно. Это было что-то необыкновенное. Их моментально потянуло друг к другу, они понимали друг друга без слов. Будто были знакомы всю жизнь. Будто были созданы друг для друга.

— Если он — солдат и служит в Сингапуре, он окажется в самом пекле. Я бы немного поставила на его жизнь.

— Да, я и сама так думаю.

—Все это проклятая война, да? Бедная Лавди! И бедная ты. Видно, ничего другого не остается, как сидеть и ждать. Ждать, что будет дальше.

— Ждать — хуже некуда. Ожидать известий. Заставлять себя надеяться на лучшее. На то, что ничего страшного не случится. Я хочу, чтобы мои родители и Джесс остались живы, вернулись бы однажды на родину и увидели Дауэр-Хаус. И я хочу, чтобы Гас остался жив — ради Лавди. После Сен-Валери мы думали, что он погиб, но ему удалось спастись и вернуться в Англию, и когда Лавди узнала, она как будто воскресла. Мне и подумать страшно, что ей придется пройти через весь этот ад во второй раз.

— Джудит, что бы ни случилось с Лавди, она все выдержит. — Почему ты так уверена?

— Я ее знаю. Лавди — крепкий орешек.

Джудит готова была возразить, но Хетер ее остановила.

— Слушай, мы с тобой проболтаем так весь день и ничего не успеем. У меня в бумажнике — два билета в Альберт-Холл, мне мой шеф дал. Концерт начинается через полчаса. Идем… или ты хочешь пройтись по магазинам?

— А что будут исполнять?

— Скрипичный концерт Уильяма Уолтона[19] и второй фортепьянный концерт Рахманинова.

— Отставить магазины!

Они допили кофе, заплатили по счету (со щедрыми чаевыми всем, кому положено), забрали из гардероба одежду (еще чаевые) и вынырнули на ледяную Пикадилли. Едва они очутились на улице, как к обочине тротуара подкатило такси, из которого вышел капитан ВМС с невзрачной дамой. Девушки подождали, пока он рассчитается с таксистом, и потом, не теряя времени, запрыгнули в машину, пока их не опередил кто-нибудь другой.

— Куда едем, милые дамы?

— В Альберт-Холл. И мы ужасно спешим.

Концерт был чудесный и с лихвой опраздал ожидания Джудит. Уолтона она слышала впервые, зато Рахманинова знала и любила давно. Растворившись в звуках, она перенеслась в какое-то иное измерение, неподвластное времени и переменам, чуждое житейским заботам и треволнениям, не ведающее войн и смерти. Остальная публика, заполнявшая огромный зал, была в равной степени очарована музыкой, и когда концерт закончился и отзвучали последние аккорды, бурные аплодисменты длились по меньшей мере минут пять.

Но вот настало время уходить. У Джудит было такое чувство, будто она эти два часа легко и свободно парила под облаками и теперь вынуждена снова спуститься на землю. Концерт так захватил ее, что она начисто забыла.о своей простуде, но теперь, когда они стали пробираться через толпу по застеленному ковром проходу к фойе и выходу, головная боль и воспаленное горло с новой силой напомнили о себе, и она поняла, что по-настоящему заболевает.

Они планировали пройтись до Мьюз пешком или подождать автобус, но, выкатившись вместе с людским потоком в черный, затемненный вечерний город, увидели» что идет дождь вперемешку со снегом, а у них обеих не было зонтиков. Они остановились посреди тротуара и, стараясь не обращать внимания на то, что их немилосердно толкают и задевают хлынувшие из концертного зала люди, стали соображать, есть ли у них шанс поймать такси. Но это казалось несбыточной мечтой.

— Мы не можем идти пешком — промокнем до нитки. И почему только я не захватила зонтик! — кляла себя Хетер.

— А я свой и взять никак не могла: у нас, если в форме, носить зонтик запрещается.

И вот, пока они стояли, раздумывая, как же добраться до дому, удача улыбнулась им. Подъехал личный автомобиль с шофером за рулем, и тут же обнаружился его хозяин — офицер ВВС, командир авиационного крыла, со своей дамой. Этот человек явно позаботился о транспорте для себя заранее. Он открыл дверцу, и спутница его юркнула в машину, торопясь укрыться от непогоды, офицер уже собрался было последовать за ней, как вдруг заметил в слабеньком свете, исходящем из салона, двух девушек, сиротливо стоящих поодаль и мокнущих под дождем.

— Вам в какую сторону? — спросил он.

— Нам бы куда-нибудь… поближе к Слоун-сквер, — пролепетала Джудит.

— Мы едем в Клэпхам. Можем вас подвезти.

Господи, неужели это не сон, это слишком хорошо, чтобы быть правдой! Приглашение было с благодарностью принято; Хетер залезла на заднее сиденье, а Джудит села рядом с водителем. Захлопнулись двери, и машина двинулась вперед по темной, мокрой улице; «дворники» работали без передышки, водитель с трудом нащупывал дорогу в тусклом свете фар.

За спиной у Джудит Хетер вступила в оживленный разговор с их спасителями.

— Вы так добры, — говорила она, — не знаю, что бы мы без вас делали.

— Добираться до дому из театра или после концерта — всегда сущее мучение. Особенно в такую отвратительную погоду…

Джудит перестала слушать. Ее угораздило наступить в лужу, и она промочила ноги; теперь ее начало знобить. Поскорей бы доехать, зажечь газовый камин и согреться. Правда, надо было еще решить небольшую проблему с едой (она так и не успела ничего купить).

Они уже ехали по Слоун-стрит. Голоса за спиной Джудит не умолкали. Исчерпав тему концерта, разговор перешел на варварское разрушение Куинз-Холла во время бомбежки, потом на замечательные сольные выступления Майры Хесс в церкви святого Мартина — народу всегда набивается до отказа. Многие просто заходят на пару минут послушать, когда идут на обед из своих офисов или возвращаются обратно.

Любезный офицер наклонился к Джудит и спросил:

— Куда именно вам нужно? Мы можем доставить вас прямо к двери, если это не совсем в стороне от нашего маршрута.

— Кэдоган-Мыоз. — Она повернулась к нему. — Правда, вот… — И замялась. — Дело в том, что мне нужно забежать в магазин. Дома нет еды. Я только сегодня утром приехала из Портсмута и не успела ничего купить… Если бы вы высадили нас около бакалейной…

— Не извольте беспокоиться, — сказал он, и — спасибо его бесконечной доброте — все вышло как нельзя лучше. Джудит направила шофера к магазинчику на углу, ближайшему к Мьюз и потому самому удобному. Там торговали бакалеей, газетами и сигаретами. Вооружившись своей карточкой на экстренный паек, Джудит купила хлеба, яиц, бекона, сахара, бутербродного маргарина — всего по чуть-чуть, — а также пинту молока и банку подозрительного на вид малинового джема. Пожилая женщина за прилавком сложила все покупки в мятый бумажный пакет, Джудит заплатила и вернулась к остальным.

— Огромное вам спасибо, вы так нас выручили! Теперь у нас, по крайней мере, есть кое-что к чаю.

— Мы не могли позволить вам умереть с голоду. Куда теперь? Они были с шиком доставлены прямо к дверям. Мостовая на Мьюз тускло поблескивала в свете затемненных фар, мокрая кошка прошмыгнула мимо в поисках убежища. Джудит и Хетер выбрались из машины с жаркими, многословными изъявлениями благодарности, предлагали даже деньги, но офицер со своей спутницей и слышать об этом не желали — любой-де поступил бы на их месте точно так же, — и девушкам было велено идти скорее в дом, пока они совсем не промокли. Это прозвучало категорично, как приказ, и они не осмелились ослушаться. Когда за ними закрылась дверь, машина уже развернулась и отъехала.

Они стояли почти вплотную друг к другу в кромешной темноте малюсенькой передней.

— Не зажигай свет, пока я не спущу маскировочные шторы, — сказала Джудит. — И стой на месте, а то споткнешься о ступеньки.

Ощупью она пробралась в кухню, произвела затемнение, положила пакет с продуктами на стол. Затем, все еще в темноте, вышла из кухни, осторожно поднялась по лестнице и разобралась со шторами и портьерами в гостиной. Только после этого можно было без опаски нажать на выключатель.

— Можешь подниматься, — сказала она Хетер, и вдвоем они обошли все комнаты, даже те, куда Джудит не собиралась заглядывать, — чтобы убедиться, что нигде не осталось ни малейшей щелочки, через которую наружу мог бы пробиться свет. Когда с этим делом было покончено, Хетер сняла мокрое пальто и сапожки, включила камин, зажгла несколько ламп. Тотчас все вокруг приобрело совсем другой вид, стало тепло и уютно.

— Все бы на свете отдала за чашку чая, — сказала она Джудит.

— Я тоже, но мне сначала нужно принять аспирин.

— Плохо себя чувствуешь?

— Да, плоховато.

— У тебя и впрямь больной вид. Думаешь, это грипп?

— Типун тебе на язык!

— Ладно, иди выпей таблетку, а я приготовлю чай. — Хетер стала спускаться по лестнице. — Не беспокойся, я одна управлюсь.

— Я купила немножко хлеба, можно поджарить тосты.

— Это мысль.

Джудит сняла шинель и положила ее на кровать, потом стащила обувь с мокрыми чулками и сунула ноги в мягкие, с начесом тапочки. Свою форменную тужурку она тоже сняла, а вместо нее натянула свитер из тонкой шерсти, который привезла с собой из Портсмута. Потом проглотила аспирин и прополоскала второй раз горло. Взгляд в зеркало настроения не поднимал: лицо осунулось, под глазами, точно синяки, выступили темные круги. Была бы тут Бидди, она бы непременно прописала ей горячий пунш; впрочем, как его приготовишь — в доме не было ни виски, ни меда, ни лимона.

Когда Джудит вернулась в гостиную, Хетер уже принесла поднос с чаем. Они уселись у огня, чтобы можно было поджаривать хлеб на длинной вилке, потом скупо намазывали тосты маргарином и малиновым джемом.

— Вкус пикника, — удовлетворенно заметила Хетер, облизывая сладкие пальцы. — Мы всегда брали с собой малиновый джем. — Она огляделась. — Мне тут нравится. Нравится, как все сделано — эти бледные тона, и занавески, и вообще все. Ты часто здесь бываешь?

— Каждый раз, когда приезжаю в Лондон.

— Это гораздо лучше, чем гостиница для служащих ЖВС.

— Может, все-таки останешься?

— Не могу.

— А ты не можешь позвонить и сказать там кому-нибудь, что заболела?

— Нет. Завтра я должна быть на службе.

— Когда твой поезд?

— В семь-тридцать.

— С какого вокзала?

— С Юстона.

— Как ты туда будешь добираться?

— На подземке до Слоун-сквер.

— Хочешь, я поеду с тобой? Провожу тебя.

— Нет, — отрывисто ответила Хетер, потом добавила: — Не с такой же простудой, как у тебя. Тебе нельзя больше выходить сегодня. Ложись лучше в постель.

У Джудит создалось впечатление, что, будь она даже здорова как бык, Хетер все равно бы не захотела, чтобы ее провожали до вокзала; она не хотела, чтобы Джудит узнала даже приблизительное направление ее пути. Все было покрыто такой таинственностью, что даже не по себе становилось. Хотелось надеяться, что из ее подруги не готовят шпионку — страшно было подумать, что ее могут тайно забросить с самолета куда-нибудь во вражеский тыл.

Они могли бы еще говорить и говорить, но оглянуться не успели, как для Хетер настало время уходить.

— Уже?

— Не хочу рисковать, я должна непременно попасть на этот поезд — когда приеду, меня будет ждать машина.

Джудит представила полустанок в какой-нибудь глуши, терпеливо ожидающий служебный автомобиль, потом — долгая поездка по нескончаемым петляющим проселкам. И вот — конечный пункт; запертые ворота на электрическом приводе, высоченный забор с колючей проволокой, злые сторожевые псы. А по ту сторону колючей проволоки, в центре паутины тропок, грозно высится викторианский замок, оглашаемый по ночам совиным уханьем.

Джудит стало не по себе от этой мысленной картины, даже жутковато, и она от души порадовалась, что у нее такая скучная, такая обыкновенная работа — исполнять поручения капитан-лейтенанта Кромби, печатать на машинке под его диктовку, отвечать на телефонные звонки. По крайней мере, не нужно ничего таить. И не надо работать по воскресеньям.

Хетер стала одеваться — натянула более или менее подсохшие у огня сапоги, застегнула пуговицы своего дивного алого пальто, повязала на волосы цвета воронова крыла шелковый шарфик.

— Все было здорово. Чудесный день, — сказала она.

— Спасибо тебе за концерт, давно не получала такого удовольствия.

— Надо нам встретиться еще. И не делать больше таких перерывов. Нет, не спускайся, я выйду сама.

— И все-таки мне бы хотелось проводить тебя до поезда.

— Не говори ерунды. Полезай-ка лучше в горячую ванну, а потом ложись в постель. — Поцеловав Джудит, она добавила: — Жаль, что приходится оставлять тебя одну в таком состоянии.

— Да я в порядке.

— Не пропадай. Обязательно напиши, если узнаешь что-нибудь о родных. Я буду думать о тебе.

— Напишу. Обещаю.

— Адрес ведь у тебя есть? Номер почтового ящика и прочее. Несмотря на всю эту конспирацию, письма до меня все-таки доходят.

— Хорошо. Если что-нибудь узнаю, напишу тебе.

— Пока, родная.

— Пока.

Торопливое объятие, поцелуи — и Хетер повернулась к двери. Спустилась вниз и вышла на улицу. Заспешила прочь по Кэдоган-Мьюз, и вскоре ее шаги стихли.

Наступила тишина — только шумел дождь, да со Слоун-стрит изредка доносилось гудение проезжающей машины. Хоть бы налета сегодня не было, думала Джудит. Да, определенно, не будет — слишком мерзкая погода, бомбардировщики любят летать в ясные, лунные ночи. Без Хетер стало как-то пусто, и она включила радиолу. Когда густые аккорды концерта для виолончели Элгара наполнили комнату, ощущение покинутости прошло. Она отнесла чайный поднос на кухню, вымыла чашки и положила их на сушилку. Поставив чайник на огонь, нашла резиновую грелку, наполнила ее горячей водой, потом вернулась в спальню и, отогнув край постели, положила ее под одеяло. После этого выпила еще пару таблеток аспирина (самочувствие уже было хуже некуда), набрала полную ванну и почти час пролежала в горячей как кипяток воде. Вытершись после ванны, надела ночную рубашку, а сверху — свитер. Музыка закончилась, и Джудит выключила радиолу, но камин гасить не стала и оставила дверь спальни открытой, чтобы тепло расходилось по дому. Потом нашла старый номер «Вог» и забралась с ним в постель. Откинувшись на мягкие подушки, она минуту-другую листала глянцевые страницы, но усталость быстро взяла свое, и Джудит закрыла глаза.

И почти тотчас же (по крайней мере так ей показалось) открыла их снова.

Звук. Внизу. Сердце тревожно подпрыгнуло. Щелкнул замок. Входная дверь открылась и тихо закрылась опять.

В доме кто-то есть. Несколько секунд она лежала неподвижно, оцепенев от страха, потом вскочила с кровати, выбежала в открытую дверь и бросилась через гостиную к лестнице, намереваясь — если гость окажется недругом — шарахнуть его по голове, пока он будет подниматься, первым попавшимся под руку тяжелым предметом.

Он уже был на середине лестницы — в толстой шинели, на плечах золотятся офицерские погоны, на фуражке блестят капли дождя. В одной руке — компактный саквояж для однодневных поездок, в другой — прочная парусиновая сумка с веревочными ручками,

Джереми. У нее ноги подкосились от облегчения, и, чтобы не упасть, ей пришлось уцепиться за перила. Не вор, не насильник, не убийца, а единственный человек, которому она могла бы обрадоваться в этот момент.

— Джереми!

Он остановился и поднял голову, в беспристрастном свете потолочной лампы стала заметна худоба его лица под козырьком фуражки.

— Боже милостивый, да это же Джудит!

— А ты думал, кто?

— Сам не знаю. Но я, как только открыл дверь, сразу понял, что в доме кто-то есть: вижу, свет горит.

— А я думала, ты в море. Что ты здесь делаешь?

— То же самое я мог бы спросить у тебя. — Он поднялся к ней, поставил свой багаж на пол, снял мокрую фуражку и, наклонившись, поцеловал ее в щеку. — А почему это ты встречаешь мужчину в ночной рубашке?

— Я уже была в постели.

— Надеюсь, одна?

— Я больна, если хочешь знать, простудилась. Чувствую себя отвратительно.

— Тогда живо обратно в постель.

— Нет, я хочу поговорить. Ты останешься на ночь?

— Вообще-то, собирался.

— Ну вот, а я спальню заняла.

— Ничего страшного, я посплю в компании с гладильной доской и одеждой Дианы. Я уже спал там раньше.

— Сколько ты пробудешь?

— Только до утра. — Он повесил фуражку на верхушку последней балясины и начал расстегивать шинель. — Я должен успеть на семичасовой поезд.

— Так откуда ты сейчас?

— Из Труро. — Он выпростался из шинели и накинул ее на перила. — Меня отпустили, съездил на пару деньков в Корнуолл к родителям.

— Мы не виделись целую вечность.

Она и сама не помнила, сколько времени прошло. А вот Джереми помнил.

— С того самого дня, когда я заезжал к тебе в Дауэр-Хаус попрощаться.

— Это было словно в другой жизни. — Вдруг ей пришло в голову кое-что действительно серьезное. — Слушай, в доме есть нечего. Только буханка хлеба да пара ломтиков бекона. Ты очень проголодался? Магазин на углу уже закрыт, но…

— Но что? — засмеялся он.

— Ты можешь поужинать в какой-нибудь гостинице, в «Роял-Корт», например.

— Ну нет, не очень-то охота туда тащиться.

— Знала бы я, что ты придешь…

— Не сомневаюсь, ты бы испекла торт к моему приходу. Но не беспокойся, мой дар предвидения меня не подвел. Мама собрала мне кое-что в дорогу. — Он пнул ногой парусиновую торбу. — Тут вот.

Джудит заглянула в сумку, в глубине поблескивало стекло бутылки.

— Ага, вижу, тебя учить жить не надо.

— Не стоило мне тащить это наверх — весит тонну. Я хотел оставить сумку на кухне, но увидел свет и сразу решил выяснить, кто бы это мог быть.

— Кому еще здесь быть, кроме меня? Или Афины. Или Лавди. Руперт воюет в пустыне, а Гас — на Востоке.

— Да, но есть еще много других. Нанчерроу стал вторым домом или чем-то вроде круглосуточной столовой для молодых офицеров. Они приезжают с аэродрома Калдроус и учебного лагеря морской пехоты на Бран-Тор. Каждый, кому удастся заслужить симпатию Дианы, получает от нее копию ключа.

— Этого я не знала.

— Так что клуб открыт уже не только для избранных. Ты часто здесь бываешь?

— Не очень. Иногда, в выходные.

— И сейчас как раз такой выходной?

— Да. Но завтра мне нужно возвращаться в Портсмут.

— Жаль, что я не могу остаться. Я бы пригласил тебя пообедать.

— Но ты не можешь.

— Не могу. Хочешь выпить?

— Так ведь ничего нет.

— Зато есть в моем волшебном мешочке. — Он наклонился и поднял его, с виду абсолютно неподъемный, внутри звякнуло. — Пошли, покажу.

Он повел ее вниз, и когда они пришли в маленькую кухню, поставил свою торбу на стол и начал ее разгружать. Босым ногам Джудит было холодно на коричневом линолиуме и она села села на другой край стола. Она словно присутствовала при распаковке рождественского подарка — одна за другой из сумки извлекались на свет удивительные вещи, и всякий раз это было неожиданностью. Бутылка виски «Блэк-энд-Уайт». Бутылка джина «Гордонз». Два лимона. Апельсин. Три пакета хрустящего картофеля и фунт деревенского сливочного масла. Порядочный брусок горького шоколада и, наконец, нечто странное, завернутое в газету, всю пропитанную кровью.

— Что там такое? — полюбопытствовала Джудит. Отрубленная голова?

— Мясо для бифштексов.

— Мясо?! Откуда? И масло настоящее. Твоя мать на черном рынке купила?

— Подарки от благодарных пациентов. Холодильник работает?

— Конечно.

— Это хорошо. А лед есть?

— Должен быть.

Он открыл холодильник и положил масло и кровавый сверток рядом с жалкими остатками ужина Джудит и Хетер, потом вынул лоток с кубиками льда.

— Что будешь пить? При простуде я бы рекомендовал тебе стаканчик виски. Значит, виски с содовой?

— Содовой нету.

— Спорим?

И он нашел сифон, упрятанный в какой-то дальний буфет. Из другого достал стаканы, потом вытряхнул из лотка лед, разлил виски и разбавил водой из сифона. Он подал высокий стакан с заманчиво шипящей жидкостью Джудит.

— Твое здоровье.

Они выпили. Джереми испуспустил облегченный вздох, видно было, как он сразу расслабился.

— Мне это было просто необходимо.

— Хорошо как. Вообще-то, я не пью виски.

— Иной раз не повредит. А тут холодно. Пойдем наверх. И они поднялись в гостиную. — Джудит впереди, Джереми следом — и расположились у огня; он сел в одно из кресел, она устроилась, поджав ноги на коврике перед камином ( поближе к теплу).

— Хетер Уоррен была здесь сегодня. Мы пили чай с тостами. Потому я и приехала из Портсмута — с ней встретиться. Мы пообедали в ресторане, а потом пошли на концерт, но она спешила на поезд, ей надо было возвращаться на свою секретную службу.

— А концерт где был?

— В Альберт-Холле. Уильям Уолтон и Рахманинов. Хетер дали билеты. Да ты расскажи лучше о себе. Чем ты занимался все это время?

— Обычной рутиной.

— Ты в увольнении?

— Вообще-то, нет. Я приехал в Лондон на встречу с их светлостями в адмиралтействе. Меня повысили в чине — лейтенант мед-службы.

— О, Джереми!.. — Она была так рада и горда за него. — Ты молодчина!

— Это еще не официально, так что не вздумай бежать к телефону и трезвонить всем.

— Но матери своей ты сказал?

— Да, конечно.

— Так, еще что?

— Еще я перехожу на другой корабль. Крейсер «Сазерленд».

— И опять Атлантика?

Он пожал плечами, не желая болтать лишнего.

— Может, тебя пошлют на Средиземное море? По-моему, тебе самое время понежиться немножко на солнышке.

— Нет новостей от родных? — спросил он.

— Нет, ничего не получала с начала месяца. Не знаю, почему они не пишут. Ясно одно — дела там плохи.

— Они все еще в Сингапуре?

— По-видимому,

— Много женщин и детей уже покинуло город.

— Я об этом не слышала. Он взглянул на свои часы.

— Четверть девятого. Послушаем девятичасовые новости.

— Я не уверена, что мне хочется.

— Лучше знать правду, чем воображать худшее.

— Теперь, кажется, уже трудно сказать, что страшнее. И все произошло с такой быстротой. Раньше, в самые плохие времена, во время Дюнкерка и когда бомбили Портсмут, я утешалась мыслью, что, по крайней мере, они в безопасности. Мама, папа и Джесс. И когда мы стояли в очередях за продовольственными пайками и ели несъедобные мясные обрезки, я знала, что там, у них, все хорошо: вкусная еда, заботливые слуги, вечера в клубе с друзьями. Но вот японцы разбомбили Перл-Харбор, и все в одночасье изменилось, и теперь уже им грозит такая опасность, какая нам и не снилась. Я теперь жалею, что не уплыла в свое время в Сингапур. Тогда мы, по крайней мере, были бы вместе. Но быть так далеко от них, и никаких известий…

К ее ужасу, голос у нее задрожал. Бесполезно пытаться сказать еще хоть слово, только потеряешь самообладание и глупо разрыдаешься. Она отхлебнула еще виски и вперила взгляд в голубоватое пламя газового камина.

— Наверно, неизвестность мучительнее всего, — мягко сказал он.

— Нет, я в порядке. Обычно я в порядке. Просто сегодня я, правда, неважно себя чувствую…

— Ложись в постель.

— Мне так жаль.

— Жаль чего?

— Мы и без того совсем не видимся, и вот, когда встретились, у меня эта проклятая простуда и слишком слабые нервы, чтобы слушать новости, и собеседник из меня никакой.

— Ты нравишься мне такой, какая есть. В любом виде. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что должен покинуть тебя так скоро, рано утром. Мы встретились для того лишь, чтобы почти в тот же миг расстаться опять. Это, как видно, и называется войной, черт бы ее побрал.

— Не думай об этом. Сейчас мы вместе. Я так обрадовалась, что это — ты, а не кто-то из неизвестных знакомцев Дианы.

— Я тоже рад, что это оказался я. Ну ладно… — Он поднялся с кресла. — Ты в ужасном расстройстве, а я ужасно голоден. Что нам обоим требуется, так это вкусный горячий обед и, пожалуй, чуть-чуть музыки для фона. Ты отправляйся обратно в кровать, а я беру на себя стряпню.

Он подошел к радиоле и включил радио. Танцевальная музыка. Характерная мелодия Кэрролла Гиббонса, трансляция из отеля «Савой». «Беги на бегуэн»[20]. Она представила, как люди встают из-за столиков и заполняют площадку для танцев.

— Что у нас в меню? Бифштекс?

—Что же еще? Приготовленный на сливочном масле. Жаль только, шампанского нет. Хочешь еще выпить?

— Я еще это не допила.

Он протянул ей руку, она взялась за нее, и он поднял ее на ноги. «В кровать», — велел он, развернул ее и нежно подтолкнул в направлении спальни. Она вошла в дверь и услышала, как он бегом спускается по лестнице, точно по корабельному трапу. Джудит не сразу легла в постель. Она села за туалетный столик и вгляделась в свое бледное отражение в зеркале. Интересно, почему он ничего не сказал насчет ее новой прически (в угоду армейскому уставу ей пришлось пожертвовать длинными медового цвета локонами своей юности). Может, даже внимания не обратил. Некоторые мужчины не замечают подобных вещей. У нее немного кружилась голова. Наверно, это виски, выпитое после горячей ванны и аспирина. Довольно приятное ощущение. Какая-то отрешенность от всего. Она причесалась, подмазала губы, чуть-чуть подушилась. Жалко, у нее нет стеганой ночной кофточки с рюшами и кружевами, как у Дианы или Афины, — в ней выглядишь такой хрупкой и женственной. В старом свитере мало романтичного. Но с какой стати ей понадобилась романтика, ведь это всего-навсего Джереми. Неожиданно пришедший в голову вопрос застал ее врасплох, и дать на него рациональный ответ оказалось непросто. Она встала из-за туалетного столика, взбила и поправила подушки и забралась опять в постель. Села, откинувшись на подушки, и, потягивая виски, стала с наслаждением вдыхать соблазнительный запах растопленного масла и сочного мяса, который доносился снизу.

Мелодия «Беги на бегуэн» отзвучала, теперь Кэрролл Гиббонc играл на рояле известную тему Джерома Керна и Оскара — «Все, что ты есть для меня…».


Ты — обещание весны…


Вскоре она заслышала шаги на лестнице, и в следующий миг на пороге открытой двери появился Джереми. Теперь он был уже в фартуке, какие носят мясники, надетом поверх темно-синего свитера.

— Как тебе приготовить бифштекс?

— Я уже не помню, какой он бывает. Сто лет не пробовала.

— Средней прожаренности?

— Звучит неплохо.

— А как там у тебя с виски?

— Уже допила.

— Я yалыо тебе еще.

— Я запьянею и упаду.

— Лежа в постели, не упадешь. — Он взял ее пустой стакан. — Я принесу тебе новую порцию с обедом. Вместо шампанского.

— Джереми, я не хочу обедать одна.

— И не будешь.

Он приготовил обед удивительно быстро, принес тяжелый поднос наверх и поставил рядом с ней на кровать. Как правило, когда приносишь еду кому-нибудь в постель, что-нибудь да забудешь: джем, нож для масла, чайную ложку. Джереми не забыл ничего. Бифштексы, только что с раскаленной сковородки, еще шипели, гарниром служил хрустящий картофель и консервированный горошек, который Джереми отыскал в продуктовых запасах. Он даже подливку приготовил. Были и кожи, и вилки, и соль с перцем, и баночка свежей горчицы, и салфетки (правда, не полотняные — ему удалось найти лишь пару чистых чайных полотенец). Наконец, два заново наполненных стакана.

— А что на десерт?

— Половинка апельсина или бутерброд с джемом.

— Мое любимое. Превосходный обед, Джереми. Спасибо.

— Ешь бифштекс, пока не остыл.

Все было очень вкусно и мигом восстанавливало силы. Джереми был прав. Джудит — при своем угнетенном состоянии духа и дурном самочувствии — не сознавала голода и потребности в здоровой, сытной пище. Бифштекс был приготовлен идеально: сверху поджаристая корочка, а внутри розовая мякоть. Он был такой нежный, что его и жевать почти не надо было, и легко проскальзывал по ее воспаленному горлу. К тому же, мясо было необыкновенно сытное. Или просто за те долгие месяцы, что она сидела на однообразной и невкусной еде, желудок у нее съежился.

— Все, больше не могу, — выговорила она наконец, положила нож и вилку и, когда Джереми взял у нее тарелку, откинулась на подушки с чувством полного удовлетворения. — Наелась до отвала. Десерт в меня уже не влезет, так что апельсин достанется тебе. Ты не перестаешь меня удивлять. Не знала, что ты умеешь готовить.

— Любой мужчина, когда-нибудь плававший на небольшом судне, мало-мальски умеет готовить, уж, по крайней мере, рыбину зажарить. Если мне удастся найти кофе, выпьешь чашечку? Хотя нет, не стоит. Только сон себе перебьешь. — И тут же он превратился в профессионала. — Когда у тебя началась простуда?

— Сегодня утром, в поезде. У меня заболело горло. Наверно, подцепила инфекцию от своей соседки по комнате. И голова у меня болит.

— Ты что-нибудь принимала?

— Аспирин. И горло полоскала.

— Как самочувствие теперь?

— Лучше. Как будто полегчало.

—У меня в саквояже есть волшебная пилюлька. Я достал их в Америке и с собой привез немного. Они похожи на маленькие бомбочки, но действуют как нельзя более благотворно. Я дам тебе штучку.

— Я не хочу отрубиться.

— Ты не отрубишься…

Через открытую дверь было слышно, как программа танцевальной музыки подходит к концу, оркестр Кэрролла Гиббонса заиграл прощальную мелодию. Несколько секунд тишины, и раздались удары Биг Бена, медленные, торжественные, казавшиеся голосом самой судьбы. «Говорит Лондон. Вы слушаете девятичасовые новости». Джереми вопросительно поглядел на Джудит, она кивнула в знак согласия. Что бы ни было, она должна это знать, и она все сможет выдержать, просто потому, что рядом, на расстоянии вытянутой руки, сидит Джереми, человек отзывчивый и чуткий, сильный и добрый, чье присутствие дает удивительное чувство уверенности и защищенности. Так тяжко быть смелым и не терять голову в одиночку, наедине с собой, со своим постылым «я», от которого никуда не деться. А вдвоем можно поддержать друг друга. Утешить. Успокоить.

И все-таки новости оказались для нее жестоким испытанием, случилось практически все то, чего она боялась. На Востоке японцы приближаются к Джохорскому пути. Сингапур бомбят уже вторые сутки… траншеи и оборонительные укрепления… ожесточенные бои на реке Муар… британская авиация продолжает бомбить и обстреливать пулеметным огнем японские баржи… нанесен удар по австралийской территории, японские войска численностью пять тысяч человек высадились на островах Новая Британия и Новая Ирландия… малочисленный оборонительный гарнизон был вынужден отступить…

В Северной Африке, в Западной пустыне, первая бронетанковая дивизия отошла назад под ударами генерала Роммеля… атака Агедабии… вся Индийская дивизия оказалась под угрозой окружения….

— Довольно, — сказал Джереми, встал, прошел в гостиную и выключил приемник. Бесстрастный, хорошо поставленный голос диктора затих.

Джереми вернулся.

— Да уж, хорошего и правда мало, — проговорил он. — Ты думаешь, Сингапур падет?

— Это будет катастрофа. Если мы потеряем Сингапур, мы потеряем всю голландскую Ост-Индию.

— Но раз остров имеет такое значение, то он и в самом деле должен быть надежно защищен…

— Вся тяжелая артиллерия находится на южной стороне, обращена к морю. Думаю, ни у кого никогда и мысли не возникало о возможности нападения с севера,

— Там Гас Каллендер. Со вторым батальоном гордонцев.

— Я знаю.

— Бедная Лавди. Бедный Гас.

— Бедная ты.

Он склонился и поцеловал ее в щеку, затем положил ладонь ей на лоб.

— Как ты себя чувствуешь? Она покачала головой.

— Я не знаю, как я себя чувствую. Он улыбнулся.

— Отнесу поднос и приберу в кухне. Потом принесу тебе мою пилюлю. Утром будешь здорова.

Он вышел, и Джудит осталась одна в теплой, мягкой постели, в окружении тончайших драпировок, мебельного ситца с рисунком из розочек, ламп с мягким светом, красивых и дорогих вещей, старательно подобранных Дианой. Было до странности тихо. Только шумел дождь по ту сторону задернутых занавесок и дребезжало оконное стекло под порывами поднявшегося ветра. Западный ветер, проносящийся над пустынными сельскими просторами, прежде чем ворваться в затемненный город, казался ей живым существом. Она лежала неподвижно, уставясь в потолок, и думала о Лондоне, о себе, о том, что она этой ночью, в эту минуту, всего лишь одна из сотен тысяч столичных жителей. Истерзанный бомбежками и пожарами, город продолжал жить благодаря людям, заполняющим его улицы и населяющим его дома. Ист-Энд и верфи были разрушены немецкими бомбами, но Джудит знала, что в уцелевших домах, рядками стоявших вдоль улиц, в уютных гостиных по-прежнему пьют чай, вяжут, читают газеты, говорят, смеются и слушают радио. А те обездоленные, кто лишился дома и кому некуда было деться, каждый вечер собираются на платформах метрополитена и спят под грохот проносящихся поездов; они спускаются сюда за человеческим теплом и компанией, и, уж конечно, им там не в пример веселее, чем в одиночестве.

Но много было и таких, кому некогда сидеть в тепле в эту январскую ночь. Пожарники дежурят на вышках; ответственные за противовоздушную оборону сидят у телефонов в своих продуваемых сквозняками кустарных времянках, курят и коротают долгие часы вахты за чтением «Пикчер пост». Солдаты в увольнении, по двое и по трое, бродят по темным тротуарам в поисках развлечений и в конце концов сворачивают в занавешенные двери какого-нибудь приглянувшегося паба. Проститутки в Сохо торчат в открытых дверях, чтобы не мокнуть под дождем, подставляя свету фонарей ноги в ажурных чулках и туфлях на высоченных каблуках. Молодые офицеры с отдаленных аэродромов и военных баз ужинают со своими девушками в «Савойе», а потом отправляются в «Мирабель», «Багатель» или «Кокосовую рощу», чтобы протанцевать там до утра.

Неожиданно, помимо воли, Джудит стала думать о матери. Не о теперешней, не о той Молли, которая в это самое мгновение на другом конце света подвергается смертельной опасности, — перепуганная, наверно, даже объятая ужасом и уж во всяком случае растерявшаяся. Джудит думала о той, какой она была, какой она помнила ее по Ривервью.

Шесть лет минуло. Но как все изменилось. Столько всего произошло. Золотые годы Нанчерроу, которые, как она воображала, не кончатся никогда; начало войны; трудная зима с Бидди в Аппер-Бикли; Дауэр-Хаус; и наконец, женская вспомогательная служба ВМС.

Ривервью, где прошло ее отрочество, не могло не вызывать щемящих воспоминаний. Пусть это было жилье временное, взятое внаем, никогда им, по существу, не принадлежавшее, но на протяжении четырех лет это был их дом. Ей вспомнился спящий сад в летние вечера, когда синие морские воды накатывали с приливом на илистую отмель; и перестук колес поезда, пробегавшего день-деньской из Порткерриса и обратно. Сойдя с этого поезда, она поднималась к дому по крутой, тенистой дорожке меж деревьев, вбегала в переднюю дверь и звала: «Мама!» И мама всегда была там. В гостиной, за столиком с чаем, в окружении своих собственных, таких милых вещей. Джудит мысленно увидела, как Молли, сидя за туалетным столиком, переодевается к обеду и пудрит свой маленький, аккуратненький нос; услышала, как она на ночь читает книжку маленькой Джесс.

Тихие, бедные событиями годы, никого почти и не бывало у них в доме. Разве что дядя Боб и Бидди, иногда с Недом, приезжали летом на несколько дней. Визиты Сомервилей, рождественские представления для детей в порткеррисском театральном клубе и пасхальные прогулки на Веглос, когда зацветал первоцвет, были самыми яркими моментами в этой размеренной жизни. Один день незаметно переходил в другой, сменялись времена года, и никакие серьезные события не возмущали плавного течения времени. Но а плохого ничего тоже не происходило.

Увы, существовала и оборотная сторона медали. Кроткая, нежная Молли Данбар была далеко не самой лучшей матерью. Боялась садиться за руль своего маленького автомобиля, отказывалась проводить время на сырых пляжах на холодном северном ветру, стеснялась новых людей, была не способна принимать любого рода решения. Перемены всегда страшили ее (Джудит помнила, как она разнервничалась, когда узнала, что ей предстоит отправиться не в знакомый Коломбо, а в неведомый Сингапур). К тому же, она была очень слаба, быстро утомлялась и под любым предлогом спешила удалиться к себе в спальню.

Молли нуждалась в том, чтобы ее постоянно направляли и поддерживали. В отсутствие мужа, который мог бы сказать ей, что и как делать, она обращалась за помощью к женщинам с более сильным, чем у нее, характером — к тете Луизе, Бидди Сомервиль и Филлис. Хозяйство в Ривервью целиком находилось в руках Филлис, это она за всем следила, улаживала дела с торговцами, убирала с глаз подальше Джесс, когда девочка капризничала, чтобы та не донимала мать своим нытьем.

Молли была не виновата в том, что оказалась столь слабой и мягкой — такой уж она родилась. Но легче от этого не становилось. Скорее наоборот. В некоторых женщинах война с ее бедствиями, сумятицей, голодом и лишениями выявила все самое лучшее — непоколебимое мужество, предприимчивость и упорную решимость выжить. Молли Данбар была лишена подобных внутренних ресурсов. Она могла сломаться. Потерпеть поражение. Погибнуть.

«Нет», — услышала Джудит собственный голос, у нее невольно вырвалось это восклицание — мучительная попытка отогнать свои страхи. Она повернулась на живот, уткнулась лицом в подушку и свернулась калачиком, в позе нерожденного еще младенца, надежно укрытого от всех опасностей в утробе матери, словно так можно было оградить себя от горя и отчаяния. Вскоре она услышала шаги на узкой лестнице — Джереми возвращался из кухни. Вот он прошел через гостиную.

— Ты меня звала? — услышала она его голос. Зарывшись лицом в подушки, она отрицательно мотнула головой.

— Я принес тебе волшебную пилюльку. И стакан воды, чтобы ее запить.

Она не шелохнулась.

— Джудит. — Он сел на край постели рядом с ней, придавленное его весом шерстяное одеяло натянулось у нее на плечах. — Джудит…

В ярости от душивших ее рыданий она рывком перевернулась на спину и вонзила в него взгляд заплаканных глаз.

— Не надо мне никаких пилюль! Ничего не надо! Хочу одного — быть с мамой.

— Дорогая…

— А ты обращаешься со мной, как врач с пациенткой! Ведешь себя как бесчувственный профессионал!

— Я не хотел тебя обидеть.

— Ненавижу себя за то, что не могу быть сейчас рядом с ней.

— Ты не должна винить себя. Столько людей тебя любят!

Ее поведение ничуть не обескуражило Джереми, и под действием его слов ее мгновенная вспышка раздражения погасла, уступив место раскаянию.

— Прости.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Я не знаю, как я себя чувствую.

Он ничего не ответил. Только потянулся за пилюлей, которая и вправду похожа была на крошечную бомбочку, потом взял стакан с водой.

— Сначала выпей это, а потом уж будем говорить. Она с сомнением посмотрела на лекарство.

— Она точно меня не отключит?

— Абсолютно точно. Просто ты почувствуешь себя во сто крат лучше и будешь хорошо спать. На вид она не очень съедобная, но если запить одним большущим глотком, то в горле не застрянет.

— Ладно, — вздохнула она.

— Вот и умница.

Джудит с усилием приподнялась на локте, взяла пилюлю в рот и запила лондонской водопроводной водой с металлическим привкусом. Джереми одобрительно улыбнулся.

— Молодец! Даже не поперхнулась. — Он взял у нее стакан, и она с облегчением упала обратно на подушки. — Может, попробуешь заснуть?

— Нет.

— Хочешь поговорить?

— Так глупо… я не моту перестать думать. Лучше бы ты дал мне таблетку, которая усыпила мою тревогу.

— Увы, такой нет у меня.

В его словах чувствовалось искреннее сожаление.

— Какой идиотизм, мне двадцать лет, а я плачу о маме. Хочу обнять ее, прикоснуться к ней и знать, что ей ничто не угрожает.

Слезы, которые весь этот вечер были наготове, опять навернулись, а она слишком ослабла и махнула рукой ка всякую гордость, чтобы попытаться их сдержать.

— Я думала о Ривервью и о том, как мы жили там с мамой и Джесс… в нашей жизни не происходило ничего значительного … все было так спокойно, так обыкновенно… но, наверно, зто и было счастье. Простое, скромное. Не было причин для беспокойства, ничто не раздирало душу… С тех пор, как мы были вместе, прошло уже шесть лет… и вот теперь…

Она не могла продолжать.

— Понимаю, — печально сказал Джереми, — Шесть лет не шуточный срок. Я так тебе сочувствую.

— И ничего… ничего не известно… Хоть бы письмо, хоть что-нибудь. Чтобы я знала, где они…

— Я понимаю.

— Так глупо…

— Нет, не глупо. Но ты не должна терять надежду. Иногда отсутствие новостей — хорошие новости. Кто знает, может быть, сейчас они как раз на пути в Индию или еще куда-нибудь, где безопасно. Ничего удивительного, что в подобный момент теряется связь, перестает работать почта. Постарайся не впадать в отчаяние.

— Это только слова. Ты просто утешаешь меня.

— Сейчас не время для пустых утешений. Я просто стараюсь рассуждать здраво. Сохранять ясный взгляд на вещи.

— А если бы это были твои родители…

— Я бы места себе не находил, с ума бы сходил от беспокойства. Но мне кажется, я бы постарался сохранить надежду.

Джудит задумалась.

— У тебя мать не такая, как моя.

— В каком смысле?

— Я хочу сказать, она другая.

— Откуда тебе знать?

— Потому что я с ней встречалась, на похоронах тети Луизы. Мы чуть-чуть поговорили потом на чае, устроенном для гостей. Она сильная, рассудительная, практичная. Так и вижу, как она успокаивает по телефону нервных пациентов и никогда ничего не путает, если ее просят передать что-нибудь важное.

— Тебе не откажешь в проницательности.

— Моя мать не такая. Ты видел ее только один раз, в поезде, и тогда мы даже не были знакомы. Она слабая. Нет у нее уверенности в себе, никогда не было. Она мнительна и не умеет о себе позаботиться. Тетя Луиза вечно называла ее дурой, и она ни разу не решилась постоять за себя или попытаться доказать, что это не так.

— Так что ты пытаешься мне втолковать?

— Что я боюсь за нее.

— Она не одна. Рядом с ней твой отец. И Джесс.

— Джесс всего-навсего ребенок, она не в состоянии принимать решения за свою мать.

— Ей десять лет — уже не младенец. В десять лет некоторые девочки дадут фору любому взрослому. Они предприимчивы и готовы во что бы то ни стало добиться своего. Что бы ни случилось и где бы они в результате ни оказались, я уверен, Джесс будет надежной опорой и поддержкой для твоей матери.

— Откуда нам знать!..

Слезы опять полились у Джудит по щекам, и она, нащупав рукой край простыни, попыталась утереть их, да так неумело, что у Джереми сердце дрогнуло от жалости. Он поднялся с кровати и пошел в ванную, намочил там в холодной воде махровую салфетку для лица и нашел полотенце, потом вернулся к ней.

— Вот.

Он взял ее за подбородок, поднял голову и нежно вытер лицо, потом подал ей полотенце, в которое она как следует высморкалась.

— Не думай, что я всегда так реву. В последний раз я плакала, когда погиб Эдвард, но тогда все было иначе. То был как будто конец чего-то. Ужасный, бесповоротный. А сейчас у меня такое ощущение, будто это только начало… чего-то во сто крат ужаснее. — Она судорожно, со всхлипом вздохнула. — Тогда мне не было страшно,

В ее голосе звучало такое отчаяние, что Джереми сделал то, о чем мечтал весь вечер. Он лег рядом с ней, обнял ее и привлек к себе, согревая своей близостью. Безропотно, благодарно принимая эту ласку, она лежала неподвижно, но одну руку положила ему на спину и сжала пальцами толстую шерсть его свитера; в этот момент она напомнила ему грудного ребенка, цепляющегося за материнскую шаль. Он заговорил:

— Знаешь, в детстве, когда у меня бывали неприятности я я был в отчаянии, мать всегда говорила мне в утешение: «Все пройдет. Когда-нибудь ты оглянешься назад и увидишь, что все это осталось позади».

— И что, помогало?

— Не очень. Но в конечном счете она оказывалась права.

— Не могу представить тебя ребенком. Ты всегда был для меня взрослым человеком. Сколько тебе лет, Джереми?

— Тридцать четыре.

— Если бы не война, ты б, наверно, женился, стал отцом семейства. Забавно об этом думать, а?

— Забавнее некуда. Но это маловероятно.

— Почему?

— Работа отнимает все время без остатка. Мне некогда ухаживать за женщинами.

— Тебе надо получить степень и специализироваться. На хирурга или гинеколога. Представь: приемная на Харли-стрит, медная табличка на двери — «М-р Дж. Уэллс, выпускник Королевского хирургического колледжа». И во всю улицу — очередь из богатых беременных дам, жаждущих твоей помощи.

— Какая прелесть.

— Тебе не нравится?

— Боюсь, это не в моем стиле. — А что в твоем стиле?

— Пожалуй, то, чем занимается мой отец. Общая практика. Сельский терапевт, приезжающий к своим пациентам на машине, с собакой на заднем сиденье.

— Какая славная картинка!

Джудит понемногу успокаивалась, но пальцы ее с побелевшими от напряжения костяшками все еще судорожно цеплялись за его свитер.

— Джереми.

— Что?

— Когда ты держался за этот спасательный плот посреди океана, о чем ты думал?

— О том, чтобы продержаться. Чтобы выжить.

— А тебе ничего не приходило на память? Что-нибудь хорошее? Ты не вспоминал приятные моменты, места, где был счастлив?

— Я пытался.

— Что именно ты вспоминал?

— Не помню.

— Ты не можешь не помнить.

Ясно было, что для нее это очень важно, и он, стараясь не обращать внимания на собственное физическое возбуждение, вызванное ее близостью и сознанием, что она в нем нуждается, сделал над собой титаническое усилие и вытащил со дна памяти первые пришедшие в голову разрозненные образы.

— Воскресенья осенью в Труро, когда в соборе звонят к вечерне. Прогулку на береговой обрыв мимо канав, заросших цветами. — И вот уже в сознании вспыхнули картины и звуки, которые и теперь еще наполняли его трепетной радостью. — Нанчерроу. Чуть свет мы с Эдвардом шли купаться, а потом возвращались через сад, зная, что нас ждет обильный, вкуснейший завтрак. Еще вспоминал, как впервые играл в регби за Корнуолл в Твикенхеме и набрал дважды по три очка при проходе с мячом. Как стрелял фазанов в роузлендском лесу в морозное декабрьское утро — я ждал в укрытии, собаки поскуливали, голые ветки деревьев переплетались, точно кружева, на фоне блеклого зимнего неба… Еще — музыку. «Иисус — утоление жаждущих».

— Да, музыка — это нечто непреходящее, правда? Она поднимает нас ввысь. Отрывает от земли,

— Ну вот, я все сказал. Теперь твоя очередь вспоминать.

— У меня голова не работает, я слишком устала.

— Ну, хотя бы что-нибудь, — попросил он. Она вздохнула.

— Ну, ладно… Мой дом, Дауэр-Хаус. В каком-то смысле он еще принадлежит тете Лавинии, потому что слишком многое в нем осталось после нее, и все-таки он — мой. И все в доме, часы, тикающие в холле, вид на море, сосны. И я знаю, что Филлис — там. И что я могу вернуться, когда захочу. Вернуться к себе домой. И остаться там навсегда.

Джереми улыбнулся.

— Вот и держись за эту мысль, пусть она тебе помогает.

Джудит закрыла глаза. Он посмотрел сверху на ее лицо: на длинные ресницы, темнеющие на фоне бледных щек, на очертания рта, безупречную линию челюсти и подбородка. Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Ты устала, а мне рано вставать. Думаю, нам обоим пора в постель.

Ее глаза вдруг широко распахнулись, пальцы крепче впились в его спину. Джереми, приказывая себе действовать решительно, начал высвобождаться.

— Я пойду, а ты спи.

Но Джудит моментально взволновалась.

— Нет, не оставляй меня. Пожалуйста. Тебе не надо уходить. Я хочу, чтобы ты остался.

— Джудит…

— Не уходи… — И она добавила, как будто его требовалось убедить разумными доводами: — Кровать двуспальная, места полно. Ты мне не помешаешь. Прошу тебя.

Джереми колебался, разрываясь между желанием и здравым смыслом. В конце концов он сказал:

— Ты уверена, что это хорошая идея?

— Почему же нет?

— Потому что, если я останусь на ночь здесь, то, скорей всего, между нами случится неизбежное.

Ее это заявление не шокировало, да и особого удивления не вызвало.

— Это неважно, — сказала она.

— Что значит «неважно»?!

— Я хочу сказать, если ты хочешь, то я не против.

— Ты понимаешь, что ты говоришь?

— Думаю, мне бы очень понравилось. — Внезапно она улыбнулась. На протяжении всего этого вечера он почти не видел ее улыбки и теперь почувствовал, как в душе у него see перевернулось и здравый смысл разом покинул его. — Ничего страшного, Джереми. Это будет не в первый раз.

— Эдвард… — проговорил он,

— Да, он.

— Если я займусь с тобой любовью, ты будешь думать о нем?

— Нет, — ответила она твердо. — Я не буду думать об Эдварде, Я буду думать о тебе. Здесь. В Лондоне. Когда ты мне так нужен. Я не хочу, чтобы ты уходил. Хочу, чтобы ты любил меня, хочу чувствовать себя под твоей защитой.

— Я не могу заниматься с тобой любовью в одежде.

— Так иди разденься.

— Не могу — ты держишь меня за свитер.

Она опять улыбнулась. Ее пальцы разжались, но он по-прежнему лежал неподвижно.

— Я тебя отпустила, — сказала она.

— Я ужасно боюсь оставить тебя — вдруг ты исчезнешь.

— Не бойся.

— Я вернусь через две минуты.

— Постарайся управиться за одну.


— Джудит. — Голос издалека, из темноты. — Джудит. Она пошевелилась. Вытянула руку, желая дотронуться до него, но кровать была пуста. Она заставила себя открыть глаза. Ничего не изменилось. Спальню освещала лампа, занавески задернуты — все точно так же, как было, когда она стала засыпать. Джереми сидел подле нее на краю постели. Он был в форме, лицо гладко выбрито. На нее повеяло чистотой и душистым мылом.

— Я принес тебе чай.

— Который час?

— Шесть утра. Я ухожу.

Шесть часов. Она потянулась, зевнула и рывком села в постели. Он подал ей чашку дымящегося чая. Еще не очнувшись окончательно, она заморгала, прогоняя сон.

— Когда ты встал?

— В половине шестого.

— Я ничего не слышала.

— Знаю.

— Ты чего-нибудь поел?

— Да. Яйцо и ломтик бекона.

— Ты должен забрать все свои деликатесы с собой. Неразумно оставлять их тут.

— Не беспокойся. Я уже упаковался. Хотел только попрощаться. И сказать «спасибо».

— Ах, Джереми, это я должна тебя благодарить.

— Это было чудесно. Бесподобно.

Ни с того ни с сего Джудит почувствовала легкую неловкость. Она потупилась и принялась маленькими глоточками прихлебывать обжигающий чай.

— Как ты теперь себя чувствуешь? — спросил он.

— Лучше. Только голова немножко тяжелая.

— А горло?

— Прошло.

— Побереги себя, ладно?

— Обязательно.

— Когда тебе нужно быть в Портсмуте?

— Сегодня вечером.

— Может быть, тебя уже дожидается там письмо от родных.

— Да. — Она неожиданно загорелась надеждой. — Да, очень может быть.

— Постарайся не слишком волноваться. И береги себя. Жаль, что мне надо уходить. Мы о многом не успели поговорить. А теперь уже времени нет.

— Главное, чтобы ты не опоздал на поезд.

— Я напишу. Как только выдастся свободная минута. Напишу и попытаюсь высказать все, что хотел сказать тебе вчера. На бумаге, возможно, у меня выйдет гораздо лучше.

— У тебя и так неплохо вышло. Но очень приятно было бы получить от тебя письмо.

— Мне пора. Прощай, Джудит, милая.

— Если ты возьмешь у меня из рук чашку, я попрощаюсь с тобой как следует.

Засмеявшись, он взял у нее чашку с блюдцем, и они крепко обнялись и поцеловались — как друзья, какими были всегда, а теперь еще и как любовники.

— Только не тони больше, Джереми.

—Постараюсь.

—И напиши, как обещал.

— Напишу. Рано или поздно.

— Пока ты не ушел, сделай для меня одну вещь.

— Какую?

— Раздерни занавески, чтобы я могла видеть рассвет.

— Рассветет еще нескоро, часа через два.

— Ничего, я подожду.

Он выпустил ее из объятий, встал и, нагнувшись, выключил лампу. Потом подошел к окну, и она услышала, как он раздвигает шелковые занавески и поднимает светомаскировочные шторы. За окном в это зимнее утро было еще темным-темно, но дождь перестал и ветер стих.

— Ага, отлично.

— Мне пора,

— Прощай, Джереми.

— Прощай.

В темноте ничего не было видно, но она слышала, как он прошел по комнате, открыл дверь и тихо прикрыл ее за собой. Ушел. Джудит упала на подушки и почти в ту же секунду заснула.

Проснулась она только в одиннадцатом часу, так что ей не довелось увидеть, как занимается заря. Вместо этого она застала день, пасмурный, но с проглядывающими кое-где сквозь тучи клочками бледно-голубого неба. Она подумала о Джереми, которого в этот миг поезд с грохотом мчал на север, в какой-нибудь Ливерпуль, Инвергордон или Росайт, Потом подумала о прошедшей ночи и улыбнулась про себя, вспомнив ласки Джереми, бесконечно нежные и вместе с тем искусные. Момент нежданного волшебства и восторга.

Джереми Уэллс. Теперь все стало по-другому. Прежде они никогда не писали друг другу. Но он пообещал, что напишет. Это означало, что впереди ее ждет нечто особенное.

А пока она опять осталась одна. Лежа в постели и прислушиваясь к своему самочувствию, Джудит поняла, что уже вполне здорова. Простуда, грипп, инфекция — что бы это ни было, все прошло, и исчезли неприятные симптомы — головная боль, усталость, депрессия. Насколько это заслуга лично Джереми Уэллса, а не его лекарства и крепкого, продолжительного сна, — сказать было трудно. Как бы там ни было, суть дела от этого не менялась. Джудит снова пришла в себя и, как обычно, была полна энергии.

Вот только на что ее потратить? Вернуться на службу она должна была только вечером, однако перспектива ничем не заполненного, проведенного в одиночестве воскресенья в военном Лондоне, не скрашенного даже звоном церковных колоколов, не радовала. К тому же, в подсознании засела мысль о письме из Сингапура. Чем больше Джудит об этом думала, тем все более проникалась уверенностью, что оно уже в почтовом ящике, в регистратуре. Мысленно она видела, как оно лежит там и дожидается ее, и внезапно стало важно вернуться в Портсмут как можно скорее. Она отбросила одеяло и вскочила с кровати, прошла в ванную, отвернула краны до отказа и набрала целую ванну горячей воды.

После ванны она оделась, собрала вещи и наскоро прибралась в доме — сняла постельное белье, сложила простыни; спустившись в кухню, вынула все из холодильника и отключила его. Джереми, как истый моряк, оставил после себя на кухне образцовый порядок. Джудит нацарапала записку для миссис Хиксон, положила ка нее пару монет по полкроны, подхватила сумку и вышла, захлопнув за собой переднюю дверь. Доехав на метро до вокзала Ватерлоо, она села на первый же поезд до Портсмута, а там, рядом с руинами ратуши, куда попала бомба, остановила такси. К двум часам она была уже возле своей казармы. Рассчитавшись с водителем, она зашла через главный вход и прошла в регистратуру, где за столом сидела, грызя от скуки ногти, старшая дежурная, барышня с кислым и серым лицом.

— Что-то вы рановато, — сказала она.

— Да, рановато.

— Разве у вас не до вечера увольнительная?

— До вечера.

— Понятно… — Старшая дежурная бросила на нее подозрительный взгляд, как бы говорящий: от этой хорошего не жди. — Бывают же люди…

Эта реплика как будто не требовала ответа, поэтому Джудит промолчала. Только расписалась в журнале и пошла к почтовым ящикам. В ячейке под буквой «Д» лежала тощая стопка писем. Она вынула ее целиком и стала перебирать конверты. Рядовая Дербридж. Старшина Джоун Дейли. А следом, на дне, тонкий голубой конверт авиапочты… на нем почерк ее матери. Конверт был мятый и такой замызганный, словно побывал в невероятных переделках и уже дважды облетел вокруг света. Джудит положила остальные письма обратно и стояла, глядя на него. Первым ее побуждением было распечатать и прочесть письмо прямо тут же, на месте, но регистраторша не сводила с нее недружелюбного взгляда, а Джудит не хотелось, чтобы за ней наблюдали, поэтому она взяла свою сумку и направилась по бетонной лестнице наверх в квартиру, чтобы уединиться в крошечной, стылой комнатушке, служившей им со Сью спальней. По случаю воскресенья в здании было пусто. Сью, по всей видимости, находилась на вахте. Не раздеваясь (лишь сняв шапку), Джудит села на нижнее место двухъярусной койки, вскрыла конверт и вынула оттуда несколько сложенных вдвое листков тонкой авиапочтовой бумаги, исписанных рукой ее матери. Она развернула страницы и стала читать.


«Орчард-роуд, Сингапур.

16 января.

Любимая Джудит!

У меня мало времени, так что буду краткой. Завтра мы с Джесс отплываем на теплоходе «Раджа Саравака» в Австралию. Четыре дня назад японцы овладели Куала-Лумпуром и, как ураган, приближаются к Сингапуру. Еще под Новый год поговаривали, что, по мнению губернатора, всем bouches inutilesследует покинуть остров. Имеются в виду женщины и дети, и я подозреваю, что по-французски это звучит не так оскорбительно, как в переводе — «лишние рты». С тех пор как пал Куала-Лумпур, отец, как практически и все остальные в городе, мотался целыми днями по конторам судоходных компаний, пытаясь раздобыть для нас с Джесс билеты на корабль. Да еще к нам потоком хлынули бежениы, так что вокруг страшный кавардак и смятение. Тем не менее, только что (11 часов утра) твой отец, появился и сообщил, что достал два места на теплоход (не иначе как дал кому-то взятку) и завтра утром мы отплываем. Разрешается взять только по одному небольшому чемодану на человека: места для багажа нет, на судне яблоку негде упасть. Папа вынужден остаться. Он не может с нами ехать — на нем лежит ответственность за контору компании и за своих подчиненных. Я страшно боюсь за него и с ужасом думаю о разлуке. Если бы не Джесс, я бы рискнула и осталась, но, как всегда, мне приходится в душе разрываться надвое. Мы бросаем слуг, дом и сад, и у меня такое чувство, будто меня с корнем вырывают из земли.

Джесс очень расстроилась из-за того, что нам придется покинуть Орчард-роуд и расстаться с А-Лином, Амой и садовником. Со всеми ними, ее друзьями. Но я сказала ей, что мы поплывем через море, это будет захватывающее приключение, и сейчас они с Амой укладывают ее чемодан. У меня нехорошее предчувствие, но я твержу себе, что нам несказанно повезло. Когда мы прибудем в Австралию, я пошлю тебе телеграмму с новым адресом, чтобы ты знала, куда писать. Пожалуйста, дай знать обо всем Бидди, у меня нет времени написать ей».


Письмо было начато обычным почерком Молли Данбар — ровным и аккуратным, как у школьницы. Но по мере того как оно подходило к концу, почерк неуклонно портился, и теперь это были уже какие-то лихорадочные, покрытые кляксами каракули.


«Странно, но у меня в жизни то и дело бывают моменты, когда я вдруг начинаю задавать себе вопросы, на которые нет ответа. Кто я? Что я здесь делаю? И куда я иду? Сейчас все это как будто обретает ужасающую реальность и похоже на навязчивый кошмар, который снова возвращается. Как бы я хотела попрощаться с тобой по-человечески, но сейчас мне ничего не остается, кроме этого письма. Если что-нибудь случится со мной и с папой, ты ведь позаботишься о Джесс, правда? Я так тебя люблю. Думаю о тебе все время. Я напишу из Австралии. Родная моя Джудит!

Мама».


Это было последнее письмо от Молли. Три недели спустя, пятнадцатого февраля, японцы вступили в Сингапур. И после этого — ничего.


«Корабль „Сазерленд“,

Центральный почтамт, Лондон.

21 февраля 1942 г.

Дорогая Джудит!

Я обещал, что рано или поздно напишу, и похоже, получилось скорее поздно, чем рано, ведь уже почти месяц прошел со дня нашей встречи. Я мог бы черкнуть на скорую руку несколько строк, но из этого было бы мало толку, и я знал, что если и замешкаюсь, то ты меня поймешь и простишь.

Мой адрес умышленно вводит в заблуждение. Наш корабль вовсе не втиснут в какой-нибудь ящик на лондонском Центральном почтамте, а стоит на ремонте на бруклинской верфи — мечта каждого британского моряка. В Нью-Йорке нас встречают с распростертыми объятиями, сроду не видывал такого гостеприимства. Не успели мы благополучно стать в сухом доке на ремонтные работы, как пошло-поехало — вечеринки, приемы, развлечения. Меня и помощника капитана (Джока Куртина, австралийца) тут же повезли на коктейль в роскошную квартиру на восточной стороне Центрального парка, где с нами носились как с какими-то героями и вообще баловали незаслуженным вниманием. На этом приеме (а их было столько, что никакая печень не выдержит) мы познакомились с очаровательной парой, Элайзой и Дэйвом Барманнами, которые тут же пригласили нас на выходные в свой дом на Лонг-Айленде. В назначенное время они заехали за нами на «кадиллаке» и доставили по лонг-айлендской автостраде сюда, в свое загородное жилище. Это большой, старый деревянный дом в деревне под названием Лиспорт, на южном берегу Лонг-Айленда. Два часа мы сюда добирались, и поездка была скучная, по дороге не попадалось ничего примечательного — одни рекламные щиты, забегаловки да стоянки подержанных автомобилей. Сама деревня, однако, расположена в стороне от магистрали, и здесь чудесно: зеленая трава, частоколы, тенистые деревья, аптека, пожарное депо и деревянная церковь с высокой колокольней. Такой я всегда и представлял себе Америку, знаешь, как в тех старых фильмах, которые мы когда-то смотрели, где все эти девушки в полосатых льняных платьях выходят в конце концов замуж за парней с соседнего двора.

Дом стоит у воды, к берегу спускаются зеленые лужайки. (Это еще не океан, потому что Грейт-Саут — что-то вроде лагуиы, отделенной от моря песчаной косой Файр-Айленда. А за Файр-Айлендом уже начинается Атлантика.) Есть поблизости и маленькая пристань с развевающимся звездно-полосатым флагом и множеством прелестных яхт и парусных шлюпок на якоре.

Такова в общих чертах окружающая обстановка. На улице холод, хотя и приятный — сухой и бодрящий. Чудесное утро. А здесь, где я пишу это письмо, сидя за столом и глядя в окно поверх летнего флигеля и плавательного бассейна, удивительно тепло — за декоративными решетками скрыты батареи центрального отопления. Благодаря чему дом обставлен по-летнему: голый, без ковров, паркет, белые хлопчатобумажные занавески, всюду — светлые, свежие тона, и пахнет смесью кедра, пчелиного воска и масла для загара. У нас с Джоком по отдельной спальне со своей собственной ванной. Короче, ты уже поняла, что мы тут купаемся в роскоши.

Как я уже сказал, доброта и радушие наших хозяев просто не знают границ, даже неловко делается — ведь нам фактически нечем их отблагодарить. Судя по всему, это — неотъемлемая черта американского характера, и, по моей теории, восходит она ко временам первых колонистов. Поселенец, завидя облачко пыли, велел жене бросить в котелок, еще парочку картофелин. Правда, в то же самое время (оборотная сторона американской медали) он тянулся за своим ружьем.

Все, обо мне больше ни слова, теперь буду говорить о тебе. Я думаю о тебе каждый день, есть ли какие-нибудь новости о твоих родных? Падение Сингапура — форменная катастрофа, возможно, тягчайшее поражение за всю историю Британской империи. Совершенно очевидно, что оборона города была организована бездарно, все наши действия — одна сплошная ошибка. Конечно, для тебя это небольшое утешение, если до сих пор нет никаких известий. Но не забывай, что война кончится — пусть это случится не так скоро, — и я уверен, что придет день, когда вы снова будете вместе. Плохо, что Красный Крест на Востоке не имеет возможности связаться с родными пропавших… Военнопленные в Германии, по крайней мере, находятся под его защитой. Но, как бы там ни было, я не теряю надежды, думая о вас. И о Гасе Каллендере. При мысли о нем меня всякий раз охватывает мучительное чувство вины. Сам я катаюсь как сыр в масле, а каково-то ему сейчас, бедняге! Впрочем, предаваться самобичеванию всегда было бессмысленным занятием».


Джереми положил ручку, отвлеченный видом из окна: маленький паром, попыхивая дымком, полз через спокойные серебристые воды залива Лонг-Айленд-Саунд в направлении Файр-Айленда. Он уже исписал несколько страниц, а до сути не добрался. Ему вдруг пришло на ум, что он бессознательно тянет время из страха, что не сумеет найти нужных слов —слишком важным было то, что он хотел сказать. Он начал письмо так бойко, но теперь, когда подступил к самому главному, уверенности поубавилось. Он следил глазами за паромом, пока тот не скрылся из виду за густыми зарослями кустарника. Потом взял ручку и принялся за продолжение письма.


«То,что я встретил тебя в Лондоне, застал в доме Дианы, было нежданным и драгоценным подарком судьбы. И как хорошо, что я оказался там в тот момент, когда тебе нездоровилось и когда тебя снедала тревога. Та ночь с тобой, когда ты открыла мне свою душу и обратилась ко мне за утешением (надеюсь, не напрасно), стала в моем воспоминании чем-то вроде маленького чуда. Никогда я не забуду, какая ты была.

Правда заключается в том, что я тебя люблю. И, наверно, любил всегда. Но я не осознавал этого вплоть до тою самого дня, когда ты вернулась в Нанчерроу и я услышал, как у тебя в спальне играет «Утоление жаждущих», и понял, что ты снова дома. По-моему, ты писала письмо своей матери. В ту минуту я наконец понял, как много ты для меня значишь.

Влюбляться во время войны, связывать себя обязательствами — довольно глупый эксперимент, и я убежден, что ты думаешь так же. Ты любила Эдварда — он погиб; кто захочет пройти через такое во второй раз? Но когда-нибудь война закончится; даст Бог, все мы благополучно доживем до этого дня; и тогда вернемся в Корнуолл, к прежней жизни. Когда это произойдет, я бы больше всего на свете хотел, чтобы мы опять были вместе, потому что теперь я не могу представить свое будущее без тебя».


На этом месте он остановился опять, отложил ручку, взял исписанные листки и прочитал их. Последний абзац показался ему слишком высокопарным. Он знал, что не принадлежит к тем счастливцам, которые умеют выражать на бумаге свои чувства. Роберт Бернс и Роберт Браунинг были способны передать страсть в нескольких отточенных стихах, но Джереми Уэллс не обладал поэтическим даром. Приходилось удовлетворяться тем, что получалось, и потому его терзала мучительная неуверенность.

В конце концов заветным его желанием стало жениться на Джудит, но имел ли он право даже заикнуться об этом? Много старше ее, он — к чему обманывать себя? — вряд ли был для нее блестящей партией. Будущее не сулило ему ничего более интересного, чем жизнь сельского врача, к тому же, с весьма скромным достатком. А Джудит, благодаря своей покойной тетке, девушка обеспеченная. Не подумает ли она, не скажут ли люди, что он охотится за ее богатством? Он предлагал ей стать женой сельского доктора, зная по собственному опыту, что это значит: бесконечные телефонные звонки, от которых нет покоя ни днем, ни ночью, испорченные праздники, еда когда попало. Конечно, она заслуживает лучшего. Ей нужен мужчина, с которым она получит то, чего никогда не знала, — спокойную семейную жизнь… плюс доход, соответствующий ее собственному. Она выросла и стала так прелестна, так обворожительна… при одной мысли о ней сердце у него замирало… мужчины будут сходить по ней с ума. Не будет ли чудовищным эгоизмом с его стороны просить ее руки сейчас, именно в этот момент?

Но, пожалуй, он зашел уже слишком далеко, чтобы остановиться на полпути. Терзаясь сомнениями, Джереми опять потянулся за авторучкой и, стиснув зубы, двинулся дальше.


«Я говорю тебе все это, не имея ни малейшего представления о чувствах, которые ты испытываешь ко мне. Мы всегда были дузьями — по крайней мере, мне хотелось так думать, — и я бы хотел, чтобы так оно было и впредь, поэтому боюсь сказать что-нибудь не то и навсегда испортить наши добрые отношения. Так что на данный момент довольно будет и этого моего объяснения. Но, пожалуйста, напиши мне как можно скорее, чтобы я знал, какие чувства ты ко мне питаешь и могу ли я надеяться на то, что когда-нибудь ты согласишься соединить свою жизнь с моей.

Я так тебя люблю! Надеюсь, это не огорчит и не расстроит тебя. Знай лишь — я буду ждать сколько потребуется, до тех пор, пока ты не будешь готова стать моей женой. Прошу тебя, напиши мне поскорее, я так волнуюсь.

Моя любимая Джудит, навеки твой

Джереми».


Все. Он окончательно отложил ручку, провел рукой по волосам и застыл, мрачно уставясь на письмо, за сочинением которого просидел все утро. Может быть, не стоило и тратить время. Может, лучше разорвать его, забыть все, написать другое письмо, ничего не требуя от нее. С другой стороны, если бы он сделал так…

— Джереми!

Его искала хозяйка дома, и он обрадовался, что его отвлекли.

— Джереми!

— Я здесь! — Он быстро собрал странички письма и сунул их под верхнюю обложку своего блокнота. — В гостиной!

Он повернулся на стуле к открытой двери. Она вошла, высокая, загорелая, с серебристо-золотистыми волосами, такими пышными и блестящими, как будто над ними только что поработал первоклассный парикмахер. На ней был легкий шерстяной костюм и полосатая рубашка с жестким воротничком и массивными золотыми запонками на манжетах, туфли-лодочки на высоких каблуках подчеркивали американскую грацию ее длинных ног. Услада глаз, Элайза Барманн.

—Мы приглашаем вас на обед в клубе. Выезжаем через пятнадцать минут. Успеете?

—Разумеется. — Он собрал свои письменные принадлежности и поднялся. — Простите, я не думал, что уже так поздно.

—Вы написали свое письмо?

— Почти.

—Хотите его отправить?

—Нет… может быть, у меня появится желание еще что-нибудь добавить. Попозже. Я отправлю его, когда вернусь на корабль.

— Как скажете.

— Пойду приведу себя в порядок…

— Ничего официального, довольно будет галстука. Дейв спрашивает, не хотите ли вы сыграть после обеда партию в гольф.

— У меня нет клюшек. Она улыбнулась.

— Это не проблема. Можно одолжить у пресс-атташе. И не торопитесь, спешить некуда. Вот только неплохо было бы перед отъездом пропустить по мартини.


Конец апреля и конец долгого дня. Джудит закончила печатать письмо для капитан-лейтенанта Кромби (с копиями для капитана «Экселлент» и начальника управления морской артиллерии) и выдернула листы из машинки.

Было почти шесть часов. Две другие девушки-машинистки из ЖВС, с которыми она работала в одном кабинете, уже все закончили и уехали на велосипедах обратно на квартиры. Но капитан-лейтенант Кромби под вечер заявился с этим пространным документом, имеющим аж целых два грифа — не только «Совершенно секретно», но и «Срочно», и Джудит скрепя сердце осталась его перепечатывать.

Она устала. Весь день стояла прекрасная погода, дул теплый весенний ветерок, и нарциссы в саду у капитана беспокойно кивали своими желтыми головками. В полдень, по дороге на обед (тушеная баранина с картошкой и вареный пудинг с черносливом), она на минуту остановилась поглядеть на поднимающиеся к небу зеленые склоны и зубчатый гребень горы Портсдаун и, вдыхая аромат свежескошенной травы, чувствуя, как деревья наливаются соком, ощутила во всем теле трепетный отклик, рожденный весенним обновлением и пробуждением жизни. Мне двадцать лет, подумала она, такое бывает только однажды и никогда больше не повторится. Ей страстно захотелось вырваться на свободу, гулять, обследуя окрестности, — подняться на холм, дышать чистым воздухом, лежать на упругом дерне, слушать шелест ветра в траве и пение птиц. Вместо всего этого — полчаса на то, чтобы расправиться с бараниной, и надо возвращаться опять в душный барак, служивший временным штабом для отдела обучающих технологий.

Первую копию напечатанного документа она отложила в сторонку, чтобы потом присоединить к соответствующему делу, а три экземпляра, сделанные под копирку, вложила в картонную папку и понесла на подпись.

Чтобы добраться до шефа, ей нужно было выйти из кабинета машинисток и пройти через главный офис, где еще сидели за столами старший лейтенант Армстронг и капитан Бартон. Они даже голов не подняли, когда она вошла. Если не презрение, то, во всяком случае, профессиональное равнодушие было здесь в порядке вещей. В дальнем конце находилась дверь с табличкой «ООТ».

Страсть к сокращениям была манией военного времени. Большая часть рабочего времени капитан-лейтенанта Кромби уходила на попытки пробудить у начальства интерес к дальнейшей разработке аппарата под названием ИВИ, что означало: «искусственный визуальный инструктор». Джудит, которая последние шесть месяцев только и делала, что печатала письма об этой проклятой штуковине, для себя расшифровывала эту аббревиатуру иначе — «индивидуальный военный идиотизм». Вскоре после Нового года капитан-лейтенант праздновал день рождения, и Джудит, полагая, что капелька юмора никогда не помешает, подарила ему открытку со стишком собственного сочинения:


ИВИ — ваш последний прожект.

На который ушло столько смет.

Небольшая модификация,

Заключительная апробация —

И получится славный мотоциклет.


Шутка не удалась. Капитан-лейтенанту Кромби, озабоченному приближением пенсионного возраста, перспективами повышения на службе и платой за обучение сына-школьника, было не до смеха. Поэтому открытку постигла печальная участь — два дня спустя Джудит обнаружила ее в мусорной корзине.

— Входите.

Он сидел у себя за столом с каменным лицом. Временами он был похож на человека, страдающего от язвы желудка.

— Ваше письмо, сэр. Я и конверты отпечатала. Если вы сейчас проверите и дадите мне знать, то я отправлю все сегодня же вечером.

Он взглянул на часы.

— Ого, уже так поздно! Разве вам не пора домой?

— Если я не вернусь к семи, то останусь без ужина.

— Нельзя допустить этого. Принесите мне конверты, и я сам обо всем позабочусь. А вам не придется голодать.

Надо сказать, с виду этот человек был гораздо суровее, чем в действительности. Сделав такое открытие, Джудит перестала его бояться. Когда пал Сингапур и она потеряла связь с родными, он стал проявлять чрезвычайную заботу о ней, интересовался, нет ли новостей; их все не было, и он тактично перестал спрашивать.

Он жил с женой и сыном в своем доме в Фэреме и, вскоре после того как страну потрясла весть о сдаче Сингапура, пригласил Джудит к себе на воскресный обед. У нее не было ни малейшего желания ехать, но, тронутая его вниманием, она приняла приглашение с лучезарной улыбкой, будто оно сулило ей массу приятного.

По воскресеньям на Фэрем не ходили автобусы, и ей пришлось проделать пять миль на велосипеде, чтобы добраться до ничем не примечательного дома Кромби. Визит этот оказался еще более неудачным, чем поздравительная открытка. Миссис Кромби явно подозревала, что у мужа шашни на службе, а сам капитан-лейтенант не блистал в искусстве легкой беседы. Дабы отвести подозрения, Джудит через слово называла его «сэр» и большую часть времени провела на полу в гостиной, помогая маленькому сынишке Кромби, возившемуся с конструктором, сооружать ветряную мельницу. Она с большим облегчением вздохнула, когда настало время сесть на велосипед и отправиться в долгий обратный путь.

Но пригласил ее шеф из самых добрых побуждений.

Оставив его просматривать текст письма, Джудит вернулась к себе в бюро, накрыла пишущую машинку чехлом, взяла конверты, шинель, шапку. Лейтенант Армстронг и капитан Бартон тоже решили закончить на сегодня дела и наводили порядок на своих письменных столах. Лейтенант Армстронг закурил сигарету и, когда Джудит проходила мимо, обратился к ней:

— Мы идем выпить в «Корону и якорь». Не хотите с нами?

Джудит улыбнулась. Они явно решили расслабиться.

— Спасибо, но боюсь, у меня нет времени.

— Жаль.

Вернувшись к шефу, она аккуратно сложила письма, запечатала их в конверты и положила в ящик для исходящих бумаг.

— Если это все, я пойду…

— Спасибо, Джудит. — Он поднял на нее глаза и неожиданно улыбнулся. Она была бы рада, если бы он улыбался почаще. То, что он назвал ее по имени, тоже случай исключительный. Джудит подумала, что при такой сухой и ревнивой жене немудрено быть мрачнее тучи, и ей стало жаль его.

— Пустяки, — ответила она, надела шинель и застегнула пуговицы. Он откинулся на спинку кресла и наблюдал за ней.

— Когда вы последний раз брали отпуск? — внезапно спросил он.

— В Рождество?.. — Она уже едва помнила.

— Пора вам отдохнуть.

— Хотите от меня избавиться?

— Как раз напротив. Но у вас усталый вид.

— Зима была долгая.

— Подумайте. Могли бы съездить в Корнуолл. Проведать свой дом. Взять весенний отпуск.

— Посмотрим.

— Если хотите, я переговорю с вашим командиром. Джудит испуганно затрясла головой.

— Нет-нет, это совсем не обязательно. Знаю, мне причитается короткий отпуск. Может быть, в ближайшем будущем я и подам заявление…

— Думаю, так будет лучше. — Он выпрямился и опять стал по-всегдашнему резок. — Вы свободны!

Она с признательностью и симпатией ему улыбнулась.

— Спокойной ночи, сэр.

— Спокойной ночи, Данбар.

Она вышла в золотой весенний вечер, села на велосипед; пересекла пешеходный мостик, проехала по Стэнли-роуд и выбралась на шоссе, идущее на север, за город. Крутя педали, она думала об отпуске в Корнуолле… всего на несколько деньков. Побыть с Филлис, Бидди и Анной, послоняться по дому или, стоя на коленках, подставив плечи солнцу, выполоть сорняки из-под розовых кустов. Надо обмазать креозотом «хижину» к предстоящему лету и, быть может, заняться поисками нового садовника. И нужно-то ей всего несколько дней… короткий отпуск, с пятницы до вторника.

Когда оборвалась связь с родными, больше всего, пожалуй, она страдала от сознания того, что больше не будет писем. Она так долго, почти семь лет, жила с маленькой радостью на душе — предвкушением регулярно приходящего конверта, полного обыденных и незначительных, но от того не менее драгоценных новостей из Сингапура, что у нее выработался условный рефлекс, и теперь всякий раз, возвращаясь в казарму, она вынуждена была напоминать себе, что ей нечего искать в ячейке под буквой «Д».

Даже обещанного письма от Джереми Уэллса. Больше двух месяцев прошло с тех пор, как они встретились в Лондоне и он ушел, оставив ее в постели Дианы. «Я напишу, —обещал он, — обязательно напишу, мне так много надо сказать тебе». Она поверила ему, но письма все не было. Ужасное разочарование! Неделя шла за неделей, и она начала сомневаться — и в нем, и в себе. Невольно приходила на ум неутешительная мысль, что Джереми занялся с ней любовью по той же самой причине, что и Эдвард. В конце концов, это она сама, в своем болезненном состоянии и в расстроенных чувствах, умолила его не уходить, остаться с ней и спать с ней. «Любимая Джудит», — назвал он ее, но не было ли в его нежности больше жалости, чем любви? «Я напишу», — пообещал он, — и не написал; а теперь она уже и ждать перестала.

Иногда она подумывала о том, чтобы написать самой. Пожурить его шутливо: «Ах ты, негодник этакий! Я тут жду, жду, извелась вся, ты же сказал, что напишешь. Никогда в жизни больше тебе не поверю!» Что-нибудь в этом роде. Но она боялась показаться навязчивой, отпугнуть его своей напористостью, как отпугнула Эдварда признанием в вечной любви.

В конце концов, идет война, весь мир объят ею, точно пожаром, и сейчас не время для торжественных клятв (как пытался втолковать ей Эдвард). И не то время, чтобы выполнять обещания.

Однако, с другой стороны, это же не Эдвард, это — Джереми Уэллс, сама честность, верность, надежность. Оставалось предположить лишь, что по зрелом размышлении, взвесив все как следует, он одумался. Вдали от Джудит в нем возобладал здравый смысл. Их любовь в Лондоне была не более чем кратким эпизодом, интерлюдией очаровательной, но мимолетной и слишком несерьезной, чтобы ради нее рисковать их безмятежной многолетней дружбой.

Стараясь судить трезво, не поддаваясь эмоциям, Джудит уверяла себя, что все прекрасно понимает. Но это было неправдой. Она не понимала. На самом деле, она не только разочаровалась в Джереми, но и смертельно на него обиделась.

Эти невеселые размышления сопровождали ее всю дорогу до казармы. Она объехала безобразное здание кругом, поставила велосипед на стоянке позади дома и прошла в регистратуру. Дежурила нынче старшая по казарме, пышногрудая дамочка лет тридцати пяти, до войны служившая экономкой в частной приготовительной школе для мальчиков.

— А, Данбар… Заработались?

— В последнюю минуту свалились кое-какие письма.

— Бедняжка! Какая досада. Вам звонили, я положила записку в ваш ящик.

— Да? Спасибо…

— Советую вам пошевеливаться, не то останетесь без харчей.

— Знаю.

Джудит расписалась в журнале, подошла к почтовым ящикам и обнаружила письмо от Бидди и клочок бумаги, на котором офицерша написала: «Рядовой Данбар. Звонила Лавди Кэри-Льюис. Пожалуйста, позвоните».

Лавди? Зачем она звонила?

Но выяснить это до ужина времени уже не оставалось, поэтому Джудит направилась прямиком в столовую и съела ломтик солонины, жареную картофелину и порцию переваренной капусты. На десерт был кусок бисквита с пышной шапкой сливового джема. Он выглядел настолько неаппетитно, что она не стала его есть и пошла наверх в свой закуток, где у нее было припасено немного яблок на случай, если захочется чего-нибудь пожевать. Взяв яблоко, она опять спустилась вниз и пошла искать свободный телефон. Автоматы, которых было всего три штуки, располагались в стратегически важных точках казармы, и по вечерам возле любого из них обычно собиралась толпа девушек, которые сидели на ступеньках, дожидаясь своей очереди, и жадно ловили каждое слово той, что говорила в данный момент. Но этим вечером Джудит повезло. Видно, теплая погода выманила всех на улицу, и в ее распоряжении оказался свободный автомат.

Она набрала номер Нанчерроу, опустила монеты и стала ждать.

— Нанчерроу.

Она нажала кнопку, и монеты, звякнув, провалились внутрь,

— Кто это?

— Афина.

— Афина, это Джудит. Лавди просила меня позвонить.

— Погоди, сейчас позову ее. — Она крикнула сестру, да так зычно, что у Джудит чуть не заложило ухо. — Сейчас подойдет.

— Как Клементина?

— Чудесно. Ты звонишь из автомата?

— Да.

— Тогда не будем говорить, дорогая, а то ты без единого шиллинга останешься. Увидимся как-нибудь. Передаю трубку Лавди.

— Джудит! Спасибо, что позвонила. Ты уж извини. Я хотела с тобой поговорить, но мне сказали, что ты на службе. Мне всего одной минутки хватит. Мы с мамой в выходные едем в Лондон, остановимся на Мьюз. Пожалуйста, приезжай тоже. Сможешь? Постарайся!

— В Лондон? Зачем тебе понадобилось в Лондон, ты же его ненавидишь.

— Я тебе объясню. Мы едем вместе, И мне, серьезно, надо с тобой встретиться. — Лавди была как будто слегка не в себе. — Мне так много нужно рассказать тебе. Так приедешь? Сможешь освободиться?

— Ну, я могла бы попробовать отпроситься на выходные…

— Да? Отпросись обязательно. Скажи, что это крайне важно. Вопрос жизни и смерти. Мы с мамой поедем завтра, на поезде. Для «бентли» нет горючего. Завтра четверг. Когда ты сможешь приехать?

— Не знаю. Как получится. Не раньше субботы.

— Отлично! Даже если мама уйдет, я весь день буду дома. Буду ждать, а в крайнем случае позвони…

— А если у меня не получится…

— Да получится, получится непременно. Придумай какой-нибудь предлог. По семейным обстоятельствам… все что угодно. Это очень, очень важно.

— Я попробую…

— Вот и отлично! Жду-не дождусь… «Бип — бип — бип» — зазвучало в трубке. — Пока-а!

Щелчок… время звонка истекло.

Джудит в недоумении повесила трубку. Что Лавди задумала? И что ей делать в Лондоне, сама же всегда клялась, что терпеть его не может. Ответа на эти вопросы не было. Ясно было одно: завтра утром нужно попытаться уговорить командира части подписать ей увольнительную на следующий же день. А в случае отказа обратиться за помощью к капитан-лейтенанту Кромби. Ведь он непременно вступит в бой на ее стороне.

Несговорчивость капитана ЖВС, этой злобной старой девы, превзошла худшие ожидания Джудит. Лишь после долгих и упорных унизительных просьб она получила увольнительную на выходные. Джудит горячо поблагодарила и быстренько ретировалась, пока начальница не передумала.

Когда она вышла из кабинета, сидящая за печатной машинкой дежурная подняла на нее глаза, в которых читался безмолвный вопрос. Джудит скорчила физиономию и подняла оба больших пальца вверх.

— Поздравляю, — прошептала девушка, — она с утра сильно не в духе. У вас было мало шансов.

Вернувшись в свой отдел в приподнятом настроении, Джудит, несмотря на то что ее об этом не просили, заварила кофе для дорогого капитан-лейтенанта Кромби — она так рада была, что работает у него, а не у какой-нибудь ведьмы с лиловым цветом лица и манией величия.

Утро в субботу выдалось прекрасное, без единого облачка в небе. Выйдя из пещерного мрака вокзала Ватерлоо на улицу, Джудит решила побаловать себя и до Кэдоган-Мьюз с шиком прокатилась на такси. В лучах весеннего солнца Лондон был удивительно красив. Деревья оделись молодой зеленью, разбомбленные места заросли кипреем и приобрели совершенно деревенский вид, по спокойной глади резервуаров с аварийным запасом воды плавали дикие утки. Крокусы покрыли траву в парке лиловым ковром; покачивались под ласковым ветерком желтые головки нарциссов. Парящие в вышине аэростаты заграждения серебрились на солнце, над зданиями государственного значения реяли флаги, и лица прохожих, казалось, озаряли радость и надежда.

Такси остановилось у каменной арки, ведущей на Мьюз.

—Тут годится, милочка?

— В самый раз, спасибо.

Джудит пошла по мощеному тротуару мимо стоящих друг против друга бывших конюшен. В кадках, в прикрепленных под окнами ящиках с землей распускались цветы; умывался, сидя на солнышке, кот; кто-то даже натянул веревку и развесил на ней постиранное белье — ни дать ни взять провинциальный городок Порткеррис. Джудит подняла голову. Окна у Дианы были распахнуты настежь, занавеска колыхалась. В деревянной кадке у выкрашенной желтой краской передней двери пышно цвели бархатистые высокие первоцветы.

— Лавди! — крикнула она.

— Привет! — В открытом окне появилась пышноволосая головка Лавди. — Приехала! Ты просто чудо. Сейчас спущусь и открою тебе.

— Не надо, у меня с собой ключ.

Она открыла дверь. Лавди стояла на верху лестницы.

— Я так боялась, что у тебя не получится. Наврала с три короба, чтобы тебя отпустили?

— Да нет, пришлось только поваляться кое у кого в ногах. — Джудит поднялась наверх. — И выслушать кучу всякой дребедени о том, что вот есть такие, кто не уважает начальство, создает лишние хлопоты, ни с кем не считается и прочее. Сплошное занудство.

Она бросила свою сумку, сняла шапку, и они обнялись.

— А где Диана?

— Ты еще спрашиваешь?.. По магазинам пошла. Мы встречаемся без четверти час в «Рице». Томми Мортимер пригласил нас на обед.

— Боже, какой шик! А мне и надеть нечего.

— Ты и так, в форме, потрясающе выглядишь.

— Никогда бы не подумала. Ну да ладно, будем надеяться, меня пустят в ресторан, хоть я и не офицер.

Джудит огляделась. Прошлый раз она приезжала сюда посредине зимы, было темно и холодно. А теперь все иначе: красивая комната полна солнца и свежего воздуха, утопает в цветах. Цветы — корнуолльские, привезенные из Нанчерроу; без них нельзя представить себе Диану. Джудит плюхнулась на один из здоровенных, просторных диванов и удовлетворенно вздохнула.

— Господи, как будто домой вернулась.

Лавди забралась с ногами в одно из больших кресел напротив.

— Как мы все разместимся на ночь? — спросила Джудит.

— Мы с тобой ляжем на двуспальной кровати, а мама будет ночевать в компании с гладильной доской.

— Разве мы можем так поступить с ней?

— Она не против. Говорит, что уединение ей дороже комфорта. Да и кровать там вполне удобная.

— Когда вы приехали?

— В четверг. На поезде. И ты знаешь, я думала, будет хуже. А на Паддингтон нас ждал Томми с машиной, очень кстати. — Лавди захихикала. — Между прочим, он получил медаль за храбрость, проявленную во время воздушного налета. Скромняга, только сейчас нам сказал.

— Медаль?! Что же он такого совершил?

— Спас одну старушку из горящего дома. Бросился внутрь, в самый дым и пекло, и выволок ее за ноги на улицу — она со страху забралась под стол.

Джудит разинула рот от изумления и восхищения. Безупречно светского Томми Мортимера трудно было представить в такой роли.

— Вот так молодец! То-то она радовалась, я думаю.

— Куда там, она была вне себя от бешенства из-за того, что он не спас вместе с ней ее канарейку. Неблагодарная старая перечница!

Лавди засмеялась. «Она хороша как никогда, — подумала Джудит, — в этом тонком шерстяном платье сине-лилового цвета, с короткими рукавами и белым пикейным воротничком. Стройные ноги в шелковых чулках и черных лакированных лодочках на высоком каблуке, яркая помада, темные ресницы, фиалковые глаза блестят. Но что-то в ней изменилось..,»

— Лавди, ты подстриглась!..

— Да. Мама говорила, что я похожа на пугало. Вчера она свозила меня в парикмахерскую Антуана. Я там полдня просидела.

— Мне нравится, очень.

Лавди тряхнула головой.

— Коротковато, но скоро отрастут. Кстати, все передают тебе привет. Папчик, Афина, Мэри — все-все. Включая Неттлбедов. Клементина — умора. Ей подарили ужасную кукольную детскую коляску, теперь она повсюду ее катает.

— А от Руперта какие новости?

— Сражается в Западной пустыне. Но пишет Афине длинные письма и, кажется, не унывает. — Она остановилась и замолчала. Они посмотрели друг на друга, и Джудит увидела, как тень набежала на лицо Лавди. Потом она со вздохом прибавила: — По крайней мере, она о нем знает. Получает письма. А о твоих по-прежнему ничего не слышно?

Джудит покачала головой:

— Ничего.

— Мне очень жаль.

— Корабль, на котором были мама и Джесс, так и не добрался до Австралии. Это все, что мне известно.

— Наверно, взяли в плен.

— Наверно.

— А отец?

Джудит опять покачала головой.

— Тоже ничего не известно. — А потом спросила, потому что нельзя было не спросить: — А Гас?

С минуту Лазди сидела с опущенными глазами, теребя бахрому покрывала на кресле. Потом вдруг вскочила, отошла к окну и повернулась спиной к Джудит. Вокруг ее кудрявой темной головы сиял ореол солнечного света. Джудит ждала ответа. Наконец Лавди нарушила молчание:

— Гас мертв.

Джудит долго потрясенно молчала.

— Тебя известили?.. — наконец выдавила она.

— Нет. Но я знаю.

— Но откуда?

Она смотрела на Лавди во все глаза. Та повела своими острыми плечиками.

— Знаю, и все.

Она повернулась к Джудит, прислонилась к беленому подоконнику.

— Будь он живой, я бы знала. Как после Сен-Валери. Тогда я услышала голос, точно по телефону, только без слов. Я оказалась права: он спасся. Но теперь он погиб. После падения Сингапура я каждый день сидела на входной калитке Лиджи, сидела с закрытыми глазами и думала, думала о нем, пытаясь мысленно с ним связаться. И ничего в ответ, только тьма и молчание. Его нет в живых.

Джудит была в ужасе.

— Но Лавди, ты же этим сама его убиваешь! Ты должна продолжать надеяться. Ему нужно, чтобы ты не теряла веру и все время о нем думала.

— Сама ты так и делаешь?

— Оставь этот жуткий снисходительный тон. Да, так я и делаю. Я обязана.

— Ты веришь, что твои родители и сестра все еще живы?

— Я же сказала, я должна верить. Ради них. Разве ты не понимаешь, как это важно?

— Это уже не важно, если я и так знаю, что Гас мертв.

— Хватит, сколько можно повторять! Ты не имеешь права говорить с такой уверенностью. Ну, случилось это раз, эта телепатия… она вовсе не обязательно должна возникнуть снова. Тогда Гac был во Франции, совсем близко. А на этот раз он на другом конце света.

— Расстояние роли не играет. — Лавди была непреклонна. Как всегда, если уж она что-то вбила себе в голову, то стояла насмерть, ни за что ее не переубедишь. — Мысль пролетает тысячи миль за миллионную долю секунды. Будь он жив, я бы это знала. А я знаю, что он погиб.

— Ох, Лавди, ну не будь ты такой упрямой!

— Ничего не могу с собой поделать.

Больше, казалось, говорить было не о чем. Джудит вздохнула.

— Это и есть то, что ты хотела мне сказать? — спросила она наконец. — За этим ты и вытащила меня в Лондон?

— За этим. И за другим. — Джудит не без страха ждала, что еще она для нее приготовила. И Лавди обрушила на нее свою сногсшибательную новость:

— Я выхожу замуж.

Она произнесла это таким обыденным тоном, будто речь шла о каком-то пустяке, и Джудит сначала решила, что ослышалась.

— Что?

— Я выхожу замуж.

— Замуж?! — вскричала ошарашенная Джудит. — За кого?

— За Уолтера.

— За Уолтера?! Уолтера Маджа?

— А ты знаешь другого Уолтера?

Это было настолько немыслимо, что Джудит задохнулась, будто ее ударили в солнечное сплетение, и какое-то время не могла вымолвить ни слова.

—Но… я не понимаю… какая муха тебя укусила, что ты захотела замуж за Уолтера? Лавди пожала плечами.

— Он мне нравится. Всегда нравился.

— Мне он тоже нравится, но это еще не повод для того, чтобы прожить с ним вместе всю жизнь.

—Только не говори, что он мне не пара, что это не принято, не доводи меня до истерики…

—У меня и в мыслях не было ничего такого…

— Так или иначе, я выхожу за него. Я так хочу

— Но ты же любишь Гаса… — невольно вырвалось у Джудит, и Лавди мгновенно набросилась на нее.

— Гас мертв! — завопила она. — Я же тебе говорила! Я никогда не смогу выйти за Гаса! И не говори мне, что я должна ждать его, потому что бессмысленно ждать человека, который никогда не вернется!

На этот раз у Джудит хватило ума воздержаться от комментариев. Она поняла, что если не будет предельно хладнокровной и рациональной, они разругаются в пух и прах. Все это только повредит делу. Поэтому она переменила тактику.

— Послушай. Тебе всего девятнадцать. Пусть ты права и Гас погиб… но ведь на свете есть тысячи других мужчин. Я понимаю, как вы близки с Уолтером. Вы всегда были друзьями. Вы вместе работаете, и ты постоянно с ним видишься. Но это не значит, что ты должна выходить за него замуж.

— Да, я работаю с Уолтером, — сказала Лавди. — Но, может статься, мне недолго осталось с ним работать. Начался призыв девушек моего возраста, а я не состою официально в «Земледельческой армии». И не служу, в отличие от тебя.

— Но ты занимаешься жизненно важной во время войны работой…

— Я не хочу рисковать, не хочу, чтобы меня услали в какую-нибудь чертову дыру на производство военного снаряжения. Я никогда не покину Нанчерроу.

— Ты хочешь сказать, что выходишь за Уолтера, чтобы избежать призыва? — В голосе Джудит прозвучало глубочайшее изумление.

— Ты же знаешь, что зто для меня значит — быть оторванной от Нанчерроу. Я заболею. Я умру. Уж кто-кто, а ты-то должна бы понять.

Это было все равно что спорить со стеной.

— Но Уолтер… что у тебя общего с Уолтером Маджем? Лавди закатила свои фиалковые глаза.

— О Господи, опять двадцать пять… Может быть, ты этого не скажешь, но про себя все равно думаешь. Необразованный, простой работяга. Неравный брак. Унижение моего достоинства…

— Я ничего подобного не думаю…

— Я все это уже слышала, в частности от Мэри Милливей, которая уже почти и не разговаривает со мной. Но я никогда не чувствовала ничего подобного по отношению к Уолтеру и его матери. Уолтер — мой друг, Джудит. С ним мне легко, мы оба любим лошадей, любим ездить верхом, работать в поле. Разве ты не понимаешь, что мы люди одного склада? И потом, он хорош собой. Мужественный и привлекательный. Я всегда считала, что благовоспитанные друзья Эдварда — бесхарактерные ничтожества, и не находила в них ничего привлекательного. И ты предлагаешь мне сидеть и ждать, когда явится какой-нибудь выпускник частной школы и покорит мое сердце? Я думала, уж ты-то поймешь. Будешь на моей стороне. Поддержишь.

— Ты прекрасно знаешь, что я за тебя горой встану. Просто я не могу спокойно сидеть и наблюдать, как ты губишь свою жизнь. В конце концов, зачем так спешить?..

— Затем, что у меня будет ребенок! — выкрикнула Лавди.

— О, Лавди…

— И вовсе ни к чему этот горестный тон. Это случается каждый день. Женщины беременеют, рожают. Дело житейское.

— Когда?

— В ноябре.

— От Уолтера?

— Естественно.

— Но… но… когда… в смысле…

— Можешь не деликатничать. Если ты спрашиваешь, когда ребенок был зачат, то я с превеликим удовольствием тебе сообщу. В конце февраля, на сеновале над конюшней. Звучит банально, конечно. Леди Чаттерлей[21] или Мэри Вебб[22]… или даже «Ферма „Слабое утешение“»[23]. Грязные делишки в дровяном сарае. Но так именно все и произошло, и я ничуть не стыжусь.

—Ты думала, что Гас погиб?

—Я знала, что он погиб. Мне было так одиноко, так плохо, и никто ничем не мог мне помочь. Мы с Уолтером возились с лошадьми, и вдруг я заплакала… я рассказала ему о Гасе, а он обнял меня и осушил мои слезы поцелуями, я никогда не думала, что он может быть таким нежным, сильным и вместе с тем мягким… Пахло душистым сеном, лошади были внизу, и я слышала, как они переступают ногами. Впервые меня кто-то по-настоящему утешил и успокоил, и я чувствовала ни с чем не сравнимое облегчение. У меня не было ни малейшего ощущения, что в этом есть что-то скверное, постыдное. — После короткого молчания она добавила: — И сейчас нет. Пусть говорят мне что угодно, совесть моя чиста.

— Диана знает?

— Конечно. Я сказала ей, как только у меня не осталось никаких сомнений. И папчику тоже.

— И что они?

— Они были слегка ошеломлены, но очень добры ко мне. Сказали, что я не обязана выходить за Уолтера, если не хочу: просто еще один младенец появится в детской Нанчерроу и для Клементины будет хорошая компания. А когда я сказала, что хочу выйти за Уолтера, и не только из-за ребенка, они чуть было не заартачились, но потом сказали, что это моя жизнь и мне решать. К тому же, они всегда прекрасно относились к Маджам, и теперь, когда Эдварда больше нет, они, по крайней мере, будут знать, что я их не оставлю, что всегда буду рядом. Думаю, это для них важнее, чем всякая чушь насчет происхождения и воспитания Уолтера.

Для того, кто знал Кэри-Льюисов, во всем этом не было ничего удивительного. Они никогда не прислушивались к чужому мнению, и никто им был не указ. Счастье собственных детей всегда стояло для них на первом месте, ради него они готовы были поступиться общепринятой моралью, их мало волновало, что скажут люди. Диана и полковник будут вести себя как раньше, а когда придет время, без памяти полюбят второго внука. Джудит понимала, что перед лицом этой кровной преданности, этой сплоченности мнение целого света, включая ее собственное, ровным счетом ничего не значит.

Лавди уже заручилась благословением родителей, и Джудит оставалось лишь присоединиться к их голосу, с ангельским смирением приняв неизбежное.

— Я всегда знала, что у тебя самые лучшие в мире родители, — сказала она и внезапно улыбнулась, глаза пощипывало от подступивших дурацких слез. Она поднялась с дивана. — Лавди, прости, у меня не было никакого права так на тебя наседать. — Лавди двинулась к ней, и, сойдясь посредине комнаты, они засмеялись и расцеловались. — Это я от неожиданности, ты меня огорошила. Забудь все, что я говорила. У вас с Уолтером все будет прекрасно.

— Я хотела сообщить тебе сама. Объяснить. Не хотела, чтобы ты узнала от кого-то еще.

— Когда свадьба?

— В следующем месяце.

— В Роузмаллионе?

— Конечно. А после венчания — застолье в Нанчерроу.

— Что ты наденешь? Фамильное белое атласное платье с оборками и кружевами?

— Боже упаси! Вероятно, платье, которое шили Афине для конфирмации[24]. Вообще, не следовало бы мне венчаться, как девице, в белом, но что делать — надо соблюсти приличия.

— И в какое время венчание? — Джудит почувствовала, что ее все более захватывают открывающиеся перспективы.

— Мы думаем назначить венчание на утро, а потом — праздничный обед. Терпеть не могу свадьбы посреди дня — весь день испорчен. Придешь?

— Ты еще спрашиваешь! Сегодня же договорюсь о недельном отпуске. Хочешь, чтобы я была подружкой невесты?

— А ты сама хочешь?

— Тафта абрикосового цвета с тюлевой нижней юбкой?

— Баска в складку и шапочка Джульетты[25]?

— Букет из гвоздик и адиантумов?

Все в порядке, они опять вместе. Они не потеряли друг друга.

— И атласные лодочки абрикосового цвета на толстых каблуках.

— Не хочу быть подружкой невесты.

— А что так?

— Боюсь затмить невесту.

— Очень смешно… ч-черт!

— Где вы с Уолтером будете жить?

У католиков и протестантов конфирмацию (обряд приема в церковную общину) проходят в подростковом возрасте.

— В Лиджи есть старый коттедж, немножко подразвалившийся но папчик собирается его отремонтировать и сделать там приличную ванную. Всего две комнаты, но пока нам хватит, а Уолтер обещал скосить всю крапиву в саду.

—Настоящее гнездышко для влюбленных. Как насчет медового месяца?

—Об этом еще и не думала.

—У вас непременно должен быть медовый месяц.

— У Афины не было… Слушай… — Лавди быстро взглянула на свои часики. — Полдень. Через несколько минут нам надо выходить. Давай выпьем. Мы привезли из Нанчерроу джин и бутылку оранжада. Все в холодильнике.

— Думаешь, стоит? Насколько я знаю Томми Мортимера, спиртного за обедом и так будет немало.

— Это потом, а сейчас — только мы вдвоем. В любом случае, мне нужно расслабиться. Я так боялась говорить тебе. Представляла, как ты скорчишь противную гримасу, а может, никогда больше не станешь со мной разговаривать…

— Как Мэри Милливей?

— А!.. — отмахнулась Лавди. — Мэри образумится. Ей придется. Никто, кроме нее, не сможет сделать из платья Афины для конфирмации нечто более или менее подвенечное. Ну, ты иди наряжайся к обеду, а я соображу нам по коктейлю.

Она направилась к лестнице, наверху обернулась с ухмылкой неисправимого сорванца, которую Джудит так хорошо помнила по школьным временам,

— Стоило ли кончать ради этого «Святую Урсулу», а?

— Диэдри Лидингем была бы в шоке. Вероятно, написала бы нам по замечанию за плохое поведение.

— Слава Богу, мы уже выросли. Честное слово, это здорово. Разве нет?

Воодушевление Лавди было так заразительно, что у Джудит тоже отлегло от сердца. Война с ее страхами и муками отступила назад, как волны во время отлива, и ее захлестнуло почти забытое чувство беспричинного счастья, свойственное детству. Как-никак, они молоды и красивы, в небе светит солнце, воздух напоен ароматом весенних цветов. Лавди выходит замуж, а Томми Мортимер угощает их сегодня шикарным обедом в отеле «Риц». А самое главное — они по-прежнему подруги. Улыбаясь, она подтвердила:

— Да. Да, просто здорово.


Томми Мортимер заказал столик у окна с видом на парк. Томми был очарователен как никогда. Они с Дианой уже сидели в вестибюле, когда девушки влетели через вращающиеся двери в великолепный отель. Засим последовали долгие и шумные приветствия — все были рады видеть друг друга. Диана услаждала взор своим лондонским нарядом: блестящий черный костюмчик и безумная, кокетливая черная шляпа, надвинутая на один глаз. Все отказались от аперитива и прошли прямо в ресторан, где для них уже охлаждалась в серебряном ведерке со льдом бутылка шампанского.

Обед удался на славу. В окно светило солнце, еда — отменная, бокалы только успевали наполняться. Диана была в ударе. Первый раз за время войны приехала она в Лондон и, несмотря на это, чувствовала себя тут как дома. Старые друзья, с которыми она не виделась годами, замечая ее, когда шли к своим столикам, останавливались поболтать; другие махали рукой и посылали воздушные поцелуи со своих мест.

Она говорила о предстоящей свадьбе Лавди с восторгом, как об огромной радости, будто сбылось как раз то, что она и планировала для своей младшей дочери.

— Мы приехали в город заказать бланки приглашений и купить что-то вроде приданого. Вчера весь день рыскали по магазинам в поисках подходящих вещей. Правда, родная?

— А как же купоны на одежду? — интересовалась Джудит, никогда не забывавшая о практической стороне дела.

— О, никаких проблем, дорогая. Я заключила небольшую сделку с Хетти. Выдала ей охапку старых вещей Афины в обмен на шестимесячную норму купонов. И, на ее взгляд, в выигрыше осталась она. Разумеется, так оно и есть.

— Бедная Хетти! — усмехнулась Джудит.

— Нисколько не бедная. Она была в восторге. Никогда еще у нее не было такого гардероба. К тому же, она будет приглашена на свадьбу. Разумеется, мы пригласим и Филлис, и Бидди, и Боба.

Боба?

— Вы о дяде Бобе? О Бобе Сомервиле?

— Ну конечно. Он приезжал на побывку весной, всего на несколько дней, и Бидди взяла его к нам на ужин. Они с Эдгаром тут же нашли общий язык. У тебя очаровательный дядя.

— Кажется, Бидди мне писала об этом, но у меня из головы вылетело. Только вот сможет ли он приехать?

—Я очень на это надеюсь. Приятных мужчин нам будет не хватать. Одни старикашки с палочками.

— Расскажите мне о свадьбе. Как все будет?

— Ну, что же… — Диана была в своей стихии. — Мы планируем что-то вроде f^ete champetre[26] во внутреннем дворе… это гораздо оригинальнее, чем обед в духоте, в доме. Знаете, стога сена, бочки с пивом, столы на козлах…

— А если пойдет дождь?

— Не пойдет. В такой день!.. Он не посмеет. Томми рассмешила ее самоуверенность.

— И сколько гостей? — полюбопытствовал он.

— Мы все продумали, пока ехали в поезде. Правда, Лавди? В роузмаллионской церкви помещается восемьдесят человек, так что не больше восьмидесяти. А церковь мы планируем украсить кувшинами с полевыми цветами и гирляндами из борщевика. Поставить связки кукурузных снопов, перевязанные белыми ленточками, с краю каждой скамьи. Очень по-деревенски. Томми, что означает эта мина?

— Мне вспоминается «Вдали от обезумевшей толпы» Томаса Гарди.

— Слишком мрачно. У нас все будет гораздо веселее.

— А какие гимны мы будем петь? «Мы идем за плугом в поле» или «Волнуется золотая кукуруза»?

— Не смешно, Томми. Ты перебарщиваешь.

— Я должен явиться в охотничьем твидовом костюме и с ружьем под мышкой?

— Можешь быть в чем угодно. В вельветовых штанах и с лопатой, если тебе так нравится.

— Мне понравится все, что нравится тебе.

Диана вытянула губы трубочкой, посылая ему поцелуй, и поинтересовалась, не пора ли заказывать кофе.

Живость и веселость не покидали Диану весь день, и обе девушки были захвачены кипучим водоворотом ее энергии и оптимизма. После обеда общество распалось: Томми вернулся к себе на Риджент-стрит, Диана и Лавди опять поспешили в «Хэрродз», а Джудит отправилась искать свадебный подарок для Лавди и Уолтера. Она доехала на автобусе до Слоун-сквер, дошла до магазина «Питер-Джоунз» и стала бродить по нему с мыслями о сковородках, деревянных ложках, половичках и лампах с абажурами, но все это казалось ей банальным. Она вышла ни с чем и углубилась в район маленьких улочек к северу от Кингс-роуд и через какое-то время наткнулась посреди маленьких пабов на лавку старьевщика с выставленной прямо на тротуаре старинной мебелью, В запыленных витринах виднелись выстланные бархатом сундучки со столовым серебром, чашки с блюдцами, оловянные солдатики, шахматы из слоновой кости, старые ночные горшки, бронзовые статуэтки и горы выцветших плюшевых портьер. Окрыленная надеждой, Джудит отважно распахнула дверь лавки. Звякнул колокольчик. В помещении было темно и пыльно, пахло затхлостью и плесенью, вокруг громоздилась мебель, ведерки для угля, медные гонги. Откуда-то из задних комнат явилась старушка в переднике и шляпе, зажгла пару тусклых лампочек и предложила Джудит свою помощь. Когда Джудит объяснила, что ищет свадебный подарок, старая дама сказала: «Прошу вас, выбирайте», величаво опустилась в продавленное кресло и закурила лежавший в пепельнице окурок. Пятнадцать приятнейших минут Джудит медленно передвигалась по крошечному магазинчику, разглядывая всякую всячину, пока не увидела как раз то, что ей было нужно. Двенадцать мелких мейсоновских[27] тарелок — как новые, без единой щербинки, и сине-красный рисунок ничуть не стерся. Вещь в равной степени красивая и полезная; если Лавди не захочет с них есть, то всегда можно расставить их для красоты на какой-нибудь полке.

— Будьте добры, я возьму вот их.

— Чудно.

Старуха бросила окурок на пол, придавила его подошвой своего шлепанца и вылезла из кресла. Потребовалось время, чтобы упаковать покупку — каждую тарелку нужно было обернуть газетой и уложить все в старую бакалейную коробку, которая в конечном счете стала неподъемной. Джудит расплатилась, с трудом подняла коробку и поспешила обратно на Кингс-роуд, где после недолгого ожидания поймала такси, доставившее ее обратно на Мьюз.

На часах было уже почти половина пятого, но Диана и Лавди вернулись только через час. Нагруженные коробками и пакетами, они громко жаловались на усталость, которая, однако, не мешала им наперебой тараторить. Они прекрасно провели время, поход за покупками был как нельзя более удачным, и теперь они готовы были все на свете отдать за чашку чая. Джудит поставила чайник, сделала горячие тосты с маслом и принесла им чай на подносе. Следующие полчаса они с упоением разбирали купленные обновки. А когда все было перебрано и комната превратилась в беспорядочное скопление одежды и оберточной бумаги, Джудит вытащила из-за дивана бакалейную коробку и поставила ее к ногам Лавди со словами: «Это мой свадебный подарок тебе». Первая тарелка была распакована под восхищенные возгласы.

— Они бесподобны!

— Больше не разворачивай, они все одинаковые, двенадцать штук.

— Восхитительно! Ничего лучше ты не могла мне подарить. Мы присматривали тарелки, но все они просто белые, без всякого рисунка, ужасная скука. А эти просто прелесть. Где ты их купила?

Джудит рассказала и добавила:

— Вам придется везти их с собой на поезде. Они тяжеленные. Справитесь?

— Не проблема. Найдем носильщика или тележку наймем, что-нибудь придумаем. А в Пензансе нас будет встречать папчик.

— Такие красивые, даже жалко ими пользоваться, — заметила Диана.

— Я их поставлю на виду, — решила Лавди. — Выпрошу у кого-нибудь кухонный шкаф и выставлю их на полке. Они очень украсят мой домик. Спасибо, Джудит, милая. Спасибо огромное.

Итак, с подарком вышло как нельзя лучше. Они сидели и попивали чай с тостами, пока Диана, взглянув на свои часики, не объявила, что пора собираться: Томми достал билеты на музыкальное ревю и пригласил их в театр.

Из-за всех этих интереснейших дел Джудит только на следующее утро смогла остаться наедине с Дианой. Лавди еще не встала, и они вдвоем завтракали на кухне (настоящий завтрак — вареные яйца из Нанчерроу и вдоволь свежесмолотого кофе). Только теперь они смогли перейти от свадьбы Лавди к темам более серьезным и печальным, а именно к судьбе Данбаров, которых настигла на Востоке война с японцами.

Диана желала знать во всех подробностях, что и когда произошло. И она была настолько полна сочувствия, так искренне беспокоилась за семью Джудит, что с ней было не так трудно говорить о печальном развитии событий и о последнем известии: «Раджа Саравака» не пришел в Австралию.

— Ты думаешь, их потопили?

— По всей вероятности, хотя официального подтверждения не было.

— Ужасно! Бедная твоя мама! Спасибо, что сказала мне. Иногда полезно поговорить. Я нарочно не стала заговаривать об этом вчера, когда мы все были вместе — не самый подходящий момент. К тому же, я решила посвятить вчерашний день целиком Лавди. Надеюсь, у тебя не возникло мысли о том, что мне все равно и я думаю только о себе. Что бы ни случилось, ты знаешь, что мы всегда тебе рады. Мы с Эдгаром. Ты для нас как третья дочь. Если не с кем будет поделиться, только подними трубку и набери наш номер.

— Я знаю. Вы так добры ко мне.

Диана вздохнула, поставила свою чашку и потянулась за сигаретой.

— Всегда нужно надеяться на лучшее, — сказала она. В персиковом атласном халате, без макияжа, она вдруг показалась Джудит невыразимо грустной. Мысль о Гасе витала в воздухе, но Диана молчала. Джудит поняла, что она должна первая произнести его имя. Это было не так легко — Диана могла разоткровенничаться и признаться ей, как ее пугает и тревожит решение Лавди. При той близости, какая существовала между ними, Джудит страшилась подобных излияний — она неминуемо попалась бы в ловушку вынужденного двоедушия. Она сказала:

— Я всегда считала, что надежда в каком-то смысле палка о двух концах. Лавди перестала надеяться, правда? Она убеждена в том, что Гас погиб.

— Да, — кивнула Диана. — Абсолютно уверена. Такое несчастье! Что тут скажешь? Видно, и вправду погиб. Понимаешь, они были очень близки. Понимали друг друга без слов. Так приятно было смотреть на них. Нежданно-негаданно он появился в Нанчерроу, но у всех нас возникло такое ощущение, будто мы знали его всю жизнь. Спокойный, обаятельный человек н очень одаренный, артистическая натура. Они даже не пытались скрывать свою любовь.

Диана замолчала. Джудит ждала, что она продолжит, но ей, очевидно, больше нечего было сказать. Гаса не стало, а Лавди беременна от Уолтера и выходит за него замуж. Слишком поздно терзаться страхами и сомнениями. Диана и Эдгар ясно дали понять, что поддерживают дочь, а их истинных чувств не дано было узнать никому.

Через минуту-другую Джудит сказала;

—Возможно, Лавди права. Надежда — это слишком мало, на ней жизнь не построишь. Но отказаться от надежды немыслимо, это все, что у нас есть. — Она неосторожно добавила: — И Джереми так говорил… — и прикусила язык. Но поздно — Диана тут же встрепенулась.

— Джереми? Когда ты виделась с Джереми?

— Да как-то тут… — Смутившись, Джудит сбивчиво залепетала: — В январе, что ли. Не помню уже. Как раз перед тем, как пал Сингапур. Он был проездом в Лондоне.

— Мы не видели его тысячу лет. У него все было в порядке?

— Кажется. Он получил повышение. Лейтенант медицинской службы.

— Теперь я, кажется, припоминаю, что его отец говорил об этом Эдгару. Надо послать Джереми приглашение на свадьбу. Где он сейчас?

— Не имею представления.

— Но адрес его ты знаешь?

— Корабль «Сазерленд», через Центральный почтамт.

— Как неопределенно. Ах, будь неладна эта война! Всех раскидала по свету. Разлетелись, как осколки шрапнели.

— Тут уж ничего не попишешь.

Внезапно Диана улыбнулась.

— Милая Джудит, сколько в тебе здравого смысла! Ты абсолютно права. Налей-ка мне еще чашку кофе и давай решим, как провести это прекрасное утро. Томми хочет угостить нас обедом, но если удастся вытащить Лавди из постели, мы еще успеем прогуляться по парку… Не будем терять ни минуты…

Вечером, на пути обратно в Портсмут, сидя в поезде и глядя в окно, Джудит вернулась мыслями к удивительным событиям двух последних дней. Лавди и Уолтер. Муж и жена.

Кончились веселые застолья, нет больше живой компании; в одиночестве эйфория выходных быстро пошла на убыль, и Джудит начали одолевать прежние сомнения. Лавди всегда была ее близкой подругой, и Джудит хорошо знала ее своенравие, сумасбродство и упрямство. Больше всего Лавди боялась, что война разлучит ее с Нанчерроу. Ее ужасала одна только мысль об угрозе призыва на службу. Замужем за Уолтером ей ничего уже не грозит, и она останется в Нанчерроу навсегда. Нетрудно было разгадать ход ее мысли. Джудит, естественно, надеялась, что Лавди сказала ей правду. Что это Уолтер тогда, на сеновале, соблазнил ее, а не она соблазнила Уолтера, замыслив женить его на себе.

Спустя две недели Джудит получила официальное приглашение на свадьбу Лавди. Она обнаружила его, вернувшись со службы в казарму, до неприличия огромный конверт, который был засунут вместе с другими письмами в ящик под буквой «Д». Диана, как видно, не теряла времени даром. В тяжелом конверте, проложенном внутри папиросной бумагой, лежал двойной листок роскошной бумаги — Джудит забыла даже, что такая бывает. Она представила, как Диана в магазине канцелярских принадлежностей уговаривала хозяина вытащить неприкосновенный довоенный запас, а потом уламывала типографа бросить все ради ее срочного заказа. В результате дорогая бумага украсилась имитирующим рукописный рельефным шрифтом, почти королевским в своем великолепии.

В приглашении говорилось:


«Полковник и миссис Кзри-Льюис просят Вас оказать им честь и пожаловать на бракосочетание их дочери Лавди с мистером Уолтером Маджем, которое состоится в роузмаллионской приходской церкви в субботу 30 мая 1942 г. После церемонии гости приглашаются на праздничный обед в Нанчерроу».


Приглашение сопровождалось пространным посланием от Лавди. Джудит поднялась с конвертом в свою каморку, сунула приглашение за раму зеркала над комодом и села на койку читать письмо.


«14 мая.

Нанчерроу.

Дорогая Джудит! Так хорошо было, что ты приехала в Лондон, ты такая милая, мы счастливы были тебя видеть. Вот приглашение. Правда, шикарное? Мамуля — просто прелесть, если уж что делает, то с размахом.

Дома все вверх дном — так много нужно успеть организовать, а времени в обрез. Я по-прежнему работаю с Уолтером, потому что дома от меня все равно никакого толку: мама, Мэри и миссис Неттлбед и без меня прекрасно справятся, я бы только под ногами у них мешалась. Как видно, единственное, чем я могу помочь, это стоять смирно, когда Мэри втыкает в меня булавки (платье Афины для конфирмаиии смотрится не так уж плохо). Когда мы с Уолтером не на ферме, то пытаемся привести в пристойный вид замусоренную территорию вокруг нашего коттеджа. Уолтер уже вывез оттуда на тракторе уйму ржавых кроватей, сломанных детских колясок, ведер без днищ и других ни на что непригодных вещей, а потом вспахал все плугом и засадил картошкой. Расчистка земли, как он это называет. Хочется надеяться, что, когда выкопаем урожай, он посеет там травку и у нас будет ЛУЖАЙКА. Строители измываются над бедным коттеджем, как только могут (думаю, папчик нажал потайные пружины в совете графства или еще где-то — хотя это так на него не похоже, — потому что ограничения на строительные работы очень строгие, и без его связей мы бы ничего не могли сделать). Короче, все распотрошили и затем собрали заново, и теперь у нас в дополнение к двум комнатам есть ванная и что-то вроде гардеробной в задней части дома, с каменным полом, где Уолтер сможет без опаски скинуть свои ботинки, снять робу и повесить ее на крючок. Новая плита и новые полы. Я думаю, будет очень уютно.

Мама с папчиком не один вечер промучились, составляя список гостей, ведь мы жестко ограничены в числе. Папчик — воплощение справедливости: сорок человек с нашей стороны и сорок — от Маджей.Но никто не забыт — и лорд-наместник, и Бидди, и Филлис, и милейший мистер Бейнс, и доктор и миссис Уэллс, и другие близкие друзья. С Маджами все немного сложней, потому что у них такая уйма родственников, да еще чуть ли не каждый брак — между двоюродными братьями и сестрами. Но хочу тебя обрадовать: Уоррены (дальние родственники) приглашены. Я написала Хетер и ее тоже пригласила, но она ответила, что не сможет отпроситься с работы. Слава Богу, я не работаю в этом ее ужасном тайном ведомстве — у нее, похоже, никакой жизни нет. Тебе также приятно будет узнать, что миссис Мадж специально ради такого случая купила себе новые зубы. А еще — синее креповое платье и шляпу «в тон». (Шляпа е тон платью, а не зубам.) И записалась на прием к парикмахеру, чтобы сделать перманент.

Мама нисколько не сомневается в том, что погода не подведет, и готовит свою пирушку на свежем воздухе, во внутреннем дворе. Папчик подходит к делу более реалистично и разрабатывает, так сказать, аварийный план. Другими словами, если хляби небесные разверзнутся, все тотчас перемещается в столовую. Миссис Неттлбед хотела сделать все сама, но, учитывая продовольственные карточки, это нереально, поэтому пригласили из Труро фирму, которая поставляет провизию и организует стол для торжественных случаев. Мама строго наказала им, чтобы не было никаких бисквитов с заварным кремом-канцентратом и цветным сахарным горошком, А лорд-наместник обещал семгу — пару рыбин, так что будем надеяться, стол будет не так уж плох.

Только вот придется обойтись без шампанского — достать его нет никакой возможности, а последний ящик папчик бережет, чтобы отпраздновать конец войны. Зато у нас есть какое-то шипучее вино (из Южной Африки?) и бочка пива.

Мистер Мадж открыл папчику, что у него в саду закопан бочонок чистого спирта, и выразил готовность пожертвовать его для праздничного стола. По всей видимости, он нашел его на берегу после кораблекрушения пару лет назад и спрятал от таможенников и акцизных чиновников. С ума сойти! Кто бы мог подумать, что он на такое способен. Впрочем, по мнению папчика, поить наших гостей чистым спиртом может быть чревато последствиями, поэтому он посоветовал мистеру Маджу приберечь свой бочонок на какой-нибудь другой случай.

Но, согласись, какое великодушие с его стороны!

Мистер Неттлбед такой смешной. Можно подумать, что со всеми этими приготовлениями он в своей стихии, но на самом деле с того самого момента, как объявили о нашей помолвке, больше всего его тревожило, как Уолтер будет одет. Представляешь? Уолтер-то собирался нарядиться в свой единственный костюм, который иногда надевает на похороны. Правда, признаюсь, костюм этот выглядит не лучшим образом, потому что раньше принадлежал одному из его дядьев, более длинноногому, чем Уолтер, а у миссис Мадж так и не дойти руки ушить ему брюки. Кончилось тем, что Неттлбед отловил Уолтера в роузмаллионском пабе, угостил пивом и вытянул из него согласие поручить все ему, Неттлбеду. И в воскресенье они поехали в Пензанс, Неттлбед потащил Уолтера в «Медуэйз» и велел выбрать новый костюм из серой фланели, портной по его указке подправил что надо, и теперь Уолтер — настоящий денди. Кроме того, они купили кремовую рубашку и шелковый галстук. Талоны — Уолтера, а заплатил за все Неттлбед, сказал, что это свадебный подарок. Так мило. Покончив с этим делом, он повеселел и теперь может спокойно сосредоточиться на подсчете ложек с вилками и протирке бокалов.

Говорю, говорю, а все еще не поблагодарила тебя как следует за тарелки. Мы довезли их до дому в целости и сохранности. Миссис Неттлбед, кажется, собирается подарить нам кухонный шкаф, доставшийся ей от матери, так что я смогу поставить их там, и они будут отлично смотреться. Так мило с твоей стороны, и Уолтер тоже говорит, что они красивые. Нам еще кое-что подарили. Комплект постельного белья (все еще обвязанный голубой ленточкой, ни разу не использованный, но страшно замызганный от многолетнего лежания в чьем-то бельевом шкафу), диванную подушку с вязаными квадратиками, железную сетку для вытирания подошв и георгианский серебряный чайничек — прелестный.

Очень надеюсь, что тебя отпустят со службы, как ты говорила, — ты нам очень нужна, хотим, чтобы вы с Бидди помогли с цветами в церкви. Все надо устроить в пятницу вечером, потому что цветы полевые, вянут мгновенно. Бидди уже согласилась. Когда ты приедешь?

Клементина будет подружкой невесты. Она для этого слишком мала, но Афина настаивает. А все потому, что нашла мое детское платьице, белый муслин с розовыми мелкими сборками, и теперь ей не терпится вырядить в него свое чадо. Какая жалость, что тебя здесь нет и ты не принимаешь участия в общем веселье.

С любовью,

Лавди.

P.S. Мы получили телеграмму с поздравлениями от Джереми Уэллса, но на свадьбу приехать он не сможет».


На следующее утро, после того как капитан-лейтенант Кромби просмотрел дневные донесения и подписал пару писем, Джудит обратилась к нему со своей просьбой.

— Я хотела поговорить с вами насчет отпуска…

Он вскинул голову, вонзив в нее тусклые, как шестипенсовые монетки, глаза.

— Отпуск? Вы действительно просите отпуск?

Не обиделся ли он? Или просто насмехается над ней?

— Я хочу поехать на свадьбу. — Она храбро поправилась: — Мне надо поехать на свадьбу. Тридцатого мая.

Он откинулся на спинку кресла и сцепил руки за головой. Джудит нисколько бы не удивилась, если б он еще положил ноги в ботинках на стол, как в американских фильмах.

— У кого свадьба?

У моей подруги. — И прибавила, как будто это что-то меняло: — Ее зовут Лавди Кэри-Льюис.

— В Корнуолле?

— Да.

— И сколько времени вам нужно?

— Хорошо бы недели две…

Он ухмыльнулся — решил, что хватит дразнить ее своей холодностью, — и она почувствовала почву под ногами.

— Что касается меня, то я не вижу никаких проблем. Вам лишь следует отпроситься у вашего командира.

— Вы серьезно?

— Конечно. За мной может присмотреть кто-нибудь другой. Мне будет не хватать вашей нежной заботы, но как-нибудь переживу. Если помните, я уже не один месяц пытаюсь убедить вас взять отпуск.

— Раньше не было серьезного повода.

— А теперь появился?

— Да.

— Ну, тогда идите к вашему командиру и берите быка за рога. Скажите, что я дал добро.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Вы так любезны.

Но капитан ЖВС, их командир, была настроена не столь благожелательно.

— Данбар! Вы опять здесь? Мне начинает казаться, что вы поселились у меня в кабинете. Что на этот раз?

Стараясь не заикаться и не запинаться, Джудит изложила свою просьбу.

— Но вы же только что отпрашивались… в Лондон. — Всего лишь на выходные, мэм.

— А теперь просите две недели?

— Да, мэм.

Всем своим видом капитан ясно давала почувствовать, что Джудит просит луну с неба.

— Между прочим, — напомнила она ледяным тоном, — и вам самой прекрасно об этом известно, — в настоящее время каждый член экипажа «Экселлент» загружен работой до предела. Включая двух других машинисток из отдела обучающих технологий. Вряд ли они будут рады взять на себя еще дополнительные рабочие часы. Хорошо ли вы подумали? Так уж вам необходим в данный момент двухнедельный отпуск?

Джудит, которую заставили почувствовать себя предателем, крысой, бегущей с тонущего корабля, промямлила что-то насчет свадьбы.

— Свадьба? Не очень-то уважительная причина для отпуска по семейным обстоятельствам.

— Я не прошу отпуск по семейным обстоятельствам… мэм.

Капитан бросила на нее острый взгляд.

—И кто же вступает в брак? Кто-нибудь из ваших родных?

—Нет. Лучшая подруга. Ее родители взяли меня под свое крыло, когда мои родители уехали за границу.

На лице капитана выразилось недоверие, она явно думала, что Данбар вешает ей лапшу на уши.

—У меня только тетя осталась, хочу к ней съездить ненадолго.

И потом, — добавила Джудит, — мне ведь полагается отпуск, последний раз я брала его еще в Рождество… мэм.

Капитан опустила взгляд в личную карточку Джудит.

— Вы говорили с капитан-лейтенантом Кромби?

— Да, он меня отпускает, если вы разрешите.

Капитанша закусила губу, всем своим видом изображая напряженное размышление. Смиренно стоя перед ее столом, Джудит думала о том, как хорошо было бы схватить со стола увесистую, флотского образца корзину для входящих бумаг и с размаху опустить ее на стриженую голову начальницы.

Наконец та вздохнула:

— Ну, что ж… Но только семь дней. Этого вам должно хватить с лихвой.

Старая грымза.

— Благодарю вас, мэм. — Джудит двинулась к выходу, но не успела открыть дверь, как ее остановили.

— Данбар!

— Да, мэм.

— Мне кажется, вам пора постричься. Следует более тщательно следить за своей внешностью. У вас волосы касаются воротника.

— Да, мэм.

— Можете идти.

— На неделю? — изумленно переспросил капитан-лейтенант Кромби, когда Джудит рассказала ему о своем не слишком успешном визите к командиру. — Господи, о чем только эта… — Он вовремя спохватился. — О чем только ваш капитан думает? Вы имеете право на двухнедельный отдых. Я с ней поговорю.

— Нет-нет, не надо! — взмолилась Джудит. — Она мне этого никогда не забудет. Подумает, что я вам нажаловалась.

— Неделя… Да этого едва хватит на одну только дорогу туда и обратно!

— Ничего страшного. Времени предостаточно. Я поеду в четверг и вернусь в четверг же неделей позже. Прошу, не говорите ничего ей, не то она поднимет шум и вообще меня не отпустит.

— Ну, этого она сделать не может.

— Не знаю, не знаю. Она даже сделала мне замечание насчет внешнего вида, велела подстричься.

— По-моему, вы и так отлично выглядите, — проронил вдруг капитан-лейтенант Кромби, и они оба растерялись. Джудит уставилась на шефа в изумлении, а тот, не зная, куда деваться от смущения, начал без всякой надобности перекладывать бумаги у себя на столе. — Стало быть… — он прочистил горло и продолжил: — В таком случае оставим все как есть. Только придется вам выжимать максимум из каждого драгоценного дня.

— Не беспокойтесь. — Джудит тепло улыбнулась ему. — Я постараюсь.

Она вышла, закрыв за собой дверь, и он остался один. Ему потребовалось какое-то время, чтобы вернуть себе равновесие — он очень жалел о непроизвольно вырвавшихся у него словах. Как-то само собой слетело с языка, но ведь она такая очаровательная, симпатичная девушка. Корнуолл… У нее там свой домик. Он знал это — она сама ему рассказывала, описьшала дом. Он редко позволял себе роскошь помечтать, но сейчас не мог устоять перед порывом собственного воображения. Юношеские грезы… она приглашает его поехать с ней в Корнуолл, и ничто не мешает ему согласиться. Офицерский долг, работа, жена с сыном — на миг все это забыто. «Край вечного лета за далью морей…» Они гуляют вдвоем на крутом берегу, где свищет ветер, ныряют в синих волнах Атлантики, ужинают при свечах в дивных маленьких гостиницах, засыпают под шепот прибоя, доносящийся через открытые окна…

Пронзительный звон телефона резко вернул Кромби к суровой действительности. Он схватил трубку и рявкнул: «Отдел обучающих технологий!» Звонил его начальник. Мечты растаяли.


«Дауэр-Хаус, Роузмаллион, Корнуолл.

Воскресенье, 31 мая.

Здравствуй, Боб, любимый!

Итак, свадьбу сыграли, и счастливые молодожены уехали в свадебное путешествие — в гостиницу «Замок» в Порткеррисе, где они пробудут три дня.

Боже, как я по тебе скучала, как мне хотелось, чтобы ты был рядом! Не ради самого события, а ради меня. Я еще ни разу не бывала на свадьбе без тебя, и мне было так странно… Могу добавить, что все очень сожалели о твоем отсутствии, а я мысленно произнесла о тебе короткую молитву. Я сейчас одна. Джудит, Филлис и Анна ушли на пикник в бухточку, и я могу сесть и написать тебе о свадьбе, пока все свежо в памяти.

Начинаю с четверга, когда приехала на «Ривьере» Джудит. День был довольно гадкий, дождливый, я поехала встречать ее в Пензанс на машине. Она проделала утомительное путешествие, в Бристоле нужно было пересаживаться и два часа ждать поезда на Лондон. Я немножко нервничала, думая о нашей встрече. Мы не виделись много месяцев, и за это время случилось столько событий, которые кого угодно выбьют из колеи. Я боялась, что она изменилась, будет замкнутая, отчужденная и между нами встанет какая-то невидимая стена. Мы всегда были с ней близки, и я хочу, чтобы так оставалось всегда. Однако все было хорошо, правда, я была поражена, увидев, как она похудела, в лице ни кровинки. Наверно, тут нет ничего удивительного, если вспомнить, через что ей пришлось пройти (и приходится до сих пор). Мы прибыли в Дауэр-Хаус, и она вела себя в точности как школьница, приехавшая домой на каникулы: сорвала с себя форму и оделась в удобные старые вещи, а потом стала ходить из комнаты в комнату — выглядывала из окон, трогала мебель, желала проверить каждую мелочь в своем доме. И должна сказать, все было в наилучшем виде. Филлис не зря трудилась в поте лица — натирала полы, стирала занавески, полола клумбы; спальня Джудит, полная свежих цветов, сияла и благоухала свежайшим бельем.

Вечером, когда она легла, я зашла пожелать ей спокойной ночи, и мы проговорили не один час. Главным образом, о Молли, Брюсе и Джесс. Она полна решимости не поддаваться отчаянию, надеяться до последнего, но я не думаю, что мы услышим о них что-нибудь до конца войны. Потом мы поговорили о Неде и Эдварде Кэри-Лыоисе, и я спросила, как у нее дела на личном фронте, но, кажется, никакого личного фронта у нее нет, да пока ей это и не нужно. Побаивается, я думаю. Обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду. Ее можно понять. Поэтому мы стали говорить о Лавди и Уолтере. Мы обе не очень-то рады этому браку, но не признаемся в этом ни единой душе, даже Филлис. Не говоря уже о Диане и Эдгаре Кэри-Льюисах, которые держатся так, будто Лавди, с их точки зрения, сделала идеальный выбор. Честь им за это и хвала, разумеется. Если уж на то пошло, это не нашего ума дело, и все-таки лучше было бы, если б Лавди не ждала ребенка. Я ушла от Джудит в половине первого, оставив ей стакан горячего молока и таблетку снотворного, и наутро она была уже другим человеком — лицо посвежело, щеки порозовели. Какое все-таки целительное место этот дом!

В пятницу утром она поехала на велосипеде в Нанчерроу — увидеться со всеми и посмотреть новый дом Лавди, который, правда, еще не обставлен. В ее отсутствие явилась мама Филлис (ее подбросил из Сент-Джаста овощной грузовик) и увезла Анну к себе на выходные, чтобы Филлис могла повеселиться на свадьбе без всяких забот. Днем мы собирали полевые цветы, а вечером украшали ими церковь. Афина, Диана и Мэри Милливей тоже были там, и мы работали, пока совсем не стемнело и ничего уже нельзя было разглядеть. Тогда мы прибрались и отправились по домам.

В субботу, в день свадьбы, веришь ли, ветер разогнал все тучи, и установилась прекраснейшая погода. Я представляла себе, как ликует Диана. Только у нее мог пройти такой номер. После позднего завтрака мы вырядились в наши изрядно затасканные парадно-выходные туалеты, которые я описывать не стану, потому что уверена, тебе это ничуть не интересно. Скажу только, что у Джудит даже не было шляпки, и она надела старую соломенную, оставшуюся от Лавинии Боскавен, — в ней та работала в саду. Филлис украсила ее розовой ленточкой, и Джудит была на загляденье хороша.

Итак, свадьба. Мы спустились вниз по холму, и если чего недоставало, так это колокольного звона. Надо признаться, церковь, убранная борщевиком, гирляндами жимолости, белыми маргаритками в больших кувшинах, выглядела очень мило. Скамьи стали мало-помалу заполняться народом, покуда не осталось ни единого свободного места. С одного краю — сплошная элегантность и визитки, с другого — меньше официальности, зато не в пример нарядней — гвоздики в петлицах и адиантумы, приколотые к массивным бюстам. Диана была неотразима в своем бледно-бирюзовом шелковом платье, а полковник выглядел очень изысканно в сером сюртуке. Афина Райкрофт надела кремовый костюм. А из маленькой Клементины Райкрофт вышла довольно бестолковая подружка невесты: она потеряла свои башмачки, идя по проходу между рядами, почесывала попку, и в конце концов Мэри Милливей усадила ее к себе на колени и дала конфетку.

Что касается невесты и жениха, то они были чрезвычайно привлекательной парой. Ничего не скажешь, смуглый Уолтер с его цыганской наружностью красив. Да еще подстригся и побрился. Шаферу явно недоставало утонченности манер, но, по крайней мере, обручальное кольцо он не потерял. А Лавди была обворожительна в белом муслине, белых чулках и белых балетных туфлях. На ней не было ни вуали, ни драгоценностей. Только венок из маргариток на блестящих темных волосах.

После венчания вышли из церкви, щелкнули несколько фотографий, осыпали новобрачных конфетти, и они укатили в открытом «бентли» Дианы (с Неттлбедом за рулем). Мы все расселись по двум автобусам, которые нанял Эдгар Кэри-Льюис, а оставшихся подбросили те, кто приехал на своих машинах. (Хетти, посудомойка из Нанчерроу, недалекая девушка, умудрилась подсесть к лорду-наместнику. Может быть, она и не так проста, как кажется на первый взгляд.)

Нанчерроу, как положено, имел праздничный вид: на флагштоке развевался государственный флаг, все кругом в цветах, снаружи и в доме. Внутренний двор, солнечный и укрытый от ветра, преобразился. Вдоль стен стояли в ряд стога сена, порхали голуби, а голубятня, вся в разноцветных лентах, была разукрашена не хуже рождественской елки. Длинные столы покрыты белыми камчатными скатертями и уставлены лучшей посудой, отдельный столик нагружен бутылками и стаканами; а рядом — пара бочонков с пивом. Нанятые официанты сбивались с ног, и вскоре все уже держали в руках полные бокалы. Праздник начался.

Мы сели за стол около половины третьего. Учитывая пайки, карточки, всю ситуацию с продовольствием, это было настоящее пиршество. Каждый из присутствовавших внес посильный вклад, так что была и холодная лососина, и свиное жаркое, и чудесные пудинги, покрытые взбитыми сливками. Я сидела между мистером Бейнсом, поверенным Джудит, и мистером Уорреном из Порткерриса, и у нас нашлось о чем поговорить. Обед продолжался довольно долго, а потом лорд-наместник поднялся, чтобы сказать тост. Среди мужчин (я уж не говорю о нашей братии) многие были уже изрядно под хмельком, и его почин был встречен на ура, все шумно выражали одобрение, кое-кто даже засвистал (на свистунов тут же зашикали, и они угомонились). Уолтер произнес речь (членораздельно), за ним поднялся шафер и пролепетал что-то бессвязное. Веселье продолжалось, время подошло к пяти часам, и тут мы вдруг заметили, что жених с невестой собрались ехать. Мы дружно устремились к выходу и встали у парадной двери, поджидая их. Когда новобрачные появились, Лавди кинула свой букет Джудит, которая ловко его поймала, потом молодые забрались в «бентли», Неттлбед с величавым видом сел за руль и довез их до конца аллеи, где они пересели в старую машину мистера Маджа и укатили в Порткеррис.

(Хорошо, что Неттлбеду не пришлось везти их до самого Порткерриса, ибо впервые в жизни он слегка перебрал и изменил своей всегдашней осторожности и сдержанности. Неттлбед в подпитии — поистине зрелище, которое стоит видеть; напыщенности хоть отбавляй, а самого ноженьки плохо слушаются. Видели даже, как он вальсировал с Хетти. Остается только надеяться, что миссис Неттлбед когда-нибудь простит ему это прегрешение.)

Вот и все. Мы с Джудит попрощались со всеми и поехали в Роузмаллион. Вернувшись домой, пошли гулять с Мораг — несчастная просидела весь день взаперти. А потом вернулись в Нанчерроу на семейный ужин с Кэри-Льюисами. Отужинали и сами помыли посуду: Неттлбед уже ушел спать.

Я, наверно, утомила тебя своим длинным рассказом, но это был такой особенный день, словно зимнее солнцестояние, веселый праздник посреди долгой, холодной, темной зимы — бушующей войны. Думаю, нам всем оказалось полезно ненадолго позабыть о войне, отвлечься от серых, одиноких будней, выкинуть из головы гнетущие тревоги и попросту развлечься.

Кроме того, все это навело меня на мысли о нашем с тобой будущем, о наших обстоятельствах. Если случится худшее и мы никогда больше не увидим Молли, Брюса и Джесс, то, мне кажется, нам с Джудит лучше держаться вместе. (В церкви я подумала о том дне, когда она выйдет замуж, представляла, как буду заниматься приготовлениями к свадьбе, воображала тебя в роли посаженного отца, — и внезапно все это показалось мне крайне важным.) У нее есть чудесный дом, это единственная надежная вещь в ее жизни, и я не думаю, что она когда-либо захочет его покинуть или продать. Поэтому, когда кончится война и ты выйдешь в отставку, может быть, нам стоит присмотреть дом где-нибудь поблизости от Роузмаллиона. Ты мог бы держать там собственную лодку, и у нас был бы сад с пальмой. Если честно, у меня уже нет никакого желания возвращаться в Девон и Аппер-Бикли. Все там слишком напоминает о Неде, а здесь у меня появились друзья и новая жизнь, здесь я смогла более или менее примириться с тем, что Нед никогда к нам не вернется. Здесь бы я хотела остаться. А ты как на это смотришь. Боб? Подумай на досуге, прошу тебя.

Береги себя.

С любовью,

Бидди».




предыдущая глава | Возвращение домой.Том 2. | cледующая глава