home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню



1945


Тринкомали, Цейлон. Корабль «Аделаида» служил плавучей базой для Четвертой флотилии подлодок. Широкая, с рулевой рубкой на корме, «Аделаида» до войны была торговым судном. Подставив палящему солнцу стальные палубы, корабль постоянно стоял на якоре в бухте Смитона, глубоком фиорде меж двух покрытых джунглями мысов. Неподвижный, с вереницей пришвартованных к борту подлодок, он напоминал огромную, только что опоросившуюся свиноматку, устало разлегшуюся на солнцепеке.

Командовал судном капитан Спирос из Южноафриканского резерва ВМС, и поскольку корабль выполнял чисто административное назначение, то каждый день для работы в капитанском офисе с берега доставлялись две машинистки из числа служащих ЖВС, которые печатали приказы для патрульных подлодок и их рапорты о выполнении патрулирования, разбирались с приказами по флоту, поступающими из метрополии, работали со служебными изданиями. Одной из них была медлительная, вялая девушка по имени Пенни Уэйлс, которая, прежде чем попасть на Восток, два года прослужила в штабе адмирала в Ливерпуле. Свободное от работы время она любила проводить в обществе одного молоденького капитана морской пехоты из лагеря № 39, который располагался в нескольких милях от Тринкомали. У него был свой автотранспорт (служебный джип), а кроме того — маленькая парусная лодка, и это придавало ему особую прелесть в глазах Пенни. По выходным они с Пенни бороздили на этом суденышке голубые воды широкой гавани, открывая разные труднодоступные укромные места в прибрежных скалах, где можно было загорать и купаться.

Вторым делопроизводителем на «Аделаиде» была Джудит Данбар.

Работать на корабле было почетно и престижно, другие девушки страшно завидовали Джудит и Пенни — им самим каждое утро надо было тащиться в одно из унылых береговых учреждений: в штаб ВМС, в офис капитана корабля «Хайфлайр», в финансовую часть, в управление снабжением. Однако сами Джудит и Пенни считали, что им выпала довольно тяжелая доля. Как физически, так и психологически.

Физически — потому что их рабочий день продолжался допоздна. Матросы работали вахтами, в обычном для тропиков режиме, то есть в два часа дня, когда начиналась самая нестерпимая жара, они отправлялись по койкам и гамакам (или выбирали какое-нибудь местечко в тени на палубе), а в четыре, когда зной немного спадал, шли купаться. Что же касается Джудит и Пенни, то они, встав чуть свет, завтракали, садились в шлюпку, доставлявшую их через гавань на место работы, и в половине восьмого утра были уже на борту корабля, где трудились до половины шестого; к себе они возвращались в шлюпке, которая возила на берег отпущенных в увольнение офицеров.

Все было бы не так уж плохо, имей они возможность в течение долгого рабочего дня освежиться под душем, но из-за тесноты и того, что корабль был наводнен мужчинами, это было невозможно. К концу дня, покончив с перепечаткой документов и с утомительными поправками к секретным директивам, они едва держались на ногах, пот струился с них ручьями, а форма, каждое утро свежая и белоснежная, превращалась в мятое, влажное тряпье.

Психологическая проблема заключалась в том, что они были единственными женщинами на корабле, да еще не имеющими офицерского звания. Короче, ни рыба ни мясо. Никаких личных, даже попросту неофициальных отношений с верхней палубой не предполагалось, да девушки к этому и не стремились. А нижняя палуба, изголодавшаяся по женскому обществу, возмущалась их присутствием на судне, подозревая, что они не прочь пофлиртовать с офицерами.

Джудит и Пенни их в этом не винили. Маленькое подразделение ЖВС в Тринкомали всегда было каплей в мужском море, и теперь, когда война в Европе кончилась, сюда из Великобритании устремились корабли ВМС, чтобы примкнуть к Ост-Индскому флоту. Чуть ли не каждый день в гавань входил новый крейсер или эсминец и, бросив якорь, отправлял на берег первую шлюпку, полную пышущих здоровьем моряков.

На суше их ждал отнюдь не богатый ассортимент развлечений — футбол, стаканчик-другой во флотской столовой, какой-нибудь старый фильм в кинотеатре для военнослужащих — огромном ангаре с крышей из рифленого железа. Ни знакомых улиц, ни пабов, ни уютных киношек, ни девушек. Европейцев среди местных жителей было мало, а единственный туземный поселок представлял попросту несколько грязных улочек, изрытых колесами повозок в воловьих упряжках, с горсткой лачуг, крытых пальмовыми листьями; по понятным причинам, английским матросам запрещено было там показываться. А вдали от берега, за белыми пляжами с островками пальм, начиналась весьма неприветливая местность, кишащая змеями и насекомыми, настроенными по большей части агрессивно.

В сезон дождей ситуация еще более ухудшалась: футбольное поле заливало водой, размытые дороги превращались в реки бурой грязи, а в кинотеатре можно было оглохнуть — с такой силой дождь барабанил по железной крыше. Поэтому лишь только проходило ощущение новизны, как у простого матроса складывалось о Тринкомали самое неблагоприятное мнение. Его называли «Скапа-Флоу в сочных тонах», и это был отнюдь не комплимент.

Даже если рядовому моряку с привлекательной наружностью и решительным характером удавалось обратить на себя внимание какой-нибудь девушки из женской вспомогательной службы и уговорить ее сходить куда-нибудь вместе с ним, — пойти им, в сущности, было некуда, разве что на чашку чая в «Элефант-Хаус», серенький китайский ресторанчик на Харбор-роуд, который держала сингальская семья. А хозяева ресторанчика могли предложить посетителям лишь одно развлечение — ужасную грампластинку под названием «Воспоминания о милой Англии».

Итак, положение двух девушек было настолько щекотливое, что когда верховный главнокомандующий союзных войск лорд Маунтбаттен приехал в Тринкомали из своей неприступной горной резиденции в Канди и посетил с официальным визитом «Аделаиду», то обе девушки выразили желание остаться в каютах, в капитанском офисе, невзирая на то, что вся команда выстроилась на палубе. Они прекрасно знали, что, увидев их, военачальник остановится с ними поговорить и этот пустяк только пуще разожжет в душах матросов враждебные чувства.

Капитану Спиросу очень не хотелось прятать двух своих «морячек», но в конце концов он все понял и согласился. Когда важный визит закончился и верховный отбыл, он сам пришел поблагодарить их за проявленный такт. Это было приятно, но не удивительно — капитан был человеком здравомыслящим, обаятельным и пользовался любовью подчиненных.

Было начало августа, долгожданный конец еще одного знойного дня. Стоя на юте, Джудит и Пенни ждали, как обычно, шлюпку для увольняемых на берег офицеров. Вместе с ними стояли, предвкушая приятный вечер на суше, командиры двух подлодок, помощник капитана и трое молоденьких младших лейтенантов; все они выглядели как на параде, в форме безупречной чистоты.

Палуба чуть не дымилась от жара. Посредине корабля с борта были спущены веревочные лестницы, и море внизу бурлило от бешеной активности: матросы, поделившись на две команды, играли в водное поло, резвясь и барахтаясь в воде, словно стая дельфинов.

Наблюдая за ними, Джудит думала о том, как вернется в казарму, сорвет с себя пропитанную потом форму, бегом бросится по тропинке к собственному пляжу «морячек» — и нырнет с сооруженного для купальщиц помоста в прохладное, чистое море.

Стоящая рядом Пенни зевнула и спросила:

— Что будешь делать вечером?

— Ничего, слава Богу. Никуда не собираюсь. Вероятно, сяду писать письма. А ты?

— Ничего особенного. Наверно, пойдем с Мартином в офицерский клуб. — Мартином звали того самого капитана морской пехоты с джипом. — Или ужинать в китайский ресторан. Зависит от того, какое у него настроение.

Шлюпку с помощью отпорных крюков подтянули к борту. Военные моряки о корабле судили по его шлюпкам; шлюпки «Аделаиды» являли собой вдохновляющий пример — свежая белая краска, надраенная палуба, безукоризненно свернутые канаты. Даже команда шлюпки — старшина и трое матросов — несомненно, была подобрана по внешности, ибо все это были бронзовые от загара, мускулистые босоногие красавцы с лихо надвинутыми на самые брови бескозырками. Вахтенный офицер подал знак, и Джудит с Пенни, самые младшие по званию, побежали по сходне, чтобы первыми сесть в лодку. За ними последовали остальные, замыкал колонну капитан-лейтенант Флеминг, командир подлодки «Фоксфайр». Матросы оттолкнулись от борта, старшина дал газу, и шлюпка, задрав нос кверху, величественно двинулась, описывая широкую дугу, прочь от корабля, оставляя за кормой сверкающую, как наконечник стрелы, дорожку белой пены.

Сразу же, слава Богу, стало прохладней. Джудит села в углу шлюпки, на матерчатой кушетке, и подставила лицо ветру, С гавани дул свежий бриз, по обе стороны от носа шлюпки взметались в воздух облака водяной пыли, переливающиеся в свете предвечернего солнца всеми цветами радуги, и Джудит ощущала на губах морскую соль.

Спустя какое-то время они обогнули длинный, поросший лесом мыс, охраняющий вход в бухту Смитона, деревья уступили место скалам, перистым пальмам и белым песчаным пляжам. Береговая линия отодвинулась, и перед ними открылась гавань — это чудо природы, один из крупнейших портов в мире, где сосредоточилась основная часть Ост-Индского флота. Линкоры, крейсеры, эсминцы, фрегаты… боевая сила, способная заставить трепетать самого свирепого и неустрашимого врага. Последним прибывшим из Великобритании кораблем был крейсер «Антигуа», с белоснежными матерчатыми навесами на юте и развевающимся на корме английским военно-морским флагом.

Минут через пять они уже приближались к конечному пункту своего плавания — пирсу военно-морского штаба. Шлюпка сбавила скорость, нос ее опустился, и старшина приготовился к швартовке. На длинном Т-образном пирсе из бетона всегда царило оживление — подходили и отходили шлюпки, прибывали военнослужащие, доставлялись грузы. В изгибе береговой линии располагался комплекс штабных строений: отделение связи, административный корпус, офис командира ЖВС. Все эти здания походили на кубики сахара — такие же белые и квадратные, над ними возвышались грациозные пальмы и высокий флагшток с хлопающим в вечернем бризе военно-морским флагом Великобритании. А позади, словно декорация, высились покрытые джунглями склоны Слоновой горы, вытянутого узкого хребта примерно в милю длиной, обращенного, точно указующий перст, прямо в море.

На вершине Слоновой горы стояли три важных здания, их черепичные крыши едва виднелись сквозь деревья. На дальнем конце находился дом командира корабля «Хайфлайр» капитана Куртиса; оттуда открывался великолепный вид на гавань. Немного ниже по склону жил его старший помощник. В третьем просторном бунгало помещался лазарет женской вспомогательной службы ВМС. Все три дома были опоясаны широкими верандами и окружены зелеными садами и высокими пальмами, от каждого сада через джунгли спускалась к берегу извилистая ступенчатая дорожка. Пенни Уэйлс однажды пролежала в лазарете неделю с приступом лихорадки денге, а когда вернулась, условия жизни в казарме показались ей суровыми; она скучала по прохладному бризу, недоступной теперь роскоши ванны, отделанной кафелем, по упоительным часам полнейшего безделья, когда за ней ухаживали заботливые медсестры, а слуги исполняли все капризы.

Шлюпка легко коснулась бортом мягких кранцев. Двое матросов выпрыгнули на пирс, закрепили корму и подтянули тросы к швартовым тумбам. Офицеры чинно, в порядке старшинства, сошли на берег, самыми последними вышли Джудит с Пенни. Джудит, обернувшись, улыбнулась стоящему в шлюпке старшине: это был один из тех членов экипажа, которые относились к девушкам без особой неприязни.

— Спасибо.

— О'кей, милая. — Он поднял руку. — До завтра.

Шлюпка рванула вперед и поспешила назад к «Аделаиде», оставляя за собой величественный дугообразный шлейф пены. Девушки проводили ее взглядом, а затем устало двинулись дальше.

Пирс был длинный. Они прошли еще только половину, как вдруг услышали у себя за спиной гулкий звук шагов по бетону и мужской голос: «Прошу прощения…»

Они остановились и обернулись. Окликнувший их был одним из офицеров, которых очередная шлюпка доставила на берег. Наружность этого человека не говорила Джудит абсолютно ничего, и она нахмурилась, недоумевая и даже слегка досадуя в душе.

Офицер догнал их. Это оказался капитан-лейтенант ВМС в накрахмаленной, с виду совсем новой форме и фуражке с низко надвинутым на лоб козырьком.

— Извините… Я не хотел кричать как оглашенный, но увидел вас и… Вы ведь Джудит Данбар?

Она настороженно кивнула.

— Так я и думал. Как только вас увидел, сразу подумал, что это вы. Я — Тоби Уайтейкер.

Оставалась маленькая загвоздка — Джудит никогда не знала никого по имени Тоби. Она тряхнула головой в полной растерянности.

Теперь уже он выглядел смущенным, но решительно пустился в объяснения.

— Я служил адъютантом у вашего дяди в Девонпорте. У капитана Сомервиля. И приезжал домой к вашей тете в Девон, как раз накануне войны. Капитану Сомервилю нужно было ехать в Скапа-Флоу…

Туман в голове рассеялся. Ну конечно! Джудит все вспомнила. Лейтенант Уайтейкер, Аппер-Бикли. Они сели вдвоем в саду, он выкурил сигарету. День, который остался в ее памяти как первый день войны.

— Как же, я помню. Извините, просто это было так давно… Рада вас видеть. — Тут она вспомнила о Пенни. — Это — Пенни Уэйлс. Мы вместе работаем. А сейчас возвращаемся с работы.

— Здравствуйте, Пенни.

— Здравствуйте, — вежливо отозвалась Пенни и заторопилась: — Слушайте, не сочтите, пожалуйста, за грубость, но я пойду. Мне еще нужно привести себя в порядок — мы с приятелем идем в ресторан. У вас двоих и без меня найдется о чем поговорить, не стану вам мешать. Приятно было познакомиться. До завтра, Джуд. — Она небрежно помахала рукой и стала удаляться, быстро вышагивая по бетону длинными, коричневыми от загара ногами в белых туфлях.

— Вы вместе работаете? — спросил Тоби Уайтейкер.

— Да. На «Аделаиде». Этот корабль служит базой для подлодок, он стоит на якоре в бухте Смитона. Мы работаем в офисе капитана.

— Как его зовут?

— Капитан Спирос.

— Имя как будто греческое.

— Вообще, он из Южной Африки.

— Так вот почему вы приплыли в шлюпке вместе с отпущенными в увольнение офицерами. А я гадал, в чем дело.

— Да, и поэтому я такая замарашка. Мы работаем на борту весь день, и даже душа нам не полагается.

— По мне, вы выглядите очень даже хорошо.

— Простите, что я вас не узнала. Я ведь два года прослужила на Уэйл-Айленде, прежде чем оказалась здесь, там проходили подготовку все младшие лейтенанты, поэтому я теперь знаю в лицо чуть ли не каждого офицера флота. А вот имена никак не запомню. Вижусь с людьми и, казалось бы, должна их знать, но, увы… Сколько времени вы уже здесь находитесь?

— Всего пару дней.

— «Антигуа»?

— Да, служба связи.

— Понятно.

— А вы?

Они медленно шли рядом.

— Я здесь уже около года. Прибыла в сентябре сорок четвертого. После того как союзные войска высадились в Европе, я подала заявление с просьбой о переводе за границу — думала, меня пошлют во Францию. А очутилась на транспортном судне, идущем на Восток.

— И как прошло плавание?

— Хорошо. Несколько раз поднималась тревога — радар обнаруживал вражескую подводную лодку, но, слава Богу, все обошлось. Корабль назывался «Тихоокеанская королева», до войны это был шикарный пассажирский лайнер, И после казарм в Портсмуте он все еще казался шикарным. Каюты первого класса, по четыре человека в каждой, и белый хлеб. Я ела столько белого хлеба, что прибавила, должно быть, несколько фунтов.

— Что-то не похоже.

— В таком пекле, как здесь, особо не разъешься. Мой рацион состоит почти из одного свежего лаймового сока да соли. Соль будто бы предотвращает солнечный удар. Раньше никто даже помыслить не мог о том, чтобы выйти на улицу без тропического шлема. А теперь мы ничего не надеваем, даже на пляже или в плавании… Вы в курсе, что Боб Сомервиль произведен в контр-адмиралы и служит теперь в штабе главнокомандующего в Коломбо?

— Да, я знаю. Я собирался нагрянуть к нему с визитом, когда мы останавливались в Коломбо, чтобы пополнить запас пресной воды. Но нас не отпустили на берег, так что все мои планы пошли насмарку.

— Жаль.

— А вы с ним уже виделись?

— Нет. Он здесь еще только месяц с небольшим. Но я получила от него письмо. Телефонная связь тут — это какой-то кошмар. Имеется штуки четыре разных телефонных станций, и бесполезно пытаться до кого-нибудь дозвониться, все равно попадешь не туда. Так вот, судя по письму, он бодр и полон жизни, сообщил, что теперь у него великолепная резиденция и что, если появится желание, я могу приехать и пожить у него. В следующий отпуск я, может быть, так и сделаю. В прошлый раз я ездила к друзьям, их зовут Кэмпбеллы, у них чайная плантация около Нювара-Элия. Родители-то мои жили в Коломбо. И я тоже, пока мама не увезла меня в Англию. Кэмпбеллы были их друзья.

— А теперь где ваши родители?

— Не знаю. Когда напали японцы, они были в Сингапуре.

— О Боже… простите.

— Много времени уже прошло. Почти три с половиной года.

— И никаких известий?

Она покачала головой:

— Ничего.

— Сомервили ваши родственники, да?

— Да, Бидди и моя мать — родные сестры. Поэтому я и жила с ними в Девоне. — Новая мысль пришла ей в голову. — Вы знаете о том, что Нед Сомервиль погиб? Когда потопили «Роял-Оук» в Скапа-Флоу.

— Да, это мне известно.

— В самом начале войны. Так давно.

— Пять лет — большой срок. Как поживает миссис Сомервиль? По-прежнему живет в Девоне?

— Нет, в Корнуолле. У меня там дом. Она приехала ко мне пожить вскоре после смерти Неда, а когда я ушла служить, так там и осталась. Не знаю, вернется ли она когда-нибудь в Девон.

— А у нас дом неподалеку от Чадли.

— У нас?

— У нас с женой. Я женат. И у меня двое мальчуганов.

— Какая прелесть. Когда вы в последний раз с ними виделись?

— Недавно, перед самым отплытием сюда — мне дали отпуск в связи с переводом на новое место.

Разговаривая, они дошли до конца пирса и повернулись друг к другу.

— Вам куда? — спросила Джудит.

— Вообще, я направлялся к дому капитана Куртиса. Они с моим отцом служили на одном корабле. И учились вместе в Дартмуте. Он связался со мной, просил зайти, засвидетельствовать почтение.

— На какое время вы договорились?

— На половину седьмого.

— В таком случае, у вас есть выбор. Можете пойти этим путем… — она указала на тропинку, идущую вдоль берега, — …и подняться к его саду, но учтите, там штук сто ступенек. А есть более легкий маршрут — по дороге.

А вы как пойдете

— Я — по дороге.

— Тогда я пойду с вами.

Дружески беседуя, они пошли дальше по пыльной белой дороге, изборожденной колесами бесчисленных грузовиков, что шла через территорию штаба военно-морских сил, и оказались у высокого забора с колючей проволокой. Ворота стояли распахнутые настежь — было еще не так поздно, — но вход охранялся двумя часовыми, молодыми матросами, которые, увидев Тоби, встали по стойке «смирно» и отдали честь. За воротами дорога свернула, скрываясь за пальмами, но идти пришлось уже совсем недолго, и вскоре они подошли к еще одним воротам со стоящими на часах матросами, это был вход в лагерь ЖВС. Джудит повернулась к Тоби.

— Ну вот, я пришла. А вам идти дальше.

Он с любопытством заглянул в открытые ворота, за которыми виднелась дорожка, спускавшаяся к длинному строению с крышей из пальмовых листьев, которое служило столовой и комнатой отдыха для девушек. Веранду окутывала бугенвиллия, пестро цвели клумбы.

— Отсюда выглядит очень мило, — заметил он.

— Да, пожалуй. Тут у нас неплохо. Будто какая-то деревенька или туристический лагерь. Жилые корпуса на дальнем конце, у моря. И у нас есть свой собственный пляж.

— Нога мужчины там не ступала, я полагаю.

— Если по приглашению, то допускаются и мужчины. Можно выпить в столовой чаю или чего покрепче. Но в корпуса и на пляж посторонним вход строго воспрещен. .

— Что ж, это не лишено смысла. — Немного помолчав, он добавил: — Что бы вы сказали, если б я попросил вас о встрече? Можно поужинать вместе. Только я тут новенький, не знаю даже, куда вас пригласить.

— Тут есть офицерский клуб. И китайский ресторанчик. А больше ничего.

— Так вы согласны?

Теперь уже Джудит замолчала в нерешительности. У нее было несколько знакомых мужчин, с которыми она время от времени ужинала, ходила на танцы, пикники, плавала под парусом, купалась в море. Но все это были давние, еще с портсмутских времен, друзья, проверенные и надежные, и ее с ними связывали исключительно платонические отношения. После гибели Эдварда и обмана Джереми она остерегалась каких бы то ни было серьезных чувств, но в Тринкомали это было не так-то просто, учитывая огромное число достойных молодых людей, жаждущих женского общества.

С другой стороны, Тоби Уайтейкер был человеком из прошлого, он знал Сомервилей, у него дом в Девоне, и приятно было бы поговорить с ним о прежних временах, о дяде Бобе, Бидди и Неде. К тому же, он женат. Впрочем, в этих противоестественных условиях тот факт, что мужчина женат, не давал никаких гарантий, Джудит это было известно по собственному горькому опыту. Жаркие тропические ночи, шелест ветерка в пальмах только пуще разжигали чувственные страсти, усмирить которые после долгих месяцев вынужденного целомудрия оказывалось невозможным, и оставшиеся за океаном жена и выводок ребятишек с легкостью предавались забвению. Не раз уже ей приходилось выпутываться из неловких ситуаций, и у нее не было желания попадать в них снова.

Он ждал ее ответа, молчание затянулось. Джудит осторожно взвешивала «за» и «против». Она не находила его особенно привлекательным; с другой стороны, и на прилипалу не похож. Скорее всего, пустится рассказывать о своих детях и (о, только не это!) станет показывать фотографии. Довольно безобидный человек. Она сказала:

— Да, почему бы нет.

— Отлично!

— Но только не ужин. Приятней сходить куда-нибудь и искупаться. Скажем, в субботу, у меня выходной.

— Прекрасно. Но я здесь человек новый. Куда бы мы могли пойти?

— Лучше всего в общежитие МЖХО. Он чуть не подскочил на месте.

— Молодежной женской христианской организации?!

— Да вы не волнуйтесь, оно только называется общежитием, а на самом деле это что-то вроде маленького отеля. Никаких религиозных брошюр и столов для пинг-понга. Как раз наоборот. Можно даже заказать выпивку.

— Где располагается это заведение?

— На той стороне форта Фредерик. На берегу, отличное место для купания. Мужчин пускают, но только по приглашению одной из дам, поэтому там никогда не бывает толкотни. И хозяйка, миссис Тодд-Харпер, прекрасная женщина. Мы зовем ее Тодди. Большая чудачка.

— Расскажите.

— Сейчас нет времени, длинная история. В субботу расскажу. — Если беседа зачахнет, что совсем не исключено, Тодди послужит хорошей темой, подумала Джудит.

— Как туда добраться?

— Мы можем остановить какой-нибудь военный грузовик. Они курсируют тут совсем как автобусы.

— Где мы встретимся?

— Прямо здесь, у ворот.

— Превосходно.

Джудит смотрела, как он быстро зашагал в гору; его белые туфли уже покрылись коричневым слоем пыли. Избавившись от него, она вздохнула, раздумывая, не зря ли во все это ввязалась, потом, войдя в ворота, прошла через регистратуру (писем для нее не было) и направилась дальше по подъездной дороге. В столовой разносчики-сингальцы уже подавали ранний ужин для тех, кто был сегодня на вахте, Джудит взяла себе стакан лаймового сока и, выпив его, прошла на веранду, где несколько девушек принимали гостей — молодых людей, которые наслаждались непривычным комфортом, уютно расположившись в плетеных креслах. С веранды бетонная дорожка вела в дальний конец лагеря, где в тени высоких деревьев, специально оставленных, когда этот участок джунглей расчищали бульдозерами для будущего лагеря, в живописном беспорядке были разбросаны спальные корпуса вперемежку со служебными строениями.

В это время дня здесь всегда был народ, одни приходили, другие уходили. Девушки, работающие на берегу, освобождались в четыре часа, так что у них было полно времени для того, чтобы сыграть в теннис или поплавать. Из бани неторопливо выходили полуобнаженные фигурки в сандалиях на ремешках и махровых полотенцах. Другие расхаживали в купальниках, развешивая на веревке выстиранное белье, или уже переоделись в защитного цвета брюки и рубашки с длинными рукавами — уставную вечернюю одежду, защищавшую от малярийных комаров.

Малярия была не единственной опасностью. Не так давно возникла угроза эпидемии брюшного тифа, и всем пришлось стоять в очереди ка болезненные прививки, а потом еще долго терпеть неприятные последствия оных. Помимо этого, каждого подстерегало бесчисленное множество менее серьезных заболеваний, Солнечных ожогов и поноса не удавалось избежать ни одной новоприбывшей девушке, еще не успевшей адаптироваться к местному климату. Лихорадка денге была хуже самого тяжелого гриппа. Постоянный пот вызывал кожную сыпь — импетиго и тропическую потницу, а самые обычные комариные и муравьиные укусы легко могли загноиться, если их не обработать сразу же раствором детола. Пузырек детола имелся у каждой девушки, и в бане всегда стоял его запах, перемешанный с запахом карболки, которой пользовались ночные уборщицы.

С обеих сторон в длинном спальном помещении располагалось по двенадцать кроватей, однако здесь все было куда примитивнее, чем в школьном дортуаре. У каждой кровати стояло по комоду и стулу, вместо гардеробов — простые деревянньш крючки. Полы были бетонными, деревянные вентиляторы на потолке из пальмовых листьев создавали некое подобие прохлады. Над каждой кроватью чудовищным колоколом нависала белая, вверху завязанная узлом москитная сетка. Как всегда в это время суток, каждый занимался своим делом. Девушка в дальнем конце спальни, завернувшись в полотенце, сидела на своей кровати с портативной пишущей машинкой на голых коленях и отстукивала письмо домой. Другие лежали кто с книжкой в руках, кто читая почту или полируя ногти. Две подружки хихикали над ворохом фотографий. Одна девушка поставила на своем переноском граммофоне пластинку Бинга Кросби и под его пение накручивала мокрые волосы на бигуди. Старая, заезженная пластинка щелкала и скрипела под стальной иглой.


Когда густой багрянец, ляжет

На изгородь ночного сада…


Джудит добралась до своей кровати; вот уже больше года только здесь она и чувствовала себя дома. Она бросила сумку, стащила грязную одежду, повязала вокруг талии полотенце и плюхнулась на кровать, сцепив руки за головой и уставившись невидящим взглядом в потолок, на вращающиеся лопасти вентилятора.

Давно уже она не вспоминала о Корнуолле и Девоне, Дауэр-Хаусе и Нанчерроу. Обстановка не располагала, к тому же, Джудит давно поняла, что бессмысленно растравлять душу меланхолическими воспоминаниями. Прежние времена, прежние друзья, прежняя жизнь — все это осталось где-то далеко позади, невозвратное, как детство. На работе требовалась концентрация внимания, не замечтаешься, однако и в свободное время углубиться в себя не удавалось, поскольку она никогда не была одна, ее постоянно окружали другие люди, далеко не всегда симпатичные и приятные.

И вот происходит нечто особенное, случайная встреча. Нежданно-негаданно, откуда ни возьмись является Тоби Уайтейкер. И начинает говорить об Аппер-Бикли, о Бобе и Бидди. Эта встреча разбудила в Джудит воспоминания, лежавшие под спудом долгие месяцы. Она отчетливо вспомнила день, когда Тоби приехал за ее дядей. Она и Боб как раз вернулись с прогулки — гуляли с Мораг в полях, — и дядя был в своем деревенском твидовом пиджаке и старых башмаках…

А теперь — «Густой багрянец» Бинга Кросби. Эта песня странным образом соединилась с последними днями лета 39-го года. Афина привезла из Лондона пластинку с этой записью и постоянно крутила ее на радиоле в большой гостиной.


И я в полуночной тиши

Тебя прижму, как прежде, к сердцу.


Джудит подумала о том групповом портрете, который так и не был написан, но всегда представлялся ей законченным полотном, вставленным в раму и висящим на некой воображаемой стене. «Перед обедом. Нанчерроу, 1939 г.». Зеленая лужайка, голубое небо, море, ветер колышет кромку зонта от солнца, тень его лежит на траве, И фигуры людей — одни расположились в шезлонгах, другие сидят по-турецки на клетчатых пледах. В тот момент они все были вместе, беззаботные и счастливые с виду, но каждый — со своими тревогами и опасениями, и у каждого на душе тяжким грузом лежало предчувствие надвигавшейся войны. Понимал ли тогда хоть кто-нибудь из них, какой удар война нанесет по их жизни, как она разъединит и разбросает их по всему свету? Джудит переводила мысленный взор с одного человека из той маленькой компании на другого.

Первый, конечно, Эдвард. Очаровательный баловень судьбы, всеобщий любимец. Мертв. Погиб в битве за Британию, немцы подбили его самолет. Никогда уже не вернется он в Нанчерроу, никогда ему больше не наслаждаться покоем и летним солнцем на лужайке..

Афина. Прилежно трудится над венком из маргариток. Блестящая белокурая голова, обнаженные темно-медовые предплечья. Еще даже не помолвлена с Рупертом Райкрофтом. Теперь ей уже двадцать восемь, а Клементине пошел шестой год, и девочка почти не видела своего отца.

Руперт. Развалился, выставив острые колени, в шезлонге. Образцовый гвардейский офицер, высокий, с твердыми, волевыми чертами лица и характерной медлительностью речи; удивительно самоуверенный, но без всякой позы. Он уцелел в Северной Африке, потом воевал в Сицилии; казалось, сама судьба хранит его… но в Германии, вскоре после того как войска союзников перешли Рейн, он был тяжело ранен и в конце концов очутился в каком-то военном госпитале в Англии, где ему ампутировали правую ногу.

Эту сокрушительную новость Джудит узнала из письма Дианы, которая, несмотря на потрясение, с трудом сдерживала свою радость — ведь зять, по крайней мере, остался жив.

Гас Каллендер. Серьезный, сдержанный молодой шотландец, друг Эдварда. Студент-технарь, художник, солдат, он едва только вошел в их жизнь и тут же исчез, пропал без вести в ожесточенных боях при попытке отстоять Сингапур. «Он погиб», — упрямо твердила Лавди, — и как ее родителям было не поверить в это, когда она ждала ребенка от Уолтера Маджа. Да и кому как не ей было знать, жив Гас или нет. К тому же, речь шла о ее счастье и благополучии, и Диана с Эдгаром хотели, чтобы она осталась возле них навсегда. Итак, Гас мертв. Казалось, одна только Джудит еще сомневается в этом. Она сомневалась до самой свадьбы Лавди, а после уже не было смысла поддерживать огонек надежды. Лавди сделала свои выбор. Теперь она жена корнуолльского фермера и мать Натаниеля — самого здорового, самого своевольного, капризного и самого горластого малыша из всех, кого Джудит доводилось видеть. Имя Гаса больше не упоминалось. Он ушел в небытие.

И наконец последний. Джереми Уэллс.

До Джудит доходили вести о нем. Он благополучно прошел битву за Атлантику и теперь был послан на Средиземное море. С той самой ночи в Лондоне, в доме Дианы, она не получила от него ни строчки. Джудит убеждала себя, что он сам захотел уйти из ее жизни, но иногда, в такие минуты, как сейчас, ей безумно хотелось, чтобы он был рядом, хотелось увидеть его простое лицо, от которого на душе становилось спокойно, поговорить. Может быть, однажды его занесет случайно в Тринкомали?.. И все-таки, даже если это случится и он ее разыщет, что они смогут сказать друг другу, после того как столько лет не поддерживали связи? Им было бы только неловко вдвоем. Время залечило рану, которую он нанес ей, но душевная боль научила ее осторожности. И Джудит решила не бередить старые раны.

— Джудит Данбар здесь?

Внезапно раздавшийся голос вывел ее из задумчивости. Она пошевелилась и только теперь заметила, что уже стемнело. Солнце быстро зашло, и за открытыми ставнями из пальмового листа сумерки сгустились до сапфировой синевы. К ее кровати подошла девушка в брюках защитного цвета и рубашке с длинными рукавами; очки в роговой оправе, темные волосы коротко острижены.

Дгкудит узнала ее — старшина Энн Докинс, она работала в финансовой части и славилась своим сочным произношением кокни.

— Я тут… — Джудит села на кровати, не считая нужным прикрыть полотенцем голую грудь.

— Жутко извиняюсь, что потревожила, я тут взялась за свою почту и гляжу — письмо вам. Я, видно, прихватила по ошибке со своими. Подумала, лучше будет сразу вам занести…

Она передала Джудит пухлый, объемистый конверт. Джудит взглянула на адрес, узнала почерк Лавди, и по спине у нее пробежал холодок. Какое совпадение! Сначала Тоби Уайтейкер, потом — «Густой багрянец», и теперь — письмо от Лавди. Очень странно. Лавди вообще редко писала письма, и последнее письмо от нее было несколько месяцев назад. Только бы не случилось ничего плохого.

Энн Докинс все еще стояла над ней, продолжая сыпать извинениями.

— …Вот дура-то… растормошила человека… о чем я только думала.

— Ничего страшного, честное слово. Спасибо, что принесли. Наконец Энн ушла. Джудит проводила ее глазами, потом взбила

подушки, привалилась к ним спиной и вскрыла конверт ногтем большого пальца. Внутри лежало несколько сложенных листков почтовой бумаги. Мошкара лезла в лицо. Джудит распустила москитную сетку, развернула письмо и начала читать.


«Лиджи,

Роузмаллион.

22 июля 1945 г.

Дорогая Джудит, только не пугайся. Ты, конечно же, думаешь, что случилось что—нибудь ужасное, но не волнуйся, никаких дурных новостей не будет. Мы с Натом только что вернулись из Дауэр-Хауса — ходили на чай. Без тебя там было очень непривычно, и я так по тебе заскучала, что решила написать. Ham, слава Богу, уснул, а Уолтер ушел в паб выпить пива с приятелями. Ham — не у себя в кроватке, а на диване, прямо здесь на кухне. Стоит мне положить его в кроватку, он вопит и вылезает обратно, так что я обычно его не трогаю — пусть заснет, — а потом несу на руках в спальню. Ох, и тяжеленный же он! Ему уже два с половиной года, и ты бы видела, как он вырос. Черные волосы, очень темные глаза, неисчерпаемая энергия и непокорный нрав. Домой его калачом не заманишь, даже в проливной дождь рвется на улицу и больше всего любит ездить на тракторе со своим отцом. Сидит у Уолтера на коленях, часто так и засыпает, а Уолтер на него внимания не обращает, просто делает свое дело. Прилично себя ведет, только когда мы в Нанчерроу, потому что побаивается папчика и, разумеется, Мэри Милливей, которая не спускает ему с рук ни одной проделки.

После чая Бидди рассказала мне, что твоего дядю Боба назначили в Коломбо и что он уже там. Ну не странно ли, что вы в конце концов оказались в одном месте. Хотя, может быть, ничего странного тут и нет, ведь теперь, когда война в Европе кончилась, наверно, весь военный флот устремился на Восток. Интересно, виделась ли ты уже с ним, с дядей Бобом? Я посмотрела карту: Коломбо и Тринкомали — на противоположных концах острова, так что, по всей вероятности, не виделась.

А может, в ваших краях появится и ДжеремиУэллс. Последний раз, когда мы получали от него весточку, он был в Гибралтаре в составе 1-го флота. Во время войны он столько носился по всей Атлантике, что теперь, должно быть, блаженствует в Средиземном море. По крайней мере, там не холодно.

В Нанчерроу теперь пусто и печально, потому что месяца два тому назад Афина с Клементиной уехала насовсем к Руперту в Глостершир. От мамы, Бидди или еще от кого-нибудь ты уже наверняка знаешь, что он был очень тяжело ранен в Германии, после перехода через Рейн, и ему ампутировали правую ногу. До боли обидно, ведь он прошел всю Западную пустыню от Эль-Аламейна до Триполи, а потом еще воевал в Сицилии, не получив ни единой царапины, и вот угораздило, когда до конца войны оставалось совсем чуть-чуть. Его привезли домой, и он долго пролежал в больнице, а потом еще в реабилитационном центре учился ходить на металлическом протезе. Афина оставила дочку с Мэри и мамой и съездила к нему. Он, конечно, не мог уже оставаться в полку, и его демобилизовали по состоянию здоровья. Теперь они с Афиной живут в маленьком фермерском домике в имении его отца. Руперт собирается освоить все хозяйственные тонкости к тому времени, когда его престарелый отец уйдет на покой. Всем нам тяжело было прощаться с Афиной и Клементиной, но она уехала с легким сердцем, и мне кажется, просто благодарна судьбе, что Руперта не убили. Она уже два раза звонила, говорит, что Глостершир очень милое место и дом тоже будет чудный, нужно только найти время и заняться им. Трудновато, конечно, из-за того, что все продается по купонам, даже занавески, одеяла и простыни не достать без них.

Ham скучает по Клементине, хотя, с другой стороны, рад, что теперь все игрушки в детской Нанчерроу принадлежат только ему, никто не возмущается и не лупит его по голове куклой или игрушечным грузовиком.

Окончание войны — огромная радость, однако повседневная жизнь мало изменилась: горючего по-прежнему мизерная норма, в магазинах пусто, с продуктами туго как никогда. Нам еще повезло, у нас ферма; всегда можно зарезать курицу, в лесу остались фазаны и голуби, можно и рыбешкой иногда разжиться. И яиц, хватает, конечно. Мы только благодаря им и держимся и купили еще два десятка кур породы «леггорн». Огород в Нанчерроу бедняге Неттлбеду уже не осилить, поэтому мы на одном из полей в Лиджи сделали общий огород, отец Уолтера его вспахал, и они с Неттлбедом там вместе работают. Картошка, капуста, морковь и пр., много бобов и гороха. Отцу Уолтера последнее время нездоровилось, боль в груди и сильный кашель. Врач велел ему поберечься, а он на это только рассмеялся, и все идет по-старому. Миссис Мадж все еще надрывается в молочне, ну и так далее.

Ната она обожает и балует его безбожно, оттого-то, между прочим, он и ведет себя из рук вон плохо. Жду—не дождусь, когда он пойдет в школу…

Теперь, боюсь, мне надо приниматься за оставшуюся после ужина посуду, потом пойти запереть кур и укладывать Ната спать. Еще надо бы перегладить кучу белья, но, наверно, сегодня уже не успею. Да и все равно напрасный это труд.

Чудесно было поговорить с тобой. Пожалуйста, ответь. Бывает, я не вспоминаю о тебе по многу дней, а иногда, наоборот, думаю все время, так, что даже приходится напоминать себе, когда идешь в Нанчерроу, что тебя там нет, и так становится странно.

Люблю,

Лавди».


В экзотической обстановке тропиков, где бесконечная череда монотонных солнечных дней разнообразилась лишь стремительно обрушивающимся сезоном дождей, дни, недели и месяцы мелькали с такой устрашающей быстротой, что легко было утратить всякое представление о времени. Ощущение оторванности от реальной жизни усугублялось отсутствием ежедневной прессы и нехваткой времени даже на то, чтобы послушать новости по радио. Только самые серьезные девушки старались внимательно следить за тем, что происходит в мире. Последним событием исключительной важности был День Победы, после которого прошло уже три месяца.

Потому рутинный ритм рабочей недели с ее кульминацией в виде выходных приобретал еще большую важность, чем на родине, помогая придать противоестественному существованию видимость какого-то порядка и смысла. Каждый с нетерпением ждал субботы и воскресенья, дней свободы и отдыха, дней «для себя», когда можно было ничего не делать или, наоборот, делать что угодно.

Для Джудит приятней всего было то, что не надо вставать в половине шестого утра, чтобы вовремя прийти на пирс и поспеть ка первую шлюпку, отправляющуюся на «Аделаиду». Правда, ее биологические часы работали с удручающей надежностью, и она все равно просыпалась ровно в пять-тридцать, но обыкновенно переворачивалась на другой бок и спала до тех пор, пока жара не выгоняла ее из постели; тогда она принимала душ и шла завтракать.

В эту субботу приготовили омлет, и в отличие от будних дней, когда Джудит наспех проглатывала кусок хлеба, намазанный персиковым джемом, теперь она могла без спешки разделаться с завтраком и спокойно посидеть за чашкой чая. Вскоре к ней присоединилась девушка по имени Хелен О'Коннор, большая оригиналка, ирландка родом из графства Керри, которая славилась полнейшей безнравственностью. Тощая и долговязая как жердь, с длинными темными волосами, она коллекционировала мужчин, как марки, носила золотой браслет в виде цепочки, увешанной брелоками, которые она называла «скальпами», и ее всегда можно было застать в офицерском клубе, каждый раз с новым, обезумевшим от страсти кавалером.

— А у тебя какие планы на сегодня? — спросила она Джудит, закуривая первую за день сигарету и с наслаждением выпуская длинную струйку дыма.

Джудит рассказала ей о Тоби Уайтейкере.

— Как он из себя?

— Ничего. Женат, с двумя детьми.

— Советую тебе быть поосторожней, такие хуже всего. А я надеялась, что ты пойдешь сегодня со мной плавать на лодке. Меня уговорили провести целый день под парусом, и у меня такое странное чувство, что мне не помешала бы компаньонка.

Джудит рассмеялась:

— Нет уж, спасибо, поищи себе другую няньку.

— Найдешь тут, как же. Ну и ладно… — Хелен зевнула и потянулась. — Наверно, все-таки рискну. Я и сама смогу постоять за себя…

Ее синие глаза весело блеснули, и она стала так похожа на Лавди, что Джудит внезапно почувствовала к ней живую симпатию.

После завтрака Джудит сходила искупаться на пляж, а потом пора уже было готовиться к встрече с Тоби Уайтейкером. Она надела шорты и рубашку с короткими рукавами, натянула старые теннисные туфли и собрала в корзинку необходимые вещи. Потрепанная соломенная шляпа от солнца, купальник, полотенце, книга — на случай, если беседа не будет клеиться или Тоби сморит сон. Подумав, положила еще защитного цвета брюки с рубашкой и сандалии: вдруг их встреча затянется до вечера и они будут вместе ужинать.

Повесив корзинку на плечо, ока прошла через территорию лагеря в регистратуру и вышла из ворот наружу. Пришла она раньше времени, но Тоби Уайтейкер уже был на условленном месте, и ее ждал чудесный сюрприз — каким-то образом ему удалось завладеть джипом. Машина стояла в тени на противоположной стороне дорога, а сам он сидел за рулем, мирно попыхивая сигаретой. Увидев ее, он вылез из джипа, выбросил сигарету и направился через дорогу. Он тоже был одет по-будничному, в синие шорты и полинявшую рубашку. Увы, Тоби принадлежал к числу тех мужчин, которые, сняв с себя военную форму, выглядят серыми и заурядными — в теперешнем своем наряде он напоминал добросовестного отца семейства, собравшегося на пикник. Хорошо еще, мысленно усмехнулась Джудит, что он не надел с сандалиями носков и, даст Бог, не повяжет себе на голову носовой платок вместо шляпы от солнца.

— Привет.

— Я рано, не думала, что вы уже здесь. Откуда у вас джип?

— Одолжил на день у капитана Куртиса.

Похоже, Тоби был очень горд собой и, надо сказать, имел на то полное право.

— Изумительно. Транспорт у нас вещь бесценная.

— Капитан сказал, что сегодня все равно никуда не поедет. Я рассказал ему о вас, а он и говорит: негоже, пригласив девушку, возить ее на грузовике. Вечером мне надо будет вернуть машину. — Чрезвычайно довольный собой, он взял у нее корзинку. — Поехали.

Они забрались в джип, тронулись с места, подняв облако пыли,

и выехали на портовую дорогу, которая бежала вдоль берега. Они двигались довольно медленно: на дороге было много разнородного транспорта — военные грузовики, велосипеды, рикши, запряженные волами повозки. На волноломе трудилась бригада рабочих; босые женщины, закутанные в бумажные сари, шли на рынок, ведя за собой вереницу голозадых ребятишек; в руках они несли грудных младенцев, на головах — корзины с фруктами. За волноломом гавань была заполнена глянцево-серыми военными кораблями. На верхушках мачт полоскались флаги, хлопали на ветру белые матерчатые тенты, над сверкающими волнами плыли звуки горна, передающего полученные по рации приказы. Для Тоби все здесь было новым, незнакомым.

— Будьте моим штурманом, — сказал он. — Жду ваших указаний.

Джудит стала показывать ему маршрут, и по изрытой колеями дороге они добрались до поселка, проехали мимо фруктового рынка, миновали громады форта Фредерик и горы Свами, пока наконец не выехали на береговую дорогу, ведущую на север к Нилавели.

На дороге было пусто, никто им не мешал, но нельзя было прибавить скорость из-за колдобин, рытвин и камней. Неторопливо они продвигались вперед.

— Вы обещали рассказать о той даме, что заведует общежитием, — напомнил Тоби, стараясь перекричать рев мотора и свист пыльного ветра.

— Да, я помню. — Лучше было бы пока помолчать, но как-то неудобно было говорить ему об этом, — Как я сказала, это своеобразная личность.

— Еще раз, как ее зовут?

— Тодди. Миссис Тодд-Харпер. Она вдова чайного плантатора. У них было имение в Бандеревеле. В тридцать девятом они должны были возвращаться в Англию, но началась война, кораблей не было, а в море — полно подводных лодок, и они остались на Цейлоне. А потом, пару лет назад, мистер Тодд-Харпер умер от сердечного приступа, и Тодди осталась одна. Она переложила заботы об имении на управляющего и записалась в здешний аналог женской добровольческой службы. Хотела пойти в ЖВС, но по возрасту уже не подходила. В конце концов ее послали в Тринкомали и вверили управление новым общежитием МЖХО. Вот и вся история.

— Откуда вы столько о ней знаете?

— Я до десяти лет жила в Коломбо. Тодд-Харперы, бывало, приезжали к нам, останавливались в отеле «Галле-Фейс» и встречались со своими друзьями.

— Они были знакомы с вашими родителями?

— Да. Правда, у Тодди и моей матери было мало общего. Мама считала ее слишком фамильярной. Суровый приговор.

Тоби рассмеялся.

— Значит, после стольких лет вы с ней снова встретились?

— Да. Она уже жила здесь, когда я приехала около года тому назад. Мы устроили потрясающую вечеринку по случаю встречи. Иногда, после поздней вечеринки, когда у меня увольнительная с ночевкой, я остаюсь на ночь у нее в общежитии. Если нет свободной спальни, она велит слуге поставить мне кровать с москитной сеткой на веранде. Это изумительно — просыпаться в утренней прохладе и видеть, как возвращаются с ночного лова рыбацкие катамараны.

Теперь они ехали посреди пустынной равнины. Впереди над берегом с полоской пальм висело знойное марево. Справа уходило вдаль море цвета нефрита, неподвижное, словно стеклянное. Спустя некоторое время показалось общежитие МЖХО, вытянутое низкое строение, живописно расположенное в пальмовом оазисе между дорогой и океаном. Кровля, покрытая пальмовыми листьями, утопающие в тени широкие веранды. Никакого другого жилья в округе не было, если не считать хижин туземцев на берегу примерно в полумиле. Там поднимался дымок, виднелись рыбацкие катамараны, вытащенные на песок.

— Это и есть цель нашего путешествия? — спросил Тоби.

— Так точно.

— Какое идиллическое место.

— Здание построили всего пару лет назад.

— Никогда бы не подумал, что молодые христианки одарены таким воображением.

Еще каких-то пять минут — и они добрались до места. Жара была убийственная, зато тут слышался шум моря. Они прошли по раскаленному, довольно замусоренному песку, поднялись по деревянным ступенькам на веранду и вошли в дом. Длинная комната, открытая на все четыре стороны, чтобы захватить малейший ветерок, была меблирована самыми простыми столами и стульями. Бой-сингалец в белой рубашке и саронге в красную клетку очень медленно накрывал на стол. Под потолком вращались деревянные вентиляторы, через окна на обращенной к морю стороне виднелись небо, горизонт, море и раскаленный белый пляж.

Им недолго пришлось стоять там — в дальнем конце столовой распахнулась дверь, и вошла женщина со стопкой только что отглаженных белых салфеток. Увидев Джудит и Тоби, она на секунду приостановилась, потом узнала Джудит, свалила салфетки на ближайший стол и, сияя от радости, направилась через всю комнату к ним.

— Душечка! — Она раскинула руки. — Вот так сюрприз! Никак не думала, что ты придешь. Почему не предупредила заранее? — Подойдя к Джудит, она заключила ее в медвежьи объятия и расцеловала в щеку, оставив на ней жирные следы помады. — Ты случайно не болела? Вот уж год, наверно, как не была у меня…

— Скорее месяц, и я была совершенно здорова. — Высвободившись, Джудит попыталась незаметно стереть с лица пятна помады. — Тодди, это — Тоби Уайтейкер.

— Тоби Уайтейкер, — повторила Тодди. У нее был хриплый голос, и неудивительно — она курила непрерывно. — Мы ведь раньше с вами не встречались? — Она внимательно к нему пригляделась.

— Нет, — сказал слегка опешивший Тоби, — вряд ли. Я только что прибыл в Тринкомали.

— То-то я вас не узнала. Друзей Джудит я почти всех знаю.

Тодди была высокая и сухощавая, с узкими бедрами и плоскогрудая, как мужчина; на ней были брюки защитного цвета и простая рубашка. Ее огрубелое, словно дубленое, лицо почернело от загара и сморщилось, как чернослив, но все это восполнялось обилием косметики — густо подрисованными бровями, блестящими синими тенями и жирным слоем темно-красной помады. Ее волосы, для которых не нашлось бы более подходящего слова, чем «лохмы», в естественном своем состоянии серебрились бы сединой, но «седина так старит, душечка», а потому были выкрашены в ликующий, прямо-таки кричащий медный цвет.

— Вы пришли пообедать? Чудесно! Я к вам тоже присоединюсь. Выложу самые свежие новости. К счастью, не так много народу. И сегодня у нас рыба. Купила утром у одного рыбака. Хотите выпить? Вы, должно быть, умираете от жажды. Джин с тоником? Джин с лаймовым соком? — Не переставая говорить, Тодди полезла в нагрудный карман рубашки за сигаретами и зажигалкой. — Джудит, мне не терпится тебе рассказать… На днях у нас тут обедала одна препротивнейшая особа… По-моему, офицерша, сразу видно, не из простых. За столом все разглагольствовала, не понижая голоса, вокруг люди, а она кричит во все горло, как будто на охоте. И не стыдно! Ты с этой дамочкой случайно не знакома? Джудит засмеялась и покачала головой:

— Близко — нет.

— Но ты знаешь, о ком я говорю? Впрочем, не бери в голову, это не суть важно. — Тодди щелкнула зажигалкой, закурила сигарету. И, надежно зажав ее в накрашенных губах, продолжала: — Надеюсь только, что больше ее не увижу. Так. Теперь напитки. Значит, вам обоим джин с тоником? Джудит, идите с… — Она уже забыла, как его зовут.

— Тоби, — помог ей Тоби.

— Идите с Тоби на веранду, располагайтесь, а я организую нам выпивку.

Дверь за ней захлопнулась, но они слышали, как она дает указания. Джудит взглянула на Тоби.

— Ну и видок у вас, — засмеялась она.

Он быстро согнал с лица изумленное выражение.

— Теперь я понимаю, что вы имели в виду.

— Фамильярная?

— Фамильярная, это точно. Если не сказать — вульгарная. — И, как будто спохватившись, прибавил: — Но уверен, она прекрасная собеседница.

Они поставили свои корзинки и выбрались на веранду. Она была обставлена плетеными шезлонгами и столами и, определенно, служила в общежитии комнатой отдыха. Там уже собрались в ожидании обеда несколько компаний девушек и двое-трое мужчин; все были легко одеты, явно собираясь позже идти купаться, а пока наслаждались прохладой и потягивали коктейли. Пляж бьи покрыт бронзовыми телами загорающих — точно разбросали по песку копченую селедку. Кое-кто плавал или лениво лежал на спокойных волнах. Джудит и Тоби облокотились о деревянные перила и наблюдали за происходящим.

Песок слепил глаза белизной. У самой кромки воды, обведенной бледно-розовым бордюром, он был покрыт обломками морских раковин, выброшенных на берег прибоем. С этими экзотическими раковинами, конечно, не могли тягаться пенмарронские скромные мидии и гребешки с цветным ободком. Тут были крупные витые раковины, перламутровые внутри, раковины наутилуса, каури и морские ушки, панцири улитки-конуса и круглые игольчатые панцири морских ежей.

— Вряд ли я смогу долго продержаться, так хочется поскорее броситься в море, — сказал Тоби. — Доплывем до тех скал?

— Плывите, если хотите, но только без меня — там полно морских ежей, у меня нет особого желания поранить себе ногу. Да и вообще я не люблю заплывать в такую даль. Тут не ставят заграждения от акул, чтобы не закрывать рыбацким лодкам выход в море.

— Вы видели акул?

— Здесь — нет. Но однажды, когда мы заплыли далеко на парусной лодке, нам села на хвост акула и преследовала до самого берега; если бы она захотела, в два счета перевернула бы лодку и схрумкала нас на обед. Страху было!..

Из воды на берег вышла девушка — стройная, длинноногая, в белом купальнике. Подняв руки, они выжала мокрые волосы, лоснящиеся, как тюленья кожа. Потом подобрала, нагнувшись, полотенце и неспешно двинулась к своему спутнику, который ждал ее на пляже.

Тоби загляделся на нее. После минутного молчания он сказал:

— Скажите, правда ли, что девушки в этих краях кажутся куда привлекательнее, чем дома? Или я просто зачарован их малочисленностью?

— Нет, я думаю, здесь они действительно хорошеют. — Отчего?

— Видимо, здешние условия способствуют. Жизнь на воздухе, много солнца, теннис, плавание. Любопытная вещь: когда новая группа девушек женской вспомогательной службы прибывает сюда из Англии, все они выглядят ужасно. Пухлые, дряблые, серые. На головах завивка, лица напудрены, нарумянены. И вот они начинают купаться, и вся их завивка идет коту под хвост; они делают короткую стрижку. Через какое-то время они понимают, что здесь слишком жарко, чтобы краситься, и вся косметика летит в мусорное ведро. Жара отбивает у всех аппетит, и они начинают сбавлять вес. Наконец, они сидят на солнце, смуглеют и вскоре их не узнать. Естественный процесс.

— Не могу поверить, что вы когда-то были пухлой и дряблой.

— Ну, пусть не пухлой, но бледной уж точно…

Он рассмеялся и сказал:

— Я рад, что вы привели меня сюда. Хорошее место. Сам я бы никогда его не нашел.

Появилась Тодди с напитками, холодными как лед и очень крепкими. Покончив с ними, они быстренько окунулись и сели за стол. Жареная рыба была такой свежей, что жирное белое мясо отставало от кости, а на десерт был приготовлен салат из манго, апельсинов и ананасов. Тодди не закрывала рта ни на минуту, потчуя их колоритными сплетнями, часть которых вполне могла оказаться правдой, если учесть, что Тодди прожила на Цейлоне полжизни и была здесь на короткой ноге со всеми, начиная с вице-адмирала в Коломбо и кончая бывшим чайным плантатором, который теперь заведовал исправительно-трудовым лагерем в Тринкомали.

Тоби вежливо слушал и бодро улыбался, но Джудит ясно видела, что он несколько шокирован. Это немного раздражало Джудит. И она провоцировала Тодди на еще более возмутительное злословие.

Из-за этой болтовни, подпитанной второй порцией джина с тоником («Душечка, по второй?»), обед растянулся. Наконец Тодди затушила сигарету, поднялась из-за стола и объявила, что идет к себе в комнату — сиеста.

— А вы, наверно, хотите кофе? Я распоряжусь, чтобы Питер принес его вам на веранду. Я выйду, скорей всего, около половины пятого, будем вместе пить чай. Ну, отдыхайте.

Потом целый час они нежились в шезлонгах, потягивая кофе глясе, пока день не пошел на убыль и на песок не легли тени. Джудит ушла надеть купальник, а когда вернулась, Тоби уже был в воде. Джудит пустилась бегом по пляжу и бросилась в чистые зеленые волны. Прохладная вода ласкала обожженную солнцем кожу, точно шелк. Ресницы от морской соли стали твердыми и острыми, как иглы, солнечные лучи заиграли на них всеми цветами радуги.

Условия для купания были идеальными, поэтому время летело незаметно, и только через час они повернули обратно к берегу. До этого момента они плавали медленно, лениво, но тут вдруг на Тоби что-то нашло — то ли прилив бешеной энергии, то ли обычного мужского хвастовства. «А ну, наперегонки!» — крикнул он, и Джудит опомниться не успела, как он рванул вперед великолепным австралийским кролем. Она же осталась плескаться на волнах и, слегка раздосадованная, не собиралась принимать его вызов, ибо дело было явно безнадежное. И кто бы мог подумать, что взрослый мужчина способен на такое ребячество. Доплыв до берега, Тоби вышел из воды и с победоносным видом, подбоченясь, встал на песке, глядя, как она с нарочитой неторопливостью плывет следом. На лице его сияла ухмылка.

— Копуша! — ехидствовал он.

— Это нечестно, вы даже приготовиться мне не дали, — суровым тоном ответила она.

Еще одна волна, и колени защекотал песок. До берега осталось пройти несколько ярдов. Джудит встала на дно.

И тут боль глубоко пронзила ступню ее левой ноги, боль такая острая, невыносимая, что она даже не смогла издать ни звука, хотя открыла рот, чтобы закричать. От неожиданности она потеряла равновесие и, пошатнувшись, рухнула вперед. Захлебываясь морской водой, в полном замешательстве она уперлась ладонями в песок дна, кое-как высунула из воды лицо и, не думая о собственном достоинстве, поползла на четвереньках.

Хотя все произошло в считанные секунды, Тоби тотчас же оказался рядом с ней.

— Что, черт возьми, случилось?

— Нога… Наступила на что-то… Не могу встать на ноги.

Он подхватил ее под мышки и вытащил, словно умирающего кита, на берег. Она полулежала, приподнявшись на локтях, струйки воды с мокрых волос текли по щекам, с носа капало. Тыльной стороной руки она отвела волосы с лица.

— Порядок?

Дурацкий вопрос.

— Нет, не порядок! — раздраженно ответила она и тут же пожалела о своей резкости, ибо Тоби встал на колени возле нее, и улыбка исчезла с его лица, сменившись выражением неподдельного беспокойства и тревоги.

— Какая нога?

— Левая.

Нелепые слезы подступили к глазам, и она стиснула зубы от боли и страха.

— Не шевелитесь, — велел Тоби. Он взял ее за левую лодыжку и поднял ступню, чтобы осмотреть рану. Джудит закрыла глаза — она не хотела видеть.

— О Господи!.. — услышала она его голос. — Это стекло, осколок стекла. Все еще там, в ноге. Сейчас я выну. Приготовьтесь, придется потерпеть…

— Тоби, нет!..

Но дело было сделано, и еще один приступ мучительной боли огнем прошелся по всему ее телу, чуть не лишив сознания. Постепенно боль стала утихать, и Джудит почувствовала, как по подошве ползут липкие струйки.

— Ну вот, готово, — сказал Тоби. — Смелая девочка! Смотрите.

Она открыла глаза. Он держал в руке страшный с виду треугольный кусок стекла — отточенное морем лезвие. Наверно, осколок какой-нибудь выброшенной за борт бутылки, который разбился о скалы и был вынесен волнами к берегу.

— Это все? Там больше ничего не осталось?

— По-видимому, нет.

— У меня идет кровь.

— Это слабо сказано. — Он аккуратно положил кусок стекла в карман шорт. — Ну-ка, обнимите меня за шею.

Он поднял ее, и она ощущала себя до странности невесомой, пока он нес ее по пляжу. В тени и прохладе веранды он положил ее на подушки одного из шезлонгов.

— Так нельзя, — начала было Джудит. — Я же запачкаю кровью…

Но Тоби уже ушел в дом, а когда вернулся, в руках у него была белая скатерть, которую он сдернул с одного из столиков. Тоби сложил ее валиком и осторожно подпихнул Джудит под ступню. В несколько мгновений полотно устрашающе покраснело.

— Что стряслось? — одна из девушек, загоравших на пляже, пришла разузнать, в чем дело. Смуглолицая, с выгоревшими на солнце волосами, она была в купальнике, только на пояс повязала на манер саронга шелковый платок. — Я медсестра из военно-морского госпиталя. — Она присела на корточки, чтобы взглянуть на рану. — Ого, серьезный порез. Чем это так? Слишком глубокая рана, на раковину не похоже.

— Стеклом. — Тоби извлек из кармана смертоносный осколок, показывая его зазубренный край.

— Боже, какой ужас! Должно быть, глубоко вошла. — Девушка перешла непосредственно к делу. — Послушайте, кровь все еще идет. Нужны корпия, вата и бинты. Где-то должна быть аптечка первой помощи. Где миссис Тодд-Харпер?

— Отдыхает у себя.

— Я схожу за ней. А вы тут постарайтесь остановить кровь. Она ушла. Как только нашелся знающий человек, который взял

дело в свои руки и дал ему ясные указания, Тоби воспрянул духом и сел в изножии ее шезлонга. «Мне очень жаль», — все повторял он, и Джудит хотелось, чтобы он замолчал. Она испытала большое облегчение, когда вернулась сестра с аптечкой, сразу же следом прибежала и Тодди.

— Душечка! — Тодди была одета наспех: рубашка торчит из-под брюк, застегнута криво — пуговицы не совпадают с петельками. — Боже мой, надо ж такому случиться! Как ты себя чувствуешь? В лице ни кровинки! — Она повернула встревоженное лицо к медсестре. — Это очень серьезно?

— Довольно-таки, — ответила та. — Очень глубокая рана, Джудит, придется зашивать.

К счастью, сестра оказалась весьма компетентной. В мгновение ока рану Джудит промыли, обработали корпией, обложили ватой и перевязали. Медсестра аккуратно закрепила конец повязки безопасной булавкой и поглядела на Тоби.

— Мне кажется, вам нужно отвезти ее в лазарет женской вспомогательной службы. Либо в госпиталь. Там ей наложат шов. У вас есть машина?

— Да, джип.

— Это хорошо.

Тодди опустилась на первый попавшийся стул.

— Я в полном расстройстве, — заявила она, ни к кому в особенности не обращаясь. — Сущий ужас! У нас тут всякое случалось: кого-то медузы жалили, кое-кто напарывался на морских ежей, бывала даже угроза нападения акулы, но никаких осколков стекла мы сроду не видывали. Как только у людей хватает совести!.. И какое счастье, что вы оказались рядом… — Она благодарно улыбнулась сестре, которая уже складывала медицинские принадлежности обратно в аптечку. — Умница, не знаю, как вас благодарить!

— Ерунда. Если вы разрешите воспользоваться телефоном, я попробую соединиться с лазаретом женской вспомогательной службы. Скажу старшей сестре, что к ним везут пострадавшую от несчастного случая.

Когда она ушла, Тоби сказал:

— Если позволите, я вас тоже оставлю. Мне нужно одеться, не могу же я ехать назад в Тринкомали в одних мокрых плавках.

Он тоже вышел, и Джудит с Тодди остались вдвоем. Они обменялись удрученными взглядами. Тодди нашарила в кармане рубашки сигареты (без них не обойдешься), вытряхнула из пачки одну штуку и прикурила.

— Мне ужасно жаль, чувствую себя виноватой. Очень болит?

— Приятного мало.

— А ведь все было так чудесно! Но не расстраивайся. Будут еще хорошие деньки. А я, может быть, приду в лазарет навестить тебя. Принесу тебе винограду и сама же все съем. Не унывай. От силы неделя — и ты снова будешь на ногах. И подумай только, тебе предоставляется прекрасная возможность отдохнуть. Сможешь валяться в постели и ничего не делать.

Но Джудит осталась безутешной. — Ненавижу ничего не делать.

Однако, неожиданно для нее, безделье совсем не тяготило Джудит. Ее положили в палату на четверых, у открытой двери на широкую веранду с крышей из пальмовых листьев. Опорные столбы, на которых держалась крыша, были обвиты бугенвиллией, а пол — усеян опавшими цветками, которые доставляли немало хлопот при уборке. За верандой по крутому склону спускался к берегу изнемогающий от зноя сад, а за ним открывалась величественная панорама гавани.

Вопреки своему назначению и неизбежной в любой больнице суете, лазарет был, в сущности, очень спокойным местом. Здесь было светло, стерильно чисто и даже роскошно: на беленых стенах висели цветные гравюры с пейзажами холмов Суссекса и Озерного края, на окнах колыхались под постоянным ветерком тонкие бумажные занавески.

Три соседки Джудит по палате находились на разных стадиях выздоровления. Одна перенесла лихорадку денге, другая сломала лодыжку, случайно спрыгнув на камни во время веселого пикника. Только третья девушка была по-настоящему больна, она страдала от рецидива амебной дизентерии, тяжелого заболевания, которого все страшно боялись. Она лежала бледная, изможденная, и медсестры поговаривали между собой, что, когда она поправится, ее, скорее всего, отправят домой.

К счастью, никто из обитателей палаты не отличался болтливостью. Очень милые и приветливые, встретили они Джудит как нельзя радушно, но, познакомившись и выслушав подробности произошедшего с ней казуса, не стали докучать расспросами. Девушка с лихорадкой денге уже оправилась настолько, что прилежно занималась вышиванием. Та, у которой была сломана лодыжка с увлечением читала толстый роман под названием «Твоя навеки, Эмбер». Больная дизентерией время от времени оживала настолько, что могла полистать журнал, но на большее у нее явно не было сил.

Поначалу их молчаливость, столь непохожая на вечный шум и болтовню в казарменных спальнях, казалась Джудит непривычной. Но постепенно она расслабилась и по примеру своих соседок углубилась в себя. Поплыв по волнам собственных мыслей, она как будто вышла погулять в одиночестве. Она даже не помнила, когда в последний раз испытывала нечто подобное.

Регулярно, через равные промежутки времени, приходили разговорчивые медсестры, мерили температуру, давали таблетки, приносили обед, но большую часть времени тишину нарушал только тихий лепет радиоприемника, настроенного на «Вещание вооруженных сил», где непрерывно передавали музыку с вкраплениями кратких сводок новостей. Музыка была подобрана как попало — к примеру, песня «Ром с кока-колой» сестер Эндрюс была втиснута между арией Верди и вальсом из «Коппелни». Джудит развлекалась тем, что пыталась угадать, какой музыкальный номер будет следующим. Вот практически и все, на что ее хватало.

Старшая сестра (дородная, добросердечная женщина, похожая на нянюшку старинной аристократической семьи) предложила ей книги из библиотеки лазарета, а когда Джудит от них отказалась, принесла пару старых номеров журнала «Лайф». Но у Джудит не было охоты читать, да и сосредоточиться она не могла. Куда приятней было, повернув голову на подушке, глядеть через веранду и сад на изумительную панораму — море с кораблями, следить за деловитым снованием лодок и почти неуловимой сменой оттенков небесной голубизны.

Джудит вспомнился забавный случай, произошедший несколько месяцев назад, когда некий неопознанный объект проник через заграждение и вошел в воды гавани. Поднялся страшный переполох — думали, что это маленькая японская подлодка, собравшаяся потопить торпедами весь Ост-Индский флот. Нарушителем спокойствия, однако, оказалась самка кита, которая искала тихое, укромное место, чтобы произвести на свет китенка. Когда она разрешилась от бремени и вместе с детенышем надумала возвращаться в открытое море, для их сопровождения был специально выделен фрегат. Это происшествие всех приятно позабавило и еще много дней служило темой для разговоров.

Что-то еще было в этом морском пейзаже смутно знакомое, но Джудит пришлось поломать голову, чтобы сообразить, что именно. Дело было не в том, как все выглядело, а в самом ощущении. Она напрягала память, пытаясь вспомнить, где и когда видела все это. А потом поняла, откуда возникло это ощущение: ее первое посещение Дауэр-Хауса, когда вместе с Кэри-Льюисами она пришла на воскресный обед к старой Лавинии Боскавен. Выглянув тогда из окна гостиной, Джудит увидела идущий под гору сад, синий корнуолльский горизонт, отчерченный, точно по линейке, над верхушками сосен. И теперь то же самое… не в деталях, конечно, но в сущности. Она опять высоко, на вершине холма, которая утопает в солнечном свете, и над джунглями видно небо и море.

Дауэр-Хаус. Джудит вспомнила тот, первый визит, и следующие за ним, и кульминацию всего — день, когда они с Бидди водворились в ее новом доме. Не составляло труда вообразить себя там. Джудит представляла, как ходит по милым знакомым комнатам, трогает мебель, поправляет занавески, выравнивает абажур лампы. Она слышала собственные шаги на каменном полу ведущего в кухню коридора, ощущала кисловатый запах сырости, свежесть только что отглаженного белья, аромат желтых нарциссов. Вот она поднимается по ступенькам, скользя пальцами по полированным перилам, проходит по лестничной площадке и отворяет дверь в свою спальню. Видит двуспальную кровать с медными перекладинами, на которой когда-то спала тетя Лавиния, фотографии в серебряных рамках, свои книги, китайский ларец. Подойдя к окнам, распахивает их настежь и ощущает на лице свежий, сырой воздух.

От этих чарующих мыслей на душе становилось теплее. Пять лет уже Дауэр-Хаус — ее дом. И вот уже восемнадцать месяцев минуло с тех пор, как она была там в последний раз, это было как раз перед отплытием сюда. Джудит приехала на несколько дней, чтобы попрощаться с Бидди и Филлис. Дом был мил как всегда, но до ужаса запущен, требовал ухода и внимания. Однако из-за войны со всеми ее лишениями и ограничениями ничего нельзя было поделать. Теперь, подумала Джудит с мрачной иронией, он уже, наверно, совсем разваливается.

Она решила, что когда война кончится (через год? через два? а может быть, позже?) и она вернется домой, то немедленно займется ремонтом. Прежде всего надо будет наладить центральное отопление. То есть поставить новый котел, подвести новые трубы и везде установить отопительные батареи, чтобы изгнать из комнат промозглый холод корнуолльских зим. Затем уже можно будет заняться остальным. Ее мысли перешли к другим захватывающим проектам. Заново побелить стены. Поклеить новые обои. Раздобыть чехлы для мебели, поменять занавески… В гостиной они совсем износились и выгорели на солнце. Но подобрать ситец им на замену будет делом не из легких — Джудит хотела, чтобы новые занавески были в точности как старые. Кто бы мог помочь? И вдруг ее осенило. Диана!.. Диана Кэри-Льюис. Подбирать ткани — это как раз по ее части.

«Знаешь, дорогая, я думаю, в „Либерти“ найдется именно то, что нужно. Почему бы нам не махнуть в Лондон и не провести чудесное утро в „Либерти“?» — словно наяву послышался ей голос Дианы.

Джудит задремала. Мысли, занимавшие ее перед этим, перешли из яви в сон. Снова Дауэр-Хаус. Залитая солнцем гостиная. Но теперь Джудит была там не одна. В кресле у окна сидела Лавиния Боскавен, тут же находился и Джереми Уэллс. Он пришел из-за того, что Лавиния потеряла какое-то письмо, и теперь искал его у нее в столе. «Да вы его выбросили», — твердил он, а старушка настаивала, что не выбрасывала, а послала в химчистку.

Джудит вышла в сад, на улице хлестал дождь, лило с гранитно-серого неба как из ведра, но когда она хотела зайти обратно в дом, все двери оказались заперты. Она стала стучать в окно, но тетя Лавиния куда-то исчезла, а непохожий на себя Джереми демонически хохотал.

Приемные часы в лазарете женской вспомогательной службы ВМС не были строго нормированы, посетители начинали приходить сразу после полудня, и зачастую последних из них выпроваживали уже в одиннадцатом часу вечера. Старшая сестра не настаивала на жесткой дисциплине, так как считала, что большинство пациентов попадает к ней из-за слабости и переутомления. Ничего удивительного в этом не было. Все девушки из женской вспомогательной службы так или иначе выполняли ответственную и тяжелую работу, долгие часы трудясь в условиях тропической жары. А поскольку их было так мало и в мужском обществе на них существовал такой спрос, то им не было покоя даже в драгоценные часы досуга. Только они возвращались со службы в казарму, как тут же убегали опять — играть в теннис или купаться, веселиться на вечеринке на борту одного из военных кораблей или танцевать до утра в офицерском клубе.

Поэтому когда в лазарет по какой бы то ни было причине доставляли новую пациентку, помимо лекарств ей предписывались сон и свободный режим дня. Раньше это называлось «лечение покоем». С точки зрения старшей сестры, таких условий лечения требовал элементарный здравый смысл.

"Таким образом, жизнь в лазарете была вполне привольная. Подруги забегали к пациенткам по пути на работу или с работы, приносили почту, чистое белье, книги, пакеты свежих фруктов. Молодые люди с кораблей и береговых учреждений приходили в неслужебное время с цветами, журналами, американским шоколадом, оживляя палаты своим присутствием. Если девушка была симпатичной, то у ее кровати частенько сидело сразу по трое мужчин, и когда смех и шум голосов переходили допустимые границы, старшая сестра выгоняла пациентку и ее гостей на веранду, где они, расположившись в шезлонгах, встречали за долгими разговорами наступление темноты.

Поскольку это было первое воскресенье Джудит в лазарете и весть о том, что она выбыла из строя и посажена под замок, еще не успела распространиться, единственным ее посетителем была Пенни Уэйлс. Она заглянула в пять часов, после того как проплавала весь день под парусом со своим морским пехотинцем. Она была в шортах и рубашке поверх купальника, волосы, соленые от морской воды, были растрепаны ветром.

— О, бедняжка, мне так жаль! Такое невезение! Старшая по казарме мне рассказала. Я принесла тебе ананас, мы купили его на фруктовом рынке. Может, тебе еще что-нибудь нужно? Я у тебя засиживаться не могу: на новом крейсере сегодня вечеринка, так что надо бежать назад, принять душ и принарядиться. Завтра скажу капитану Спиросу, что какое-то время у нас будет недоставать рабочих рук. Как по-твоему, сколько ты здесь пробудешь? Добрую неделю, надо думать. А обо всех этих мерзких бумажках не переживай. Мы с шефом как-нибудь управимся вдвоем, а если не получится, то оставим для тебя здоровую кипу — будешь разбираться, когда вернешься,..

Она просидела, болтая, около четверти часа, потом взглянула на часы, вскочила и, пообещав зайти еще, исчезла. Джудит уже смирилась было с тем, что больше к ней никто не придет. Однако сразу после захода солнца, когда включили свет, она вдруг услышала, что кто-то зовет ее по имени, подняла голову и увидела направляющуюся к ней от двери палаты миссис Тодд-Харпер.

Вот так сюрприз. Тодди пришла в своей обычной униформе — свежеотглаженные защитные брюки и рубашка, но по всему было видно, что она собралась на веселую вечеринку: основательно накрасилась, надушилась и нацепила массу тяжелых золотых украшений — цепочки, серьги и несколько колец, из которых при случае получился бы недурной кастет. Ее крашеные волосы отливали медью, на плече висела битком набитая корзинка. Звонкий голос и эксцентрическая наружность привлекли к ней всеобщее внимание, разговоры на мгновение смолкли, и все головы повернулись в ее сторону.

Тодди игнорировала этот повышенный интерес к своей особе или же попросту ничего не замечала.

— Вот ты где! Не могла не забежать, хотела удостовериться, что у тебя все в порядке.

Джудит была тронута до глубины души.

— Тодди, неужели ты проделала такой путь специально для того, чтобы меня увидеть! К тому же в такую темень. И на машине.

Джудит с восхищением подумала о смелости Тодди. Дорога от общежития шла сначала через совершенно пустынные места: казалось, из кустов вот-вот выскочит шайка грабителей. Впрочем, Тодди была стреляный воробей, она всякого повидала и ничего на свете не боялась. Бандиту, посмевшему пристать к ней, наверняка не поздоровилось бы; и если бы он не дрогнул под шквалом ругательств, то на его голову обрушилась бы тяжелая дубинка, которую Тодди во время автомобильных поездок всегда держала под рукой.

— Не беспокойся. — Она пододвинула себе стул. — Мне в любом случае надо было ехать — пополнить запасы. Я и для тебя кое-что взяла, — Она выгрузила содержимое своей корзинки на кровать. — Консервированные персики, винные леденцы и флакон непонятной жидкости для ванн. Пахнет черт знает чем. Вероятно, из серии «Воспоминания дохлых спаниелей». Что это за штуковина у тебя на кровати?

— Это подставка для того, чтобы держать ногу на весу,

— Болит?

— Немножко.

Через открытую дверь из темноты веранды донесся раскат мужского хохота. Тодди приподняла подрисованные брови.

— Похоже, там веселятся. Держу пари, один из этих парней протащил сюда тайком фляжку с джином. У меня у самой была такая мысль, но я побоялась, что у нас обеих будут неприятности. Теперь расскажи мне о своей бедной ножке. Как тебя лечили?

— Сделали местную анестезию и зашили.

— М-м-м!.. — Тодди поморщилась так, будто надкусила лимон. — Надеюсь, ты ничего не чувствовала. Сколько тебя здесь продержат?

— Дней десять, наверно.

— А твоя работа?

— Думаю, они как-нибудь справятся без меня.

— А что Тоби Уайтейкер, он уже у тебя отметился? Побывал тут?

— Он сегодня на вахте.

— Милейший человек, душечка, но скучноватый. Не чета другим парням, с которыми ты у меня бывала.

— Он женат, Тодди.

— Зто еще не повод, чтобы быть занудой. Понять не могу, зачем ты его притащила.

— Ради воспоминаний о прошлом. Когда-то он служил адъютантом у дяди Боба.

— У дяди Боба… — задумчиво повторила Тодди. Она, разумеется, знала о Сомервилях, равно как и о Дауэр-Хаусе, Нанчерроу, Кэри-Льюисах. За долгие месяцы им с Джудит не раз выдавалась возможность поболтать, а Тодди всегда с удовольствием внимала рассказам о жизни других людей. К тому же, она любила распределять людей по рангам и разрядам.

— Ты хочешь сказать: у контр-адмирала Сомервиля, состоящего при штабе главнокомандующего в Коломбо?

Джудит невольно рассмеялась.

— Тодди, он находится в Коломбо всего один месяц! Даже я с ним еще не повидалась. Не говори только, что ты уже успела с ним повстречаться.

— Нет, но Джонни Харрингтон звонил на днях и сказал, что видел его на каком-то званом ужине. А помнишь Финч-Пейтонов? Теперь они уже дряхлее самого Господа Бога, а когда-то играли в бридж с твоими родителями. Так вот, бедняжка Мейвис Финч-Пейтон нализалась там до чертиков. Правда, она никогда не умела вовремя остановиться, но теперь это уже переходит всякие границы.

— Знаешь, по-моему, тебе надо вести раздел светской хроники во «Флотских ведомостях».

—Ты с ума сошла, хочешь, чтобы меня свели в могилу судебными исками?.. Слушай, а который час? — Тодди взглянула на массивные часы, украшавшие ее запястье. — Ага, не так много, можно еще посидеть.

— А куда ты собралась?

—Да так, в клуб, выпить с новым полковником ВВС.

— С новым в Тринкомали или новым для тебя?

— И то и другое. Скажи-ка, что тебе принести в следующий раз? Может быть, какой-нибудь роман попикантнее, чтобы убить время?

— Было бы здорово. Сейчас мне что-то не читается, но скоро, я уверена, это пройдет.

— Так чем ты сегодня занималась?

— Ничем.

— Ничем?.. Это плохо.

— Ты же сама говорила, что мне понравится бездельничать.

— Я имела в виду, что тебе надо отдохнуть. А не лежать тут и тосковать.

— Кто говорит, что я тосковала? Между прочим, я занималась очень полезным делом — мысленно производила ремонт в своем корнуолльском доме,

— Это правда?

— Почему тебя это волнует?

— Ну… — Тодди растерялась, словно не знала, что сказать. — Знаешь, когда суета жизни на миг стихает, немудрено загрустить… У меня так было, когда умер муж. Потому-то я и взялась за эту работу… — Она совсем сбилась с мысли. — Душечка, ты же понимаешь, о чем я…

Джудит понимала, но ей было ясно, что она сама должна выразить в словах то, о чем думала Тодди.

— Ты считаешь, что я лежу тут и извожу себя мыслями о маме, папе и Джесс.

— Эти ужасные мысли, они всегда рядом, наготове, в любой момент могут всплыть, когда появляется время задуматься. Это как пауза в разговоре.

— Я не допускаю, чтобы они всплыли.

Тодди подалась вперед и взяла руку Джудит в свои большие коричневые пальцы с ярко накрашенными ногтями.

— Будь я ведущей светской хроники, я бы никому спуску не давала, но с не меньшим успехом я могла бы вести раздел частных объявлений о пропавших родственниках и друзьях. Держать все в себе — не всегда разумно. Я никогда не заговариваю с тобой о твоих родных, потому что не хочу навязываться. Но знай, ты всегда можешь поговорить со мной.

— Что проку в разговорах! Какую пользу они принесут им? Да и отвыкла я от таких разговоров. Единственным человеком, с кем я могла поговорить об этом, была Бидди, потому что она их знала. Больше никого не было, только она и тетя Луиза, а тетя Луиза погибла в автокатастрофе, когда мне было четырнадцать. Даже Кэри-Льюисы не знали маму и Джесс, я стала приезжать к ним в Нанчерроу на каникулы уже после того, как они уплыли в Коломбо. Я же тебе рассказывала о Кэри-Льюисах? Они необыкновенные люди и безгранично добры, можно сказать — вторая моя семья, но они никогда не знали маму и Джесс.

— Совсем не обязательно знать человека, чтобы посочувствовать…

— Да. Но если человек тебе не знаком, значит, тебе нечего о нем вспомнить. Значит, ты не знаешь деталей. Ты не можешь сказать: «Это было в тот день, когда мы поехали на пикник, лило как из ведра, и у нас лопнула шина». Или: «Это было в тот день, когда мы поехали на поезде в Плимут, и стоял такой холод, что Бодмин-Мур весь лежал в снегу». И так далее. Нечто подобное бывает, когда у человека горе, когда он глубоко несчастен. Друзья полны сочувствия и ангельски добры, но если ты не можешь остановиться и без конца плачешься, им это надоедает и они начинают избегать тебя. Необходимо прийти к какому-то компромиссу. Заключить сделку с самим собой. Если не можешь сказать что-то веселое, лучше ничего не говорить. Так или иначе, я уже научилась терпеть. Жить в неизвестности. В точности как с этой войной — никто из нас не знает, когда она закончится. Мы все в одинаковом положении, расхлебываем эту кашу, а сверх того ничего знать не дано. Хуже всего — дни рождения и Рождество. Некому писать открытки, не надо искать подарки, упаковывать, посылать… И целый день ты вспоминаешь о родных и думаешь: что-то они сейчас делают?..

— Боже мой… — чуть слышно пролепетала Тодди.

— Мне иногда так не хватает Бидди!.. Память об ушедших людях, бабушках и дедушках, не угасает еще долго после их смерти просто благодаря тому, что мы о них говорим. И то же верно в отношении живых. Если не вспоминать их, они растворяются во мраке, становятся тенями. Перестают существовать. Иногда мне трудно даже вспомнить лица мамы и Джесс! Джесс уже четырнадцать. Вряд ли я бы даже узнала ее. Отца я последний раз видела четырнадцать лет назад, и уже десять лет прошло с тех пор, как мы с мамой расстались. Хочешь-не хочешь, это как те старые коричневатые фотографии в чужих альбомах. Ты спрашиваешь: «Кто это?.. Неужели это Молли Данбар? Быть того не может…»

Тодди молчала. Джудит взглянула на нее — ее обветренное, загрубевшее лицо было печально, в глазах блестели слезы. Она сразу же раскаялась, что завела весь этот разговор.

— Прости ради Бога. Я совсем не собиралась все это говорить… — Она задумалась, пытаясь найти тему повеселее. — По крайней мере, что бы ни произошло, я никогда не буду нуждаться, тетя Луиза завещала мне все свое состояние. — Однако, сказанное вслух, это прозвучало ничуть не весело, наоборот — отвратительно меркантильно. — Пожалуй, не лучшее время заводить об этом речь…

Тодди с жаром возразила:

— Ничего подобного. Никогда не следует забывать о практических вещах. Всем прекрасно известно, что счастье не купишь, но лучше уж горевать в достатке, чем в нищете.

— «Внутренняя независимость — самое главное» — внушала нам директриса в школе. Но материальная независимость тоже крайне важная вещь. Я узнала это на собственном опыте. Я смогла купить Дауэр-Хаус, и теперь у меня есть свой дом, так что мне нет нужды проситься жить к кому-нибудь. Мне с самого детства казалось, что важнее этого ничего нет на свете.

— Так оно и есть.

— Сейчас я как бы топчусь на месте, выжидаю. Потому что невозможно двигаться вперед, строить планы, пока я не буду точно знать, что стало с мамой, папой и Джесс. Одно несомненно: когда-нибудь, от кого-нибудь я узнаю. И если оправдаются худшие ожидания и я никого из них больше ие увижу… по крайней мере, я десять лет потратила на то, чтобы смириться и научиться жить без них. Но ведь и тут сплошной эгоизм, им-то от этого не легче.

— На мой взгляд, — сказала Тодди, — тебе надо сосредоточиться на собственном будущем, на том, что тебя ждет после войны. Но я знаю, как это трудно в молодом возрасте. Мне легко говорить. Я немало прожила на свете, тебе в матери гожусь. Я могу оглянуться назад и взвесить, осмыслить все, что произошло со мной в жизни. И хотя в ней было немало печального, все имело свой смысл. А что касается тебя, то, насколько я могу судить, ты вряд ли долго проживешь одна. Выйдешь замуж за прекрасного человека, заведешь детей, будешь жить в своем доме и видеть, как они растут.

— Все это слишком далеко, Тодди. Запредельные дали. Немыслимые мечты. Сейчас самое большее, на что у меня хватает воображения, это мечтать о том, как я буду выбирать в магазине «Либерти» занавески для своего дома.

— По крайней мере, эта светлая перспектива вселяет надежду. Надежда — очень важная вещь. Надеяться — значит хранить верность. А эта проклятая война не может длиться вечно. Я не знаю, как и когда, но она кончится. Когда-нибудь. Может быть, даже раньше, чем мы предполагаем.

— Надеюсь. — Джудит посмотрела по сторонам. Палата пустела, посетители прощались и уходили. — Я совсем забыла о времени. — Она вспомнила, что у Тодди назначена встреча в офицерском клубе, и ее охватило чувство вины. — Ты опоздаешь к своему полковнику! Он подумает, что ты его обманула.

— Полковник подождет. Но, пожалуй, мне и в самом деле пора. Теперь тебе получше?

— Да, все хорошо. Спасибо, что выслушала меня.

— Ну, тогда ладно… — Тодди подобрала свою корзинку и поднялась, потом наклонилась, чтобы чмокнуть Джудит в щеку. — Поправляйся. Мы еще поговорим, если захочешь. Скоро я приду опять и принесу тебе какой-нибудь жгучий романчик, чтобы было чем заняться.

— Спасибо, что навестила.

Тодди повернулась, пересекла палату и вышла через дверь в дальнем конце. Джудит повернула голову на подушке и поглядела в окно, на небо, полное звезд; высоко в сапфирной синеве сиял Южный Крест. Она вдруг ощутила странную, неимоверную усталость. И какую-то отрешенность. Так, подумалось ей, должно быть, чувствуют себя католики после исповеди.

«Война кончится, — все звучали у нее в голове слова Тодди, — может быть, даже раньше, чем мы предполагаем».


«Лазарет ЖВС ВМС, Тринкомали.

16 августа 1945 г.

Дорогая Бидди!

Не знаю, почему так долго не писала, ведь почти две недели я бездельничала, лежа здесь в лазарете. Мы с Тоби Уайтейкером (ты его знаешь, он был адъютантом дяди Боба в Плимуте, до войны) пошли на море купаться, и я ужасно порезалась, наступив на осколок стекла. Наложили швы, врач опасался, не получила ли я заражение крови, потом швы сняли, и я ходила с костылями, но теперь все в порядке, и сегодня днем я возвращаюсь в казарму. А завтра — снова на службу.

Но это письмо — не обо мне, и я не написала раньше потому, что с того понедельника почти все время сидела не отрываясь у приемника в нашей палате — слушала новости. В тот день мы услышали о том, что на Хиросиму сбросили эту бомбу. Это было вскоре после полудня. Играла пластинка Гленна Миллера, мы все занимались своими делами, но тут вдруг в палату влетела старшая медсестра и врубила приемник на полную катушку, чтобы всем было слышно. Поначалу мы думали, что это обычный воздушный налет американцев, но постепенно стало ясно, что все гораздо значительней и несоизмеримо ужасней. Говорят, сто тысяч человек погибло мгновенно, а сам город исчез — был стерт с лииа земли. Ты, конечно, видела уже страшные снимки в газетах — грибовидное облако и бедняги, оставшиеся в живых, все обгоревшие. В каком-то смысле лучше просто об этом не думать, верно? Это даже хуже, чем разрушение Дрездена, и весь ужас заключается в том, что это сделали мы. Страх берет при мысли о том, что эта ужасающая сила теперь с нами и будет с нами всю жизнь.

И все-таки, как ни стыдно в этом признаться, все мы были охвачены бешеным восторгом и ужасно горевали, что сидим взаперти в лазарете, а не на воле, и не можем разделить со всеми эту новость. Правда, приходили люди, приносили с собой газеты и т. д., так что мало-помалу мы начали понимать значение случившегося и масштаб разрушения Хиросимы. А потом, в четверг, сообщили, что на Нагасаки тоже сбросили бомбу, и после этого стало ясно, что японцы долго не продержатся. Но нам пришлось еще несколько дней прожить в напряженном ожидании, пока наконец, не стало известно, что они капитулировали.

В то утро на всех кораблях отслужили благодарственный молебен, моряки пели «Вечный Отец, Спаситель и Заступник», а горнисты морской пехоты проиграли прощальный салют в честь павших в бою.

Это был невероятно радостный и довольно пьяный день. Предписания, распорядок и устав были забыты, и в столовой устроили вечер; люди приходили и уходили, и за весь день никто, похоже, палец о палец не ударил. Вечером, когда стемнело, начался настоящий праздник — весь Ост-Индский флот зажегся вспышками сигнальных ра

кет и светом прожекторов, пожарные шланги превратились в бьющие фонтаны, трубили горнисты. На юте флагманского корабля играл оркестр морской пехоты — и не парадные марши, а песенки вроде «Коричневый кувшинчик», «В настроении», «Я напьюсь допьяна, когда Лондон засверкает огнями».

Мы столпились на веранде и смотрели на это великолепие — начальник медслужбы и двое врачей, старшая медсестра и все пациенты (некоторые в инвалидных колясках), а также посетители, оказавшиеся в тот момент у нас. Кто бы ни пришел, у каждого, казалось, была с собой бутылка джина, и всякий раз при взрыве ракеты все вопили, свистели и хлопали.

И я тоже. Это было прекрасно, и в то же время мне было немножко страшно. Потому что я знаю, что рано или поздно кто-нибудь скажет мне, что сталось с мамой, папой и Джесс, живы ли они. Я пережила эти кошмарные три с половиной года только благодаря тому, что осознанно старалась не думать о них, но теперь пора перестать прятать голову в песок и посмотреть в лицо правде, какой бы она ни была. Как только услышу хоть что-нибудь, пошлю тебе телеграмму и позвоню дяде Бобу, если, конечно, меня соединят с офисом главнокомандующего в Коломбо. В такие бурные дни обязательно возникают проблемы. Пару дней назад заходил Тоби Уайтейкер; идут разговоры о перемещении флота в Сингапур. Уже. Может, и «Аделаида» уйдет. Остается только ждать, что будет.

Кроме Тоби Уайтейкера, несколько раз меня навешала Тодди. Я рассказывала тебе о ней в прошлых письмах, но повторюсь на случай, если ты забыла: она живет на Цейлоне с замужества (теперь она уже вдова) и знала маму с папой в тридиатых годах в Коломбо. Чуть ли не единственный человек, кто действительно их знал, и в мой первый вечер в лазарете мы с ней долго говорили о них. Это было как раз накануне бомбежки Хиросимы, но мы, конечно, не знали о том, что должно произойти. У меня болела нога, и на душе было паршиво. И, чтобы меня подбодрить, Тодди сказала: «Война кончится, когда-нибудь. Может быть, даже раньше, чем мы предполагаем». А на следующий день мы узнали об этой бомбе. Удивительно, правда?

Передай от меня привет Филлис, Анне и Кэри-Льюисам, когда увидишь их, а также Лавди с Натом.

Джудит».


«Рано или поздно кто-нибудь скажет мне, что сталось с мамой, папой и Джесс…»

Она ждала. А жизнь продолжалась. День шел за днем привычной чередой. Каждое утро — путешествие на шлюпке в бухту Смитона, на «Аделаиду». Долгие часы в невыносимой жаре капитанского офиса, проведенные за перепечаткой, правкой и систематизацией документов. И каждый вечер — обратно в казарму.

«Может быть, сейчас, — говорила она себе, — может быть, сегодня».

И — ничего.

Ее тревогу только усугубляли отрывочные сведения, которые стали просачиваться из японских лагерей для военнопленных. Свидетельства жестокости, каторжного труда, голода и болезней. Вокруг все говорили об этом, но Джудит не могла.

В офисе капитана все, даже главный старшина-делопроизводитель, которая славилась угрюмым нравом и грубым языком, были к ней чрезвычайно внимательны и добры. Джудит догадывалась, что зто заслуга капитана Спироса, но откуда сам он узнал о ее семейных обстоятельствах, можно было только догадываться. Она подозревала, что ему сказала командир их подразделения, и была тронута тем, что о ней так пекутся.

Особенно ее поддерживала Пенни Уэйлс. Они всегда были подругами и хорошо сработались, но теперь между ними возникла настоящая близость, взаимопонимание, которое почти не нуждалось в словах. Джудит словно бы училась в школе вместе со старшей сестрой, которая постоянно за ней приглядывала. Каждый вечер они отправлялись с работы в обратный путь, и Пенни никогда не оставляла подругу до тех пор, пока они не проходили через регистратуру и не убеждались, что для Джудит по-прежнему нет известий. Ничего нового. Ни слова.

И вот наконец это случилось. Во вторник вечером, в шесть часов. Джудит была в спальне. Она уже окунулась в море и приняла душ. Завернувшись в полотенце, она расчесывала мокрые волосы, когда один из офицеров ЖВС, работавших в регистратуре, пришла за ней.

— Данбар?

Продолжая держать гребень в руке, Джудит повернулась от зеркала.

— Да, что такое?

Велено тебе передать: командир вызывает тебя завтра утром. Джудит услышала свой спокойный голос: .

— Мне же с утра на работу.

— В телефонограмме сказано, что она договорилась с капитаном Спиросом. Отправишься на корабль позже.

— В какое время она хочет меня видеть?

— В десять-тридцать.

Офицерша ждала от нее какого-нибудь ответа.

— Ну так что? — поторопила она.

— Да, хорошо. Спасибо.

Джудит снова повернулась к зеркалу и продолжила причесываться.

На следующее утро она начистила туфли, выстирала шапочку, вынесла их сушиться на солнце. Надела чистую форму — белую хлопчатобумажную рубашку и юбку, еще похрустывающие после утюга. Как будто моряк перед боем. Перед тем как корабль вступал в бой, весь экипаж одевался в чистое, чтобы уменьшить риск заражения в случае ранения. Туфли высохли. Она зашнуровала их, надела форменную шапку, вышла из спальни на слепящее солнце. Прошла через территорию лагеря, вышла за ворота и направилась по знакомой дороге к штабу военно-морских сил.

Офис командира корпуса ЖВС в Тринкомали капитана Бересфорд помещался в трех комнатах на втором этаже одного из штабных зданий. Ее кабинет выходил окнами на пирс и гавань за ним. Открывающаяся панорама была словно изумительное живописное полотно, и посетители неизменно выражали свое восхищение, останавливались у окна и спрашивали капитана Бересфорд, как ей удается сосредоточиться на работе, имея перед глазами такую красоту.

Однако, после того как капитан почти год проработала на своем ответственном посту, вынужденная постоянно решать массу разнообразных проблем, вид из окна утратил для нее свое волшебное очарование и сделался привычной частью служебной рутины. Ее письменный стол стоял так, что, подымая взгляд от бумаг или прерываясь, чтобы сделать звонок по телефону, она видела перед собой лишь покрытую белой штукатуркой стену и два шкафчика для хранения документов.

Помимо этого на столе пристроились на скромных местах (чтобы не отвлекать от работы) три маленькие фотографии в рамках. Ее муж, подполковник артиллерии, и двое детей. Детей она не видела с начала лета сорокового года, когда, поддавшись на уговоры мужа, отправила их в Канаду — жить до окончания войны у родственников в Торонто. Вспоминать о прощании с ними на вокзале Юстон, о том, как она посадила их в поезд, было настолько больно, что капитан Бересфорд изо всех сил старалась не делать этого. Но вот война — так ужасно и так внезапно — закончилась. Никто из Бересфордов не пострадал. Однажды семья воссоединится, они снова будут вместе. Когда дети отправились в Канаду, одному было восемь, другому — шесть. Теперь им — тринадцать и одиннадцать. Каждый день разлуки был пыткой, ни дня не проходило, чтобы она не думала о них…

Довольно! Встряхнувшись, капитан Бересфорд взяла себя в руки. Момент был не самый подходящий для грустных раздумий о своих чадах; вернее сказать — самый неподходящий. Было двадцать второе августа, среда, и в четверть одиннадцатого утра уже пекло невыносимо; температура ползла вверх, солнце двигалось к точке осеннего равноденствия. Даже дующий с моря бриз и вездесущие вентиляторы, вращающиеся на потолке, не могли дать желанной прохлады, и хлопчатобумажная блузка капитана уже намокла от пота и липла к спине.

Нужные бумаги лежали перед ней на столе. Она придвинула ах и стала читать, хотя и так уже знала все наизусть.

Стук в дверь. Внешне спокойная, она подняла голову.

—Да!

В дверях появилась голова старшины ЖВС.

— Рядовая Данбар, мэм.

— Благодарю, Ричардсон. Впустите ее.

Джудит вошла в открытую дверь и увидела просторный кабинет, вращающиеся вентиляторы, распахнутое окно на дальней стене, обрамляющее знакомую панораму гавани. Капитан Бересфорд, как будто вежливо приветствуя приглашенную посетительницу, поднялась из-за стола. Зто была высокая женщина лет под сорок, с приятным лицом и гладкими каштановыми волосами, закрученными на затылке в аккуратный пучок. Непонятно почему, но она всегда выглядела в военной форме как-то не так, гораздо легче было представить ее в двойке из кардигана и джемпера и с ниткой жемчуга — в роли столпа Женского общества, организующего украшение церкви.

— Данбар! Спасибо, что пришли. Берите стул и располагайтесь. Хотите чаю?

— Нет, мэм, спасибо.

Стул оказался простым деревянным и не очень удобным. Джудит села напротив капитана, сложив руки на коленях. Их взгляды встретились, капитан Бересфорд отвела глаза и суетливо, без всякой надобности зашелестела лежащими перед ней бумагами, потянулась за авторучкой.

— Вам передали мою просьбу? Ах, ну да, конечно, передали, раз вы здесь. Вчера вечером я говорила по телефону с капитаном Спиросом, и он согласился отпустить вас на утро.

— Спасибо, мэм.

Еще одна пауза, а потом капитан поинтересовалась:

— Как ваша нога?

— Прошу прощения?..

— Ваша нога. У вас была травма. Теперь уже все в порядке?

— Да, конечно. Все было не так уж серьезно.

— Все же очень неприятный случай.

Вступление было сделано. Джудит ждала, когда же капитан перейдет к сути, И после еще одной мучительной паузы капитан приступила:

— Боюсь, у меня для вас не очень хорошие новости, Данбар. Мне очень жаль.

— Это касается моих родных, да?

— Да.

— Что с ними?

— Мы получили информацию от Красного Креста и департамента социального обеспечения ВМС. Эти две организации работают в тесной связи друг с другом… Я… вынуждена сообщить вам, что ваш отец умер. В лагере Чанги, от дизентерии, через год после падения Сингапура. Он был не один. Товарищи по заключению делали все возможное, чтобы помочь ему, ухаживали за ним, но, конечно, условия были ужасающие. Без лекарств, да и еды не хватало. Много ли тут сделаешь? Но его окружали друзья. Не стоит думать, что он умер в одиночестве.

— Понятно, — прошептала Джудит. Во рту у нее внезапно так пересохло, что выговорить это единственное слово стоило ей неимоверного труда. Она попробовала снова, на сей раз получилось чуть лучше: — А мама? И Джесс?

— Пока мы не располагаем какими-либо определенными сведениями. Известно только, что их корабль, «Раджа Саравака», был торпедирован в Яванском море через шесть дней после взятия Сингапура. Судно было невероятно перегружено и затонуло почти мгновенно. Считанные секунды оставались на то, чтобы покинуть корабль, и в официальных кругах склоняются к тому, что если кому-то и удалось спастись, то таких счастливцев можно пересчитать по пальцам.

— Нашли кого-нибудь, кто спасся? Капитан покачала головой.

— Нет. Пока нет. На Яве, Суматре и в Малайе столько лагерей, есть даже лагеря для гражданских лиц в самой Японии. Понадобится время, чтобы всех освободить.

— Быть может…

— Я думаю, дорогая, особенно надеяться не стоит.

— Так вам и посоветовали мне сказать?

— Да. Боюсь, что так.

Над головой жужжали вентиляторы. Из открытого окна донесся шум мотора — это шлюпка приближалась к пирсу. Где-то стучал молот. Они погибли, Их больше нет. Три с половиной года ждать и надеяться — и все напрасно. Никогда, никогда больше она не увидит никого из них.

Повисла длинная пауза, потом Джудит услышала голос капитана:

— Данбар, вы в порядке?

— Да. — Может быть, она ведет себя неадекватно. Возможно, она должна плакать, заливаться слезами. Но слезы никогда еще не казались так далеки, так невозможны. Она кивнула:

— Все нормально.

— Может быть, теперь… чашку чая… или чего-нибудь другого?..

— Нет.

— Поверьте, я от всей души вам сочувствую. — Голос капитана прервался, и Джудит пожалела ее — у капитана было несчастное и по-матерински заботливое лицо. Должно быть, тяжкая обязанность — сообщать такие страшные новости. Джудит заговорила, и ее поразило спокойствие собственного голоса.

— Я знала, что «Раджа Саравака» затонул. То есть знала, что он так и не пришел в Австралию. Мама обещала написать, как только они окажутся в Австралии, но я не получала ничего после того последнего письма из Сингапура.

Она вспомнила письмо, читанное столько раз, что последний, душераздирающий абзац уже знала наизусть.


«Странно, но у меня в жизни то и дело бывают моменты, когда я вдруг начинаю задавать себе вопросы, на которые нет ответа. Кто я? Что я здесь делаю? И куда я иду? Сейчас все это как будто обретает ужасающую реальность и похоже на навязчивый кошмар, который снова возвращается».


Предчувствие? Теперь уже никогда не узнать.

— Я понимала, что с кораблем должно было что-то случиться. Но, несмотря на это, я убеждала себя, что они спаслись; попали на спасательную шлюпку или плот; что их подобрали или…

Яванское море. Акулы. Ее собственный кошмар. Джудит поспешно отогнала ужасную мысль.

— …Не думаю, что у них был шанс. Джесс слишком мала, а моя мать никогда не могла похвастаться тем, что прекрасно плавает.

— У вас есть еще братья или сестры?

— Нет.

Капитан Бересфорд снова опустила глаза в разложенные на столе бумаги, которые, как только теперь поняла Джудит, были ее послужным списком, начиная с самого первого дня, когда она поехала из Пензанса в Давенпорт и записалась добровольцем в женскую вспомогательную службу ВМС.

— Здесь говорится, что ваши ближайшие родственники — капитан и миссис Сомервиль.

— Да. Я не могла вписать родителей, так как они жили за границей. Боб Сомервиль теперь контр-адмирал в Коломбо. Бидди Сомервиль — сестра моей матери. — Тут она вспомнила: — Я обещала послать ей телеграмму, как только что-нибудь станет известно. Надо непременно это сделать, она ждет новостей.

— Мы можем помочь. Напишите текст телеграммы, а остальное я возьму на себя.

— Спасибо.

— Но ведь у вас есть друзья на Цейлоне, верно? Кэмпбеллы. Вы провели у них последний отпуск.

— Да, правда. Они знали моих родителей.

— Я упомянула о них только потому, что вам, на мой взгляд, следует взять отпуск. Уехать из Тринкомали. Вы не хотели бы снова пожить у них?

Захваченная этим предложением врасплох, Джудит принялась мучительно раздумывать. Нювара-Элия. Горы, прохлада и дожди. Склоны холмов, одетые зеленью чайного куста, и лимонное благоухание эвкалиптов. Простое, но удобное бунгало, растопленный дровами камин по вечерам…

Однако, поколебавшись, она в конце концов отрицательно покачала головой.

— Вам не нравится эта идея?

— Вообще говоря, не очень.

Она чудесно провела тот отпуск у Кэмпбеллов, но второй раз такому уже не бывать. Во всяком случае, не теперь. Теперь ее страшила мысль о бесконечной череде вечеринок в тамошнем клубе и калейдоскопе новых лиц. Она предпочла бы что-нибудь поспокойней. Такое место, где можно зализать раны. Она попыталась объяснить:

— Нет, разумеется, Кэмпбеллы бесконечно добры… Дело не в том…

Она могла бы и не продолжать. Капитан улыбнулась:

— Прекрасно понимаю. От самых близких друзей можно устать. Тогда у меня другое предложение. Почему бы вам не съездить в Коломбо и не отдохнуть какое-то время у контр-адмирала Сомервиля? Его резиденция расположена на Галле-роуд, там полно места, и у вас в распоряжении будут слуги. А самое главное — вы будете со своим родственником. Мне кажется, в настоящий момент это как раз то, что вам нужно. Время, чтобы примириться с тем, что я вынуждена была только что вам сообщить. Хорошая возможность обо всем поговорить… возможно, даже обсудить кое-какие планы на будущее…

Дядя Боб. В этот горестный момент ее жизни на всем свете не было человека более желанного. Но…

— Он ведь работает, весь день на службе. Я не хочу доставлять ему неудобства.

— Полагаю, на этот счет вы можете быть абсолютно спокойны.

— Правда, он сам меня звал к себе. Он написал мне, как только прибыл в Коломбо. И уверял, что я ему не помешаю…

— Тогда и раздумывать нечего. Почему бы вам не позвонить ему и не обговорить это дело?

— А как же моя работа? Капитан Спирос и «Аделаида»?

— Мы подыщем вам временную замену.

— Когда я могу ехать?

Я думаю, тотчас же, не откладывая. Чтобы не терять времени.

— Как долго я могу пробыть в Коломбо?

— Это уже другой вопрос. Вам причитается двухнедельный отпуск, но я думаю, можно прибавить к этому еще отпуск по семейным обстоятельствам. Итого получается месяц.

— Месяц?!

— Все, я не хочу больше слышать никаких возражений. Вы это заслужили.

Месяц. Целый месяц с дядей Бобом. Снова Коломбо, Ей вспомнился дом, в котором она прожила первые десять лет своей жизни. Вспомнилась мать, сидящая на веранде с шитьем, и прохладный бриз, веющий с океана.

Капитан Бересфорд терпеливо ждала. Джудит подняла взгляд и посмотрела ей в глаза. Капитан ободряюще улыбнулась:

— Итак?..

Дж удит только и могла сказать:

— Вы так добры ко мне…

— Это моя работа. Значит, решено? — После небольшой паузы Джудит кивнула. — Хорошо. В таком случае давайте займемся необходимыми формальностями…


Отправитель: Офис командира ЖВС ВМС, Тринкомали.

Адресат: Миссис Сомервиль, Дауэр-Хаус, Роузмаллион, Корнуолл, Англия.

22 августа 1945 г.

«ДОРОГАЯ БИДДИ К СОЖАЛЕНИЮ ПЛОХИЕ НОВОСТИ ТЧК БРЮС ДАНБАР УМЕР ДИЗЕНТЕРИИ ЛАГЕРЕ ЧАНГИ 1943 ТЧК МОЛЛИ И ДЖЕСС ПОГИБЛИ КОГДА РАДЖА САРАВАКА БЫЛ ТОРПЕДИРОВАН ЯВАНСКОМ МОРЕ ТЧК ЗВОНИЛА БОБУ КОЛОМБО ТЧК ЕДУ НЕМУ МЕСЯЧНЫЙ ОТПУСК ТЧК НАПИШУ ОТТУДА ТЧК ПОЖАЛУЙСТА НЕ ПЕРЕЖИВАЙ ИЗ-ЗА МЕНЯ ТЧК ПЕРЕДАЙ ПРИВЕТ ФИЛЛИС С ЛЮБОВЬЮ ДЖУДИТ ТЧК».

Отправитель: Сомервиль, Роузмаллион, Корнуолл, Англия.

Адресат: Джудит Данбар по адресу: контр-адмирал Сомервиль, Галле-роуд, 326, Коломбо, Цейлон.

23 августа 1945 г.

«ПОЛУЧИЛА ТЕЛЕГРАММУ ТЧК СРАЖЕНА НОВОСТЯМИ ТЧК РАДА ЧТО ТЫ С БОБОМ ТЧК ВСЕ НАШИ МЫСЛИ О ТЕБЕ ТЧК ТВОЙ ДОМ ТЕБЯ ЖДЕТ И МЫ С ФИЛЛИС ТОЖЕ ТЧК БИДДИ».


«Резиденция контр-адмирала, Галле-роуд, 326, Коломбо.

Вторник, 28 августа 1945 г.

Дорогая Бидди!

Извини, все никак не получалось сесть и написать тебе. Спасибо за телеграмму. Мне сразу же стало легче: это утешает — знать, что, несмотря на разделяющее нас расстояние, мы думаем и печалимся об одном и том же. Но лучше бы мы были вместе. Хуже всего то, что их так давно нет в живых, а мы ничего не знали. Условия в Чанги были неописуемые, и вообще удивительно, что там кто-то выжил. Столько болезней, очень скудное питание и никакого ухода. Бедный папа! Но я уверена, что у него в лагере были друзья и он не встретил смерть в полном одиночестве. Что касается мамы и Джесс, я только надеюсь, что они погибли мгновенно, когда «Раджу Саравака» подорвали торпедой. Сначала я очень жалела, что у меня ничего от них не осталось, никаких вещей, ни одного напоминания. Как будто все поглотила необъятная темная пучина. А потом вспомнила, как мы в Ривервью укладывали наши пожитки в ящики накануне отплытия мамы и Джесс в Коломбо. Они до сих пор где-то хранятся. Когда я наконец вернусь домой, надо будет отыскать их и забрать.

Еще я думаю о Филлис — она так любила маму — и радуюсь, что вы вместе.

Что касается меня, то я здесь с Бобом (больше уже не «дядей» — он говорит, что я слишком взрослая, чтобы звать его так) купаюсь в невообразимой роскоши.

Расскажу все по порядку.

Наш командир вызвала меня к себе, чтобы передать неутешительные известия о родных, и отнеслась ко мне с большой добротой и участием. Она, видимо, ожидала, что я истерически разрыдаюсь прямо у нее в кабинете, но это случилось со мной лишь потом, позднее. О маме с папой и о Джесс ей сообщили из Красного Креста, работники которого постепенно выясняют судьбу каждого, отыскивают пропавших без вести и вывозят узников из лагерей, так что сведения эти вполне официальные. Потом она сказала, что мне необходим отпуск, мы позвонили Бобу из ее кабинета, и он сказал: «Пусть выезжает немедленно».

Капитан Бересфорд все устроила. Вместо того чтобы трястись в поезде до Коломбо (адская жара, грязь, копоть), я доехала на служебной машине до Канди вместе с капитаном Куртисом (с крейсера “Хайфлайр") и его секретарем, которые ехали на совещание в штаб союзных войск. Они сидели на задних местах, а я — впереди с шофером, и это было как нельзя лучше — можно было не разговаривать. Мы выехали в шесть утра, и поездка была долгой, потому что дорога постоянно петляла. Зато места проезжали очень красивые. Встречались обезьяны и слоны; нам махали вслед ребятишки; женщины, сидя у своих домов, сшивали пальмовые листья для кровель. На обед мы остановились в гостинице около Сигирии (капитан Куртис любезно угостил меня). В Канди я переночевала в гостинице, а потом меня подвезли до Коломбо в другой служебной машине. Я приехала сюда около пяти вечера, меня доставили прямо к дому.

Боб был там — ждал меня. После того как машина остановилась, он вышел из передней двери, спустился по ступенькам и, когда я в своей довольно грязной форме вылезла из машины, просто крепко обнял меня, не говоря ни слова.

Кому, как не тебе, Бидди, знать, насколько утешительны и отрадны его крепкие объятия, пахнущие чистой рубашкой и бриолином «Королевская яхта». В этот-то миг я и не выдержала и заревела как ребенок — не столько от горя, сколько от усталости и огромного облегчения, что я наконец с ним и нет больше необходимости в одиночку думать о будущем, принимать решения, бороться.

Выглядит он прекрасно. Пожалуй, чуть прибавилось седины в волосах и морщин на лице, но в остальном — такой же, как всегда.

У него чудесный дом — бунгало, но огромное. Ворота с часовым и множество слуг. Дом стоит не на приморской стороне Галле-роуд, а на противоположной, а при нем — громадный тенистый сад с цветущими деревьями и кустарниками. Домов через шесть дальше по улице располагаются казармы ЖВС, а почти напротив — дом, где мы жили, пока папа не переехал в Сингапур. Разве не удивительное совпадение? Не знаю, кто теперь там живет, вероятно, семья какого-нибудь военного.

Дом Боба. Поднимаешься по ступенькам и попадаешь в просторный холл, а потом через двойные двери входишь в просторную гостиную. Оттуда открываются двери на веранду, за которой раскинулся большой красивый сад. У меня чудная прохладная комната с мраморным полом, личным душем и уборной. Как ты, наверно, знаешь, вместе с Бобом в доме живет человек по имени Дэвид Битти, штатский, служащий в администрации губернатора. Он похож на профессора, жутко умный и образованный, говорит как минимум на шести языках, включая хинди и китайский. У него собственный кабинет, где он проводит много времени за работой, но по вечерам он всегда выходит к нам ужинать. При всех своих манерах и учености он очень мил.

Как я уже сказала, здесь полно слуг. Дворецкий — тамил по имени Томас, высокий, с темной, как изюм, кожей и полным ртом золотых зибов. Забавная личность. За ухом он постоянно носит какой-нибудь цветок. Томас только подает напитки и прислуживает за столом — в доме столько слуг, что больше ему, в сущности, нечем заниматься. И все же я абсолютно уверена: на нем держится весь дом.

Помимо прочего, он владеет секретом приготовления волшебного средства от похмелья. Клад, а не человек!

Первые три дня я не делала ничего, только отсыпалась, сидела на веранде, читала и слушала дивную музыку на граммофоне Боба (как давным-давно в Кейхам-Террас). Разумеется, Боб и Дэвид Битти уезжали каждое утро на службу, поэтому я оставалась одна и наслаждалась полным покоем; Томас предупреждал каждое мое желание и приносил мне прохладительные напитки.

Но мне вовсе не обязательно было сидеть дома и скучать — у Боба две машины и два шофера. На служебной, с шофером-моряком, он ездит каждое утро на работу и возвращается вечером домой. Помимо этого, у него имеется собственная машина с шофером по имени Азид, и он сказал, что если мне понадобится съездить за покупками и тому подобное, то машина и Азид в полном моем распоряжении. Но у меня не было энергии ни на какие затеи, лень было даже думать.

По вечерам, после ужина, когда Дэвид Битти удалялся к себе в кабинет, мы с Бобом подолгу разговаривали. Возвращались в прошлое и вспоминали всех и вся. Говорили о Неде и даже об Эдварде Кэри-Льюисе, Боб сказал, что планирует уйти в отставку. Мол, он прошел две мировые войны, никому мало не покажется, и теперь хочет побыть немножко с тобой. Кроме того, атомная бомба изменила облик будущего, теперь военно-морской флот, каким Боб знал его всю свою жизнь, неизбежно будет сокращен, модернизирован — станет совершенно другим. Он сказал, что ты подумываешь о том, чтобы продать дом в Девоне и перебраться о Корнуолл. Не хочу, чтобы ты делала это ради меня, но если честно — это моя заветная мечта. Только не покидай Дауэр-Хаус до моего возвращения.

Кажется, я никогда не закончу это письмо.

На третий вечер Боб вернулся домой и сказал, что довольно я просидела одна в четырех стенах и он берет меня на вечеринку на стоящем у нас временно крейсере. Я приняла душ, надела подходящее платье, и мы поехали. Было очень весело. Там оказалась масса людей, которых я выдела впервые, смесь штатских и военных.

В разгар веселья Боб представил меня капитан-лейтенанту Хьюго Хэлли, который тоже служит в штате главнокомандующего. Когда вечеринка закончилась, мы компанией человек из восьми, включая Хьюго, отправились на берег обедать в гостинице « Галле-Фейс». Там все осталось в точности таким же, как я запомнила, только народу было гораздо больше. В воскресенье Хьюго пришел на обед, а потом мы с ним поехали на машине в Маунт-Лавиния; мы планировали купаться, но волны были громадные и прибой откатывал со страшной силой, поэтому мы лишь посидели немного на берегу и вернулись в Коломбо, где поплавали в бассейне офицерского клуба. Там есть и теннисные корты, так что когда-нибудь мы, может быть, сыграем. Знаю: ты уже навострила уши и жаждешь услышать о Хьюго побольше. Пожалуйста: он чрезвычайно мил, очень видный из себя, наделен несколько эксцентрическим чувством смешного и не женат. Нет, я не хочу сказать, что последнее обстоятельство в данный момент имеет какое-либо значение и что-то меняет. Просто он человек, с которым очень приятно проводить время. Так что, ради Бога, не начинай фантазировать и одевать на меня подвенечное платье. Хьюго пригласил меня еще на одну вечеринку, уже на другом корабле, так что придется мне заняться своим гардеробом. В Коломбо все дамы одеваются очень элегантно, и я в своих стираных-перестиранных туалетах из Тринкомали выгляжу как бедная родственника.

Подхожу к концу. Странно, только сейчас я начинаю осознавать, каким тяжким бременем была эта неизвестность, невозможность сказать наверняка, что именно случилось с папой, мамой и Джесс. Теперь, по крайней мере, я избавилась от этого груза. Их утрату ничто не сможет возместить, и все-таки мало-помалу передо мной начинает вырисовываться какое-то будущее.

Вот только грустно думать, что мне уже двадцать четыре года, а я ничего и не достигла в жизни. Даже не получила приличного образования, потому что так и не поступила в университет. Возвращаться в Англию, к прежней жизни — словно начинать все сначала, с нуля. Но началом чего это будет — я еще не знаю. Будущее покажет.

Целую тебя и всех остальных,

Джудит».


Семь часов, кристально чистое и тихое утро, самое прохладное время дня. Босиком, запахнувшись в тонкий халат, Джудит вышла из своей спальни в коридор с мраморным полом и, пройдя через весь дом, оказалась на веранде. Мальчик — помощник садовника поливал из шланга траву, далекий гул машин, доносящийся с Галле-роуд, сливался с птичьим гомоном.

На веранде в мирном одиночестве завтракал ее дядя Боб. Расправившись с ломтиком папайи, он уже пил третью чашку черного кофе и листал утренний выпуск «Цейлонских известий», поэтому не услышал, как она вошла.

— Боб.

— Господи, Джудит! — Захваченный врасплох, он поспешно отложил газету. — Что ты здесь делаешь в такое раннее время?

Она наклонилась, чтобы поцеловать его, потом села напротив с другой стороны стола.

— Я хотела кое-что у тебя спросить,

— Будешь спрашивать в процессе завтрака.

Томас, услышав голоса, уже нес им поднос с еще одной порцией папайи, свежими тостами и китайским чаем для Джудит. Сегодня у него за ухом был заложен цветок красного жасмина.

— Спасибо, Томас.

Золотые зубы сверкнули в улыбке.

— И вареное яйцо?

— Нет, только папайя.

Томас разместил все аккуратно на столе и, удовлетворенный, удалился.

— Что ты хотела спросить?

Седой, очень загорелый, выбритый, в белоснежной форме с контрадмиральскими золотыми эполетами, Боб выглядел отлично.

— Мне надо сделать кое-какие покупки. Ничего, если я воспользуюсь машиной и заберу Азида?

— Ну разумеется. Не стоило из-за этого так рано вставать.

— Я подумала, лучше все-таки будет спросить. Все равно я проснулась. — Она подавила зевок. — Где Дэвид Битти?

— Уже уехал. У него сегодня раннее совещание. Что ты надумала купить?

— Что-нибудь из одежды. Мне нечего надеть.

— Такое я уже не раз слышал.

— Нет, правда. Хьюго опять меня пригласил, а у меня больше нет платьев. Настоящая проблема.

— Почему проблема? У тебя нет денег?

— Нет, с наличными все в порядке. Просто мне никогда не приходилось много ходить по магазинам, сомневаюсь, что я справлюсь.

— Я всегда считал, что делать покупки каждая женщина умеет с рождения.

— Многие так думают. Но в любом деле необходима практика, даже в том, чтобы ходить по магазинам. Мама всегда немного робела, когда нужно было ехать за покупками, да и больших трат она не могла себе позволить, даже в лучшие времена. А к тому времени, как мы с Бидди стали жить вместе, уже началась война, одежда стала продаваться по талонам, и нам пришлось умерить свои аппетиты. Проще было обходиться тем, что есть, и чинить вещь, пока она совсем не развалится. — Джудит потянулась за чайником и налила себе чашку горячего чая. — Из всех моих знакомых действительно гениальна по части покупок только Диана Кэри-Льюис. Она проносилась по магазинам, как смерч, сметающий все на своем пути, и всегда умела расположить к себе продавцов.

— А ты боишься их утомить и раздосадовать? — засмеялся Боб.

— Нет. Но хорошо было бы взять с собой какую-нибудь бойкую подружку.

— Боюсь, тут я ничем не могу тебе помочь, однако уверен, что, несмотря на недостаток практики, у тебе все прекрасно получится. Когда ты думаешь ехать?

— Пока не наступила жара. Часов в девять, пожалуй.

— Я скажу Томасу, чтобы он передал Азиду. Ладно, за мной уже, наверно, приехала машина, пора идти.

Джудит смутно помнила улицы и магазины Коломбо, не говоря уже об их точном местонахождении. Азиду она сказала, чтобы он отвез ее в «Уайтэвей и Лейдло», магазин, который в свое время притягивал Молли так же, как лондонских дам «Хэрродз». Когда они добрались до места, Азид высадил ее в пекло людной улицы и спросил, когда вернуться за ней.

Джудит задумалась.

— Может быть, около одиннадцати?.. Давай в одиннадцать.

— Я буду ждать здесь. — Азид показал себе под ноги.

Она поднялась по ступенькам, шагнула в тень широкого матерчатого навеса и зашла внутрь. Поначалу растерялась. Но потом сориентировалась и, поднявшись по лестнице, отыскала отдел дамского платья — Аладдинову пещеру зеркал, манекенов, вешалок и неимоверного количества одежды. У Джудит глаза разбежались, и она встала посреди зала в замешательстве, не зная, с чего начать, но ей на выручку подоспела молодая продавщица в черной юбке и белой блузке, типичная евразийка с огромными темными глазами и черными волосами, стянутыми сзади ленточкой.

— Вам помочь? — робко осведомилась она.

Джудит постаралась собраться с мыслями. Платья для званых коктейлей. Пожалуй, длинное платье для танцев. И хлопчатобумажные платья на каждый день…

— У нас есть все. У вас прекрасная фигура. Идемте посмотрим, что можно подобрать.

Продавщица стала наугад снимать с вешалок и доставать из шкафов платья, пока у нее в руках не набралась целая охапка.

— Вам все это надо примерить.

В примерочной Джудит скинула блузку и юбку и стала терпеливо примеривать одно платье за другим — надевала, любовалась собой в зеркале, раздумывала, снимала, переходила к следующему. Шелк, хлопок и тонкий муслин; радужные, переливчатые цвета, пастельные тона и строгая простота черного с белым. Бальное платье из индийского розового шелка с вышитыми по подолу золотыми звездами. Дневное крепдешиновое с огромными белыми цветами на небесно-голубом поле. Облегающее неотрезное платье из пшеничного цвета чесучи, очень простое и вместе с тем изысканное. Черное кисейное с многослойной воздушной юбкой и огромным белым воротником, обрамляющим глубокий вырез…

Наконец, после мучительной процедуры выбора, она купила бальное платье а еще три нарядных, в том числе и неотразимое черное с белым воротником. Кроме того, три платья на каждый день и одно открытое без рукавов.

Забыты были все недавние страхи и сомнения — Джудит вошла во вкус. К новым туалетам требовались новые аксессуары. Она решительно направилась в обувной отдел и купила босоножки, яркой расцветки лодочки и черные туфли на четырехдюймовых шпильках — к черному платью. Затем подобрала сумочки — золотистую и черную к вечерним платьям и одну на ремне, из мягкой красной кожи. Далее — шарфы, браслеты, кашемировая шаль, темные очки и коричневый кожаный пояс с серебряной пряжкой.

Спустившись снова на первый этаж, она зашла в парфюмерный отдел; здесь все благоухало и соблазнительно сверкало, на прилавках рядами выстроились коробочки и склянки, граненые флаконы с духами, золотистые тюбики губной помады, разукрашенные пудреницы и утопающие в волнах шифона пуховки из лебяжьего пуха. Устоять было невозможно. Джудит давным-давно использовала свои запасы косметики «Элизабет Арден», а в Тринкомали даже приличной аптеки не было, поэтому она купила помаду и духи, пудру и мыло, карандаши для бровей, тени для век, тушь для ресниц, масло для ванн, лак для ногтей и крем для рук…

Она вернулась к машине с запозданием, но Азид ждал ее на условленном месте и, когда она со своими коробками, сумками,и пакетами нетвердым шагом вышла на улицу, кинулся ей навстречу, забрал все и погрузил в машину и держал дверцу открытой, пока она не влезла внутрь и не упала в полном изнеможении на горячее кожаное сиденье.

Он сел за руль и захлопнул дверь. Поймав в зеркале ее взгляд, улыбнулся.

— Хорошо провели время?

— Да, Азид. Спасибо. Извини, что заставила ждать.

— Ничего страшного.

Ее окружали многочисленные покупки в белых упаковках, разгоряченное лицо обдавало прохладой из открытых окон машины. Возвращаясь на Галле-роуд, Джудит поняла две вещи. Во-первых, почти целых два часа она не думала об отце с матерью и о Джесс. Во-вторых, несмотря на жару и усталость, она чувствовала приятное возбуждение. Поразмыслив над этим, она поняла — только теперь, впервые в жизни, — какая сила влечет женщин в магазины, заставляет покупать, тратить деньги, окружать себя массой дорогих и в общем-то ненужных вещей.

Выходит, если на душе кошки скребут, то трата кругленькой суммы возвращает хорошее настроение; если скучно — пробуждает интерес к жизни; если тебя отвергли — помогает утешиться. Подобное пустое, бессмысленное транжирство все же лучше, чем жалобы на судьбу или поиски утешения в случайных любовных связях, а то и на дне бутылки.

Джудит вдруг улыбнулась. Черное платье — прелесть. Нужно почаще ходить за покупками.

Потом она вспомнила сумму, которую истратила, и благоразумно поправилась: но не слишком часто.

Стемнело. В открытом окне на синем бархате неба, расцвеченного первыми звездами, вырисовывался силуэт пальмы. Джудит, сидя за туалетным столиком, надевала сережки. С веранды, где расположился Боб Сомервиль со своей трубкой и стаканом виски с содовой, послышались приглушенные расстоянием и закрытой дверью звуки фортепьяно. Музыка по-прежнему служила ему отрадой и утешением. Джудит прислушалась: рахманиновская «Рапсодия на тему Паганини». Она взяла вторую сережку. Застегнув ее, выбрала помаду, отвинтила золотистый колпачок и, сосредоточившись, аккуратно накрасила губы. В мягком свете на нее глядело собственное отражение — серые глаза, опушенные черными ресницами, темные тени под скулами, изгиб крашеных губ. Выгоревшие под солнцем короткие волосы, только что вымытые, лоснились и лежали волосок к волоску.

Новые французские духи «L'Heure Bleu». Джудит приложила пробочку к основанию шеи, к запястьям с тыльной стороны. Разлившийся в воздухе аромат вызвал почти физическое ощущение роскоши, и в тот же миг она подумала о Диане Кэри-Льюис, которая могла бы это оценить, ей понравилась бы теперешняя, новая, утонченная Джудит.

Она встала, скинула халат прямо на пол, сунула ноги в туфли на высоких каблуках и подошла к кровати, на которой было разложено новое — черное — платье. Она надела его через голову, расправила взлетевшие черным облаком тонкие юбки и простодушно потянулась к застежке…

Но не тут-то было. Молния шла через всю спину снизу доверху, и оказалось, что застегнуть ее без посторонней помощи невозможно. В магазине это сделала продавщица, и Джудит даже в голову не пришло, что могут возникнуть какие-то проблемы. Но платье явно было рассчитано на помощь другого человека — камеристки, мужа или любовника. У Джудит же был только Боб. Она подхватила черную вечернюю сумочку и пошла к нему, цокая высокими каблуками по мраморному полу коридора и придерживая сползающее с плеч невесомое платье.

Боб полулежал в шезлонге при свете одной только лампы — трубка во рту, виски под рукой… и Рахманинов. Он казался таким умиротворенным, что было жаль его тревожить.

— Боб.

— Да.

— Застегнешь мне молнию?

Рассмеявшись, он приподнялся в шезлонге, она опустилась на колени спиной к нему, и он застегнул молнию со всей сноровкой давно женатого человека. После чего она встала и повернулась к нему лицом. При этом, неожиданно для себя, она слегка застеснялась.

— Нравится?

— Ты выглядишь на миллион долларов! Купила это сегодня утром?

— Да. Ужасно дорогое, но я не смогла устоять, И еще новые туфли. И сумочку.

— Ты похожа на фотомодель. А говорила, не умеешь ходить за покупками!

— Это оказалось не так уж трудно. Я научилась. — Она присела лицом к нему в ногах шезлонга. — Божественный Рахманинов!.. Жалко, что ты не едешь с нами.

— А куда вы собрались?

— На какой-то корабль. По-моему, австралийский эсминец.

— А, туда… По секрету, меня тоже на эту вечеринку пригласили, но я отказался. Сказал, что уже обещал быть в другом месте. Только смотри не проговорись!

— Нет-нет, обещаю.

— Староват я становлюсь, чтобы гулять до поздней ночи. Все больше ценю спокойные вечера в одиночестве. И возможность пораньше лечь в постель.

— Если ты ляжешь пораньше, как же я вылезу из своего платья?!

— Попросишь Томаса, чтобы он тебя расстегнул. Он-то уж точно не ляжет, пока ты не вернешься.

— А он не сконфузится?

— Томаса ничто не сконфузит.

Послышался звонок в дверь. Затем легкие шаги Томаса, поспешившего к парадной двери.

Несколько секунд спустя гость вошел из ярко освещенных комнат в полумрак веранды. Джудит встретила его улыбкой:

— Привет, Хьюго!

Он вежливо отказался от выпивки: они и так уже немного опаздывали.

— Ну, тогда идите, — сказал Боб и поднялся. — Я вас провожу. Он явно мечтал поскорее остаться наедине со своей трубкой и граммофоном. Джудит поцеловала его, пожелала спокойной ночи к пообещала, что постарается хорошо повеселиться. Они сели в машину Хьюго. Когда они выехали из ворот, Боб закрыл за ними дверь.

На востоке над крышами домов вставала полная луна, круглая, похожая на серебряную тарелку. Они проехали всю Галле-роуд, миновали Форт — старейший район города и приблизились к гавани.

В доке стоял, поблескивая огнями, австралийский эсминец; прием был в полном разгаре, и когда Джудит с Хьюго поднялись по трапу на борт, там уже вовсю гудели голоса и звенели стаканы. Это было очень похоже на другой прием, где она была вместе с Бобом, и она узнавала отдельные лица, хотя не могла соединить их в своей памяти с конкретными именами. Хыого, держа ее под руку, направился к капитану; они представились и перекинулись парой вежливых фраз. Предупредительные стюарды подали им напитки и предложили бутерброды с икрой. После этого все свелось к обычной светской беседе, довольно бессмысленной, но не лишенной приятности.

Через некоторое время Джудит, временно расставшись с Хьюго, но зато обретя приятных собеседников в лице двух молодых лейтенантов-австралийцев, ощутила, как ее запястье стиснула, точно клещами, чья-то рука. Обернувшись, она оказалась лицом к лицу с загорелой дамой в облегающем платье цвета павлиньего пера.

— Дорогая… мы с вами встречались. Вы — Джудит Данбар. А я Мойра Барридж. Нас познакомил на приеме несколько дней назад Боб Сомервиль. А где сам этот несравненный человек?.. Восхитительное платье, я в восторге.

Ее железная хватка чуть ослабла, и Джудит удалось незаметно высвободить свою руку. Один из молодых австралийцев вежливо извинился и отошел; другой мужественно остался, натянуто улыбаясь.

— Сейчас я его найду. — Мойра Барридж встала на цыпочки (она была невысокого роста) и стала озираться поверх голов других людей. У нее были огромные глаза бледно-виноградного цвета, тушь на ресницах чуть поплыла и смазалась. — Нигде его не видно, негодяя.

— Он… его здесь нет. Не смог прийти.

— Черт! Половина всего веселья в этих вечеринках — это возможность потрепаться с Бобом. — Разочарованная, она опять повернулась к Джудит. — Тогда с кем вы здесь?

— С Хьюго Хэлли.

— С Хьюго?! — Мойра была из тех людей, которые норовят придвинуться как можно ближе к собеседнику. Джудит инстинктивно пыталась отступить назад, но та бесцеремонно наступала. — Где вы с ним познакомились? Вы ведь находитесь здесь всего ничего. Вы живете у Боба, да? Надо вам обязательно побывать у нас. Устроим вечеринку. Какой день будет лучше всего, надо подумать…

Джудит промямлила, что не знает, какие у Боба планы…

— Я сама ему позвоню. У нас квартира в Форте. Мой Родни служит в штабе… — Мойра спохватилась. — Вы ведь не знакомы с Родни? Нет? Сейчас я вам его покажу… — Мимо них проходил стюард с напитками, и Мойра Барридж с быстротой молнии поставила свой пустой стакан на поднос и подхватила полный. — …Вон он. — Она даже не сделала паузу, чтобы перевести дыхание. — Разговаривает с тем капитан-лейтенантом Индийского флота. — Джудит кое-как разглядела капитана Барриджа. Это был неимоверно долговязый человек с лысым черепом и грушевидным лицом. Но не успела она сделать какое-нибудь уместное замечание, как Мойра Барридж понеслась дальше: — Теперь расскажите мне о себе, вы родственница Боба, это мне известно. Из Англии… или я ошибаюсь?

Джудит пробормотала что-то насчет Тринкомали.

— О, неужели вы там служите?! Бедненькая! Отвратительное место. Москиты. И с чего это мне пригрезилось, что вы из Англии. Наши оболтусы в Англии, оба в интернатах. На каникулах живут у моей матери. Не видела разбойников два года…

Лишь одно утешало: от собеседника Мойры Барридж не требовалось активного участия в разговоре. Время от времени Джудит кивала, качала головой или слабо улыбалась, а та, возбужденная алкоголем, знай молола себе языком. Джудит чувствовала себя так, будто попала под едва ползущий поезд и ее медленно сминает колесами. Она начала приходить в отчаяние.

Хьюго, где же ты? Возвращайся скорей, спаси меня!

— …Между нами говоря, я не очень-то горю желанием возвращаться в Англию. У нас дом в Петерсфилде, но ведь там нас ждут продовольственные пайки, проблемы с горючим и вечный дождь. А хуже всего то, что не будет слуг. Мы все здесь так, черт возьми, избаловались! Куда вы пойдете ужинать после этого приема? Почему бы нам не отправиться вместе в «Гранд-Ориентал»?..

— О нет!

— Джудит.

Наконец-то он появился, как раз вовремя. У Джудит ноги подкосились от облегчения. Хьюго обратил к Мойре Барридж чарующую улыбку.

— Добрый вечер, миссис Барридж, как поживаете? Я как раз перемолвился с вашим мужем…

— Хьюго! Ах вы негодник! Вы, оказывается, кавалер самой красивой девушки на борту. Слушайте, я только что говорила Джудит: давайте пообедаем все вместе. Мы идем в «Гранд-Ориентал»…

— Спасибо за приглашение. — Хьюго придал своему лицу выражение глубочайшего сожаления. — Но боюсь, мы не можем его принять. Мы уже приглашены, и нам надо поторапливаться. Я думаю, Джудит, нам уже пора…

— Ах, черт, какая жалость! Вам действительно уже надо идти? А мы так славно общались, не правда ли, дорогая? Поболтали всласть, и сколько всего еще осталось обсудить. — Она уже начала пошатываться на своих высоченных каблуках. — Ну да ладно, как-нибудь в другой раз. Соберемся все…

Наконец Джудит и Хьюго вырвались на свободу. Перед тем как спуститься по трапу, Джудит оглянулась назад — миссис Барридж взяла себе еще один полный стакан, отловила очередного незадачливого гостя и принялась его мучить.

— Никогда не встречала женщины ужасней, — сказала Джудит, когда они оказались на берегу и отошли достаточно далеко от вахтенного офицера.

— Извини, надо было лучше за тобой приглядывать. — Хьюго взял ее за руку, и они стали пробираться через верфь, обходя грузоподъемные краны и деревянные ящики, перешагивая через толстенные тросы и цепи. — Ее все боятся как чумы. Я бы искренне посочувствовал Родни, не будь он сам занудой. Он вполне заслуживает такую женушку.

— Я уж боялась, что мне придется провести с ней весь вечер.

— Я бы этого не допустил.

— Хьюго, я не знала, что нас пригласили на ужин.

— А нас и не приглашали. Но я заказал столик в «Саламандре» и не хотел, чтобы Мойра Барридж узнала об этом, не то она бы увязалась за нами.

— Что за «Саламандра», первый раз слышу.

— Это частный клуб. Я в нем состою. Мы там поужинаем и потанцуем. Если, конечно, ты не предпочитаешь «Гранд-Ориентал». Еще не поздно повернуть назад и сказать Барриджам, что у нас переменились планы.

— Только попробуй!

— Тогда едем в «Саламандру».

Они вернулись к машине, которую оставили у портовых ворот, выехали из Форта и направились на юг, в незнакомый Джудит район широких улиц и старинных голландских домов. Через десять минут они уже были на месте. Внушительное здание с остроконечной крышей и высокими воротами располагалось в глубине улицы, изогнутая дугой подъездная дорога вела к главному входу. Все было очень скромно — ни вывески, ни сверкающих огней. Зато у дверей стоял величественный швейцар в зеленой форме и пышном тюрбане; другой слуга занимался парковкой автомобилей. Поднявшись по широкому крыльцу, они попали в вестибюль с мраморным полом, колоннами и изумительным лепным потолком, а затем очутились в просторном замкнутом внутреннем дворе с широкими террасами для посетителей. В центре находилась танцевальная площадка. Большая часть столиков была уже занята, на каждом горела лампа с красным абажуром, а танцплощадку освещал лишь огромный диск восходящей луны. Оркестр играл южноамериканскую музыку — самбу, румбу или что-то в этом роде. По площадке двигались несколько пар; одни танцевали с почти профессиональным мастерством, другие — не настолько блестяще, но изо всех сил стараясь не сбиться с ритма.

Метрдотель в накрахмаленном пиджаке и белом саронге подошел к ним и поздоровался с капитаном Хэлли. Их провели к столику, усадили, предложили меню. Метрдотель неслышным шагом удалился.

Они встретились взглядами поверх столика.

— Ну, как тебе здесь? — спросил Хьюго.

— Изумительно! Я и не подозревала о существовании этого заведения.

— Оно открылось всего шесть месяцев назад. И количество членов очень ограничено. Мне-то повезло, а сейчас люди уже стоят в очереди.

— Кто хозяин клуба?

— Какой-то португалец.

— Здесь очень романтичная атмосфера!

Хьюго рассмеялся.

— Не из-за этого же я тебя сюда привел.

— А из-за чего?

— Из-за еды.

Официант принес серебряное ведерко со льдом, в котором стояла большая заиндевевшая бутылка зеленого стекла.

— Когда ты успел это заказать? — изумилась Джудит.

— Когда заказывал столик.

— Это ведь не шампанское, а? Это не может быть шампанское!

— Нет, но это лучшее, что я смог достать, — южноафриканское скромное игристое белое вино. На мой взгляд, оно восхитительно.

Бутылку откупорили, вино разлили, ведерко поставили на пол рядом с их столиком. Джудит подняла свой бокал на высокой ножке.

— Твое здоровье, — сказал Хьюго, и она пригубила вино. Пусть это было не французское шампанское, но оно немногим ему уступало. Холодное, шипучее и необыкновенно вкусное.

Хьюго поставил свой бокал и сказал:

— Прежде всего я должен сообщить тебе две вещи.

— Слушаю тебя внимательно.

— Во-первых… это я мог бы, наверно, сказать и раньше… ты сегодня необыкновенно хороша.

Джудит была очень тронута. И немного застеснялась.

— О, Хьюго…

— Только не надо таять. Общеизвестно, что англичанки не умеют выслушивать комплименты. Вот американки — совсем другое дело, они принимают любезности и лесть как должное.

— Ну, ладно, ты очень любезен. Платье — новое.

— Очаровательное.

— А что второе? Ты сказал, что должен сообщить две вещи.

— Это нечто совсем иное.

— Итак…

Он отставил свой бокал и наклонился к ней через столик.

— Я все знаю о твоей семье. Знаю, что тебе только что сообщили, что все они погибли… после Сингапура. Знаю, что ты три с половиной года ждала известий, и все только для того, чтобы услышать, что нет никакой надежды. Я очень сочувствую тебе. И если ты не хочешь, то мы не будем больше касаться этой темы. Просто я хотел, чтобы ты знала: мне об этом известно. И я не хотел, чтобы между нами были какие-нибудь недомолвки… некая запретная тема.

Помолчав, Джудит сказала:

— Да, ты прав. Наверно, я сама должна была сказать тебе. Просто это не так-то легко…

Он ждал, что она продолжит, но она молчала. Тогда он сказал:

— Если ты хочешь поговорить об этом, я не против.

— Нет, что-то не хочется.

— Хорошо.

Новая мысль пришла ей в голову.

— А кто тебе рассказал? — спросила она.

— Адмирал Сомервиль.

— Он рассказал тебе до того, как мы познакомились? Я хочу сказать: ты все это время знал?

— Нет, не знал вплоть до воскресенья, когда я отвез тебя обратно на Галле-роуд с пляжа. Ты вышла минут на десять переодеться, и мы с ним смогли переговорить с глазу на глаз. Тогда-то он мне все и сообщил.

— А ты мне ничего не сказал.

— Не было подходящего момента.

— Хорошо, что ты не знал все с самого начала. А то я подумала бы, что ты просто жалеешь меня.

— Не понимаю.

— Ну, знаешь… «Я беру свою несчастную племянницу на вечеринку. Вы не могли бы за ней поухаживать?» Хьюго рассмеялся:

— Уверяю тебя, из меня плохой утешитель несчастных племянниц. Я их за милю обхожу.

Они помолчали. Потом он сказал:

— Стало быть, с этим все, вопрос исчерпан. И тема закрыта, да?

— Так будет лучше.

— Поговорим о чем-нибудь другом. Когда тебе нужно возвращаться в Тринкомали?

— Еще только через три недели. Мой отпуск заканчивается в понедельник утром, Боб сказал, что постарается подбросить меня до Канди, а оттуда как-нибудь доберусь одна.

— Почему бы тебе не полететь самолетом?

— Потому что это был бы самолет ВВС, а получить место на него непросто.

— Тебе хочется назад?

— Не очень. Теперь, когда война закончилась, всех будут мало-помалу отсылать домой. Вероятно, «Аделаида» — корабль-база для подлодок, на котором я работаю, — вместе с четвертой флотилией будет отправлена в Австралию. Тогда мне придется перейти на другую работу, на берегу. — Она потянулась к своему бокалу, отпила еще один глоток восхитительного вина и поставила бокал на место. — Я от всего этого уже устала, — призналась она. — Хорошо бы прямо сейчас сесть на транспортное судно и поплыть в Англию. Но, боюсь, это невозможно.

— А когда это станет возможно, что ты будешь делать?

— Вернусь домой. — Она уже рассказывала ему о Корнуолле и Дауэр-Хаусе, о Бидди Сомервиль и Филлис — в тот день, когда они сидели на пляже в Маунт-Лавиния и смотрели, как мощные волны с грохотом обрушиваются на песок. — И работать нигде не буду, и вообще не буду делать ничего, что мне не по душе. Отращу волосы до талии, ложиться спать буду, когда захочется, и вставать, когда захочется, буду кутить ночи напролет. Я всю жизнь жила по правилам, по уставу. Сначала школа, потом война и служба. Мне же двадцать четыре года, Хьюго. Самое время немножко гульнуть, как ты считаешь?

— Совершенно согласен. Но ведь война коснулась всех без исключения, и для многих она открыла новые возможности, раздвинула жизненные горизонты, явилась каким-то выходом, освобождением от рутины, от бесперспективной работы.

Джудит подумала о Сириле Эдди, который благодаря войне смог уйти с ненавистной шахты и осуществить свою мечту — стать моряком. Хьюго продолжал:

— Я знаю по меньшей мере двух женщин, получивших хорошее образование и вышедших замуж в двадцать с небольшим лет — потому только, что ничего лучшего они не могли придумать. Но началась война, и они, освободившись от своих «половин», получили возможность соприкоснуться с французами, поляками, норвежцами, сражающимися за независимость своих стран, не говоря уже об американцах, — для них наступила самая яркая пора в жизни.

— Вернутся ли они к своим мужьям?

— Думаю, что да. Более зрелыми и мудрыми женщинами.

— Да уж, — рассмеялась Джудит, — все мы меняемся.

— Иначе жизнь была бы скучна.

Он рассуждал, как человек, умудренный жизнью.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Тридцать четыре.

— У тебя никогда не возникало желания жениться?

— Сто раз. Но только не в войну. Меня никогда особенно не прельщала перспектива быть убитым, а уж умереть с мыслью о том, что оставляешь жену вдовой, а детей — сиротами, — хуже этого представить ничего невозможно.

— Но война уже кончилась.

— Правда. Но я все еще связываю свое будущее с флотом. Если, конечно, меня не спишут за ненадобностью, не уволят в запас или не отправят на какую-нибудь ужасную работу на берегу.

Вернулся метрдотель, чтобы принять их заказ, ко ему пришлось подождать: они еще и не заглядывали в меню. Наконец оба выбрали одно и то же — устрицы и цыпленка; метрдотель заново наполнил их бокалы и беззвучно удалился.

Они помолчали. Потом Джудит вздохнула.

— О чем это ты? — спросил Хьюго.

— Не знаю. Наверно, о том, что надо возвращаться в Тринкомали. Как будто в школу после каникул.

— Не думай об этом.

— Не буду, — с готовностью пообещала она и прибавила: — И с чего это мы углубились в такие серьезные темы?

— Наверно, это моя вина. Давай их немедленно закроем и перейдем к чему-нибудь более легкому.

— Не знаю, с чего и начать.

— Расскажи что-нибудь смешное или загадай загадку.

— Жалко, что у нас нет бумажных колпаков.

— Тогда на нас обратили бы внимание. Если мы станем паясничать у всех на глазах, нас попросят очистить помещение. Только подумай, какой будет скандал. Выставлены из «Саламандры». Мойра Барридж была бы в восторге, то-то ей было бы о чем языком чесать на полгода вперед.

— Она бы сказала: так им и надо — за вранье и недоброжелательность.

— Я думаю, нам следует распланировать эти три недели и не терять ни минуты. Чтобы ты могла вернуться в Тринкомали с огоньком в глазах и массой приятных воспоминаний. Я свожу тебя в Негомбо, покажу старинный португальский форт, очень красивый. И будем купаться в Панадуре, это пляж сразу за «Голубой лагуной». Можно будет еще посетить Ратанапуру. В тамошней гостинице на столиках стоят старые суповые тарелки, полные сапфиров. Я куплю тебе одну штучку. Чем тебе еще нравится заниматься? Как насчет спорта? Мы могли бы поиграть в теннис.

— У меня нет ракетки.

— Одолжим у кого-нибудь.

— Надо подумать. А ты очень хорошо играешь?

— Блестяще. Я — образец мужественной грации, когда перепрыгиваю через сетку, чтобы поздравить победителя.

Снова заиграл оркестр, на этот раз не южноамериканскую музыку, а старую сентиментальную песню, мелодию которой вел тенор-саксофон.


Только любовь я могу тебе дать, крошка.

Кроме любви, с меня нечего взять, крошка…


Хьюго быстро поднялся.

— Идем танцевать.

Они вышли на танцплощадку, и она шагнула к нему в объятия. Танцевал он, как она и предполагала, с непринужденным мастерством, крепко прижимая ее к себе и склонив голову так, что их щеки соприкасались. И ничего не говорил. Да и не нужно было ничего говорить.


Мог бы — тебя разодел я в меха, крошка,

В золото, яхонты и жемчуга, крошка.

День этот вскоре придет, а пока, крошка,

Только любовь я могу тебе дать…


Через его плечо она взглянула на лунный диск, и ей показалось, что на нее упал мимолетный луч счастья.

В половине третьего утра он отвез ее назад на Галле-роуд. Часовой открыл им ворота, машина заехала, описала дугу по подъездной дороге и остановилась перед крыльцом. Они выбрались наружу. Воздух был напоен благоуханием цветов, луна светила так ярко, что тени в саду чернели, словно нарисованные тушью. Перед лестницей Джудит остановилась и повернулась к Хьюго.

— Спасибо за чудесный вечер. Все было превосходно.

— Даже Мойра Барридж?

— По крайней мере, она дала нам повод посмеяться. — Джудит секунду поколебалась, потом проговорила: — Спокойной ночи.

Он положил руки ей на плечи и, наклонившись, поцеловал. Давно никто не целовал ее с такой страстью, и давно она не получала от поцелуя такого удовольствия. Она обняла его и ответила ему с каким-то благодарным пылом.

Вдруг парадная дверь открылась, и их выхватил из темноты желтый треугольник электрического света. От неожиданности они отпрянули друг от друга, хотя ни в малейшей степени не сконфузились, — и увидели Томаса, стоящего на верху лестницы с непроницаемым смуглым лицом, Хьюго извинился за то, что они так долго продержали его на ногах. Томас улыбнулся, сверкнув в лунном свете золотыми зубами.

Джудит снова пожелала Хьюго спокойной ночи, поднялась по ступенькам и зашла в открытую дверь. Томас запер тяжелый засов.

После этого дни так и замелькали (как всегда, когда отдыхаешь в свое полное удовольствие), и каждый следующий, казалось, пролетал быстрее предыдущего; дни незаметно складывались в неделю, потом в другую, третью. Было уже восемнадцатое сентября. Через три дня пора отправляться в долгий обратный путь до Тринкомали. Опять перепечатывать бесконечные рапорты, вовремя возвращаться в казарму. Там уже не будет магазинов и захватывающей городской суеты. Не будет милого дома с его идеальным порядком. Не будет Томаса. И Боба, И Хьюго.

«Мы не должны терять ни минуты», сказал ей Хьюго. И он сдержал слово. Никогда не скучая сам, он и ей не давал скучать. Неизменно наслаждаясь ее обществом и признательный за то, что Джудит уделяет ему время, Хьюго ничего не требовал от нее взамен. Так что ей было легко и покойно под его ненавязчивой опекой.

Они уже настолько сблизились, чувствовали себя вдвоем так свободно, что могли даже обсуждать свои отношения со всей откровенностью, лежа на раскаленном песке безлюдного пляжа в Панадуре и обсыхая на солнце после очередного заплыва.

— Само собой, я нахожу тебя безумно привлекательной, и не подумай, что я не хотел бы заниматься с тобой любовью. Я думаю, это доставило бы нам обоим огромное удовольствие. Просто время неподходящее. Ты еще слишком слаба и уязвима. Как идущему на поправку больному, тебе необходим покой. Время для того, чтобы залечить раны, прийти в себя. Меньше всего тебе сейчас полезно травмирующее физическое вмешательство. Безрассудная связь.

— Она не была бы безрассудной, Хьюго.

— Ну, тогда, скажем, бессмысленной. Дело твое.

Он был прав. Ее пугала одна только мысль о необходимости какого бы то ни было решения. Она хотела просто плыть по течению.

— Но я не девственница, Хьюго, ты не подумай…

— Дорогая моя, я ни секунды в этом не сомневался.

— Я была близка с двумя мужчинами. Обоих я очень любила. И обоих потеряла. С тех пор я бегу от любви. Обе потери были слишком горьки. И слишком много времени потребовалось на то, чтобы оправиться.

— Я сделал бы все возможное, чтобы не причинить тебе боли. Но я не хотел бы копаться в твоих эмоциях. Во всяком случае, не теперь. Я слишком к тебе привязался.

— Если бы я могла остаться в Коломбо… если бы не надо было возвращаться в Тринкомали… если бы у нас было больше времени…

— Сколько «если»! Неужели тогда все было бы иначе?

— Ох, не знаю, Хьюго.

Он поднял ее руку и поцеловал в ладонь.

— Я тоже не знаю. Так что пойдем еще раз окунемся.


Азид повернул машину в открытые ворота, миновал часового и, проехав по изгибу подъездной дороги, остановился у парадного. Он выключил мотор, выпрыгнул из машины и распахнул для Джудит дверцу. От его предупредительности ей всегда становилось немножко не по себе — он обращался с ней, как с царственной особой.

— Спасибо, Азид.

Был вечер, половина шестого. Поднявшись по ступенькам, Джудит вошла в дом, пересекла прохладный холл, прошла через пустую гостиную и очутилась на убранной цветами веранде. Там, как она и предполагала, уже отдыхали после трудового дня Боб Сомервиль и Дэвид Битти. Расположившись в шезлонгах, они в дружелюбном молчании наслаждались минутой покоя. Между их шезлонгами стоял низкий столик с традиционными чайными принадлежностями.

Дэвид Битти был погружен в один из своих ученых фолиантов, а Боб читал лондонскую «Тайме», которую доставляли каждую неделю с авиапочтой. На нем все еще была форма. Белые шорты, рубашка, длинные белые чулки и белые туфли. Покончив с газетой, он отправлялся принять душ, побриться и переодеться. Но сперва чай — ежедневный ритуал, служивший утешительным напоминанием о далекой жене и о простых домашних радостях Англии.

Он поднял глаза и опустил газету.

— А, вот и ты! А я думал-гадал, что с тобой стряслось. Присоединяйся, выпей чаю. Томас приготовил сандвичи с огурцами.

— Боже, как изысканно! Добрый день, Дэвид.

Дзвид Битти пошевелился, заморгал и увидел Джудит. Он отвлекся от книги, сорвал с носа очки и приподнялся, как бы намереваясь выпростать свою долговязую фигуру из шезлонга и встать. Эта пантомима учтивости происходила всякий раз, стоило ей застать его врасплох, и Джудит наловчилась произносить «Нет-нет, не вставайте!» как раз за секунду до того, как его туфли должны были коснуться пола.

— Прощу прощения… зачитался… не слышал. —Дэвид улыбнулся, как бы показывая, что между ними не осталось никаких недоразумений, нацепил очки, откинулся обратно на подушки и снова погрузился в книгу. Он никогда не жаловал праздных разговоров.

Боб налил чаю в чашку тонкого белого фарфора, положил в нее ломтик лимона и передал племяннице.

— Ты играла в теннис, — констатировал он.

— Как ты догадался?

— Моя наблюдательность и аналитические способности плюс твой белый костюм и ракетка.

— Гениально!

— Где ты играла?

— В клубе. С Хьюго и еще с одной парой. Жаркая была схватка.

— Кто выиграл?

— Мы, разумеется.

— Ты сегодня идешь куда-нибудь?

— Нет. Хьюго нужно на какой-то званый вечер в казармах. Дамы не допускаются.

— Значит, будут обильные возлияния, а после ужина — грубые и опасные шалости. В следующий раз, когда ты его увидишь, не исключено, что он будет на костылях… Кстати, пока не забыл — я договорился насчет того, чтобы тебя подбросили до Канди на машине. В субботу утром. За тобой заедут прямо сюда, в восемь часов.

Джудит восприняла это известие со смешанными чувствами. Точно капризный ребенок, она скривила физиономию.

— Не хочу уезжать!

— И я не хочу, чтобы ты уезжала. Буду страшно скучать. Но ничего не попишешь. Служба есть служба. Труба зовет… Кстати, о службе… У меня есть для тебя еще одно сообщение. От командира ЖВС в Коломбо. Она звонила мне днем. Спрашивала, свободна ли ты завтра утром, и если да, то не согласилась бы ты помочь.

— Помочь в чем? — насторожилась Джудит. Она уже достаточно долго прослужила в армии, чтобы опрометчиво браться за что попало, не узнав предварительно все детали. Она взяла со стола и надкусила душистый, хрустящий сандвич.

— Надо потеплее встретить ребят, которые это заслужили.

— Не понимаю.

— У нас делает остановку корабль, направляющийся в Англию. Госпитальное судно «Орион», везет домой первую партию освобожденных военнопленных с железной дороги из Бангкока в Бирму. Они плывут из Рангуна, где находились на реабилитации в местном госпитале. Здесь им разрешено выйти на несколько часов на берег — это будет для них первым шагом на пути возвращения к цивилизации. Готовится торжественный прием. С чаем и булочками, как я подозреваю. Несколько человек из женской вспомогательной службы ВМС выступят в роли «хозяек», они должны занять гостей беседой и сделать так, чтобы те чувствовали себя как дома.

— Что ты ей ответил?

— Что должен все обсудить с тобой. Я ей объяснил, что ты только-только узнала о смерти своего отца в Чанги и, может статься, встреча с настрадавшимися бывшими узниками окажется для тебя непосильным испытанием.

Джудит кивнула. Она уже покончила с сандвичем и рассеянно потянулась за другим.

Военнопленные с бирманской железной дороги.

В конце войны, по мере того как британская армия и медслужба (а следом и Красный Крест) продвигались вперед, были открыты лагеря для тех военнопленных, которых японцы использовали на строительстве железнодорожных путей, и творившиеся там ужасы приобрели широкую известность. Статьи и снимки в газетах вызвали взрыв негодования; аналогичное потрясение западный мир испытал, когда союзные войска освободили узников фашистских концлагерей — Освенцима, Дахау, Равенсбрюка и факты бесчеловечной жестокости нацистов были преданы огласке.

На строительстве железной дороги люди умирали тысячами, работая в пышущих жаром джунглях по восемнадцать часов в сутки. Безжалостные охранники заставляли работать всех без исключения, невзирая на слабость от голода, истощение от непосильного труда, эпидемии малярии и дизентерии, вызванные кошмарными условиями, в которых содержались военнопленные.

И теперь несчастные возвращались домой.

Она вздохнула.

— Я должна пойти туда. Если я этого не сделаю, то до конца жизни не прощу себе. Это было бы чудовищной трусостью.

— Кто знает… быть может, это принесет тебе какое-то облегчение.

— После того что они вытерпели, даже удивительно, как кто-то из них вообще в состоянии сойти на берег…

— Их некоторое время выхаживали в госпитале, как следует кормили. И родных уже известили, что они живы и едут домой.

— Так что я должна делать?

— Облачиться в форму и явиться к девяти часам.

— Куда?

— В часть женской вспомогательной службы на Галле-роуд. Там получишь указания.

— Хорошо.

— Ты у меня молодчина. Выпей еще чаю. Ужинаешь сегодня со мной и с Дэвидом? Я скажу Томасу, что нас будет трое.

На следующее утро, запахнувшись после душа в легкий халат, Джудит села завтракать в одиночестве: Боб и Дэвид Битти уже отбыли на службу. Завтрак ее состоял лишь из грейпфрута и чашки китайского чая — отчего-то у нее не было аппетита. После завтрака она вернулась к себе в комнату. На застеленной свежим бельем постели Томас уже разложил ее чистую форму вместе с ослепительно белыми туфлями и головным убором. Она оделась, и у нее было такое чувство, будто заново повторяется тот день в Тринкомали, когда она, полная щемящих предчувствий, надела чистую форму и поспешила по пыльной дороге на встречу со своим командиром. Так и теперь — снова в бой. Она застегнула пуговицы, завязала шнурки; причесалась и надела шапочку; накрасила губы и подушилась. Потом подумала, не взять ли сумочку, но решила, что не надо. Нет необходимости. К полудню она уже будет дома. Она только достала из кошелька пачку рупий и сунула в карман юбки — на всякий случай.

Когда она вышла в холл, Томас уже ждал ее у открытой двери.

— Хотите, чтобы Азид довез вас? — спросил он.

— Нет, Томас, спасибо, я пройдусь пешком. Тут всего несколько сот ярдов.

— Хорошее дело… то, что вы поддержите дух этих смелых людей. А японцев небо накажет!.. Я бы хотел, чтобы вы сказали бывшим пленникам, что они — храбрые люди.

Смуглое лицо Томаса светилось состраданием, и Джудит до глубины души растрогал его неожиданный порыв.

— Да, Ты совершенно прав. Я им скажу.

Она вышла на улицу, в ослепительный свет и зной, прошла через ворота и зашагала по людной дороге. Вскоре впереди показалось здание, где было расквартировано подразделение женской вспомогательной службы — огромный особняк в два этажа, белый и нарядный, точно свадебный торт, с плоской крышей, увенчанной декоративной балюстрадой. Когда-то здесь жил богатый купец, теперь же дом утратил долю былого великолепия, а окружающий его обширный участок земли с газонами и дорожками застроили жилыми и санитарно-бытовыми корпусами.

Джудит вошла в ворота, молодой часовой поприветствовал ее улыбкой и кивком головы. На посыпанном гравием дворе стоял грузовик, за баранкой сидел матрос, погруженный в чтение старого номера развлекательного журнала «Титбитс». Джудит поднялась по низким ступеньками величественного крыльца и вступила в высокий холл, служивший ныне регистратурой. Здесь стояли письменные столы, стеллажи с ячейками для корреспонденции и уже сгрудилась, ожидая дальнейших распоряжений, кучка девушек из ЖВС. Главная из них была в чине мичмана, рядом стояла старшина — для моральной поддержки. Молодая мичманша пыталась разобраться с именами и количеством присутствующих.

— Всего должно быть четырнадцать человек. А сколько у нас имеется?..

С карандашом в руке она начала пересчитывать присутствующих:

— Один, два…

— Двенадцать, мэм, — доложила старшина, очевидно, куда более толковая, чем ее командир.

— Значит, отсутствуют еще двое.

Тут она заметила Джудит, приставшую к маленькой группе с краю.

— Вы кто?

— Данбар, мэм.

— Откуда?

— Из Тринкомали, корабль «Аделаида». Сейчас в отпуске.

— Данбар… — Мичман пробежала глазами список. — Ага, вот вы. Ставлю галочку. Но одной все еще нет. — Она с беспокойством глянула на свои часы. Возложенная на нее обязанность явно была ей не в радость. — Опаздывает…

— Нет, не опаздываю! — Последний доброволец из списка вбежала в дверь. — Еще только без пяти девять!

Это была маленькая, плотного сложения девушка, загоревшая до кофейного цвета, с веселыми, живыми глазами и вьющимися короткими темными волосами.

— Да? Ну что ж… хорошо. — Ее уверенная манера слегка сбила молодую мичманшу с толку. — М-м,.. Ваша фамилия — Садлоу?

— Так точно. Корабль «Ланка». Меня отпустили на утро.

Наконец было решено, что все в сборе и готовы приступить к выполнению задания. Их проинструктировали относительно того, что они должны делать. Грузовик доставит их в Форт, где высадят бывших узников.

— А почему не на пристани? — спросила одна из девушек.

— Тогда бы нам пришлось организовывать доставку людей в Форт на автобусах. А так они могут дойти пешком до Гордонз-Грин, оттуда рукой подать. Вы их встретите, займете разговором и проводите до места, где поставлены палатки и приготовлено угощение.

— Пиво? — спросила рядовая Садлоу с надеждой.

— Нет, — был бесстрастный ответ. — Чай с булочками, бутербродами и тому подобным. Еще вопросы?

— До каких пор мы должны там оставаться?

— Пока будете чувствовать, что в вас есть необходимость. Не дайте им скучать во время приема. Позаботьтесь о том, чтобы они не чувствовали себя не в своей тарелке.

— Там будем только мы, мэм? — поинтересовалась другая девушка, и в ее голосе прозвучала неуверенность.

— Нет, конечно же, нет. Будут медсестры из госпиталя и служащие из гарнизона. И еще, по-моему, оркестр. А потом, на приеме в палатке, — старшие офицеры всех родов войск, несколько высокопоставленных лиц и священник. Так что вы будете не одни. — Она обвела всех взглядом. — Все понятно? Можете идти.

— И да не оставит нас удача моряков! — закончила за нее рядовая Садлоу, и все рассмеялись, за исключением мичманши, которая сделала вид, что ничего не слышала.

Четырнадцать девушек вышли гуськом в залитый жарким солнцем двор. Матрос-водитель, услышав их голоса, выпрыгнул из кабины и обошел грузовик, чтобы откинуть задний борт кузова и помочь забраться всем, кому требовалась помощь. В кузове они расселись на деревянных лавках вдоль обоих бортов. Когда все оказались в машине, водитель захлопнул и запер откидной задний борт. В следующий миг загудел двигатель, машина тронулась, и, выехала за ворота, они покатили, подпрыгивая и качаясь из стороны в сторону, по Галле-роуд.

Было довольно свежо: парусиновый тент был свернут и кузов — открыт со всех сторон. Джудит и Садлоу залезли в машину последними и сели рядом у самого заднего борта.

— Ну и ну! — вздохнула Садлоу. — Насилу добралась. Пыталась остановить попутку, да не тут-то было, пришлось взять рикшу. Вот почему я чуть не опоздала. — Она посмотрела на Джудит. — Мы ведь не знакомы, верно? Ты из Коломбо?

— Нет, из Тринкомали. Я в отпуске.

— То-то мне твое лицо незнакомо. Как тебя зовут?

— Джудит Данбар.

— А я — Сара Садлоу.

— Приятно познакомиться.

— Не правда ли, эта мичманша была просто жалкая? Беспомощная, как малый ребенок. Я что-то особенного энтузиазма не испытываю. После всего, что этим беднягам пришлось вынести, разве чай с булочками в армейской палатке — это хорошая встреча?

— Я думаю, им сейчас не до веселья.

Позади них в облаке пыли расстилалась обсаженная высокими пальмами Галле-роуд, широкая, заполоненная машинами. Глядя, как она убегает назад, Джудит подумала об отце, о том, как он, живя в Коломбо, ездил этим путем каждый день на работу, в контору компании «Уилсон — Маккинон», и обратно. Она подумала о том, как он умирал в лагере Чанги, в грязи и нечеловеческих условиях, и попыталась припомнить, каким в точности он был из себя, какой у него был голос. Но бесполезно. Слишком много воды утекло. А сейчас как никогда она нуждалась в отцовской поддержке, в том, чтобы ей помогли собраться с духом. «Папа, если ты меня слышишь, — я делаю это ради тебя. Не дай мне оплошать».

Рядом с ней заерзала на жесткой скамье Сара Садлоу.

— Господи, сейчас бы курнуть… — Ее явно одолевала та же тревога, что и Джудит. — Ну и задачку нам задали! Я имею в виду — придумать, что говорить. Легкая светская болтовня вряд ли придется к месту, а я ужасно боюсь гнетущих пауз. — Она задумалась и вдруг нашла блестящий выход: — Слушай, а ведь куда как легче, если нам действовать парами. Если одной больше нечего будет сказать, другая придет на помощь. Что скажешь? Идет?

— Идет, — с готовностью согласилась Джудит, и на душе у нее сразу же полегчало. Сара Садлоу. Более надежной напарницы в трудном деле было бы просто не найти.


Грузовик прогромыхал через мост и выехал на дорогу, бегущую вдоль побережья с восточной стороны Форта. Ярчайшая синева моря уходила к горизонту, ветер с юго-запада гнал нескончаемые вереницы бурунов к берегу, где они с грохотом разбивались о скалы. Машина доехала до мыса с маяком, образующего укрытую от бурь естественную гавань со спокойными водами. Здесь были пирс и слип, а рядом, стоя в идеально ровной шеренге по стойке смирно, выстроился оркестр волынщиков из сикхов[28] при полном параде, в великолепных тюрбанах — впечатляющее зрелище. Тамбурмажор, человек выдающегося роста и телосложения, держал огромный серебряный жезл, а на его могучей груди красовалась повязанная через плечо алая шелковая лента, обильно отделанная бахромой.

— Не знала, что сикхи играют на волынках, — сказала Сара. — Я думала, они играют на ситарах и причудливых флейтах для заклинания змей.

— Смотрятся они, однако, недурно, правда?

— Подожду высказывать свое мнение, пока не услышу, как они играют.

Грузовик остановился, задний борт откинулся, и они стали высаживаться. Остальные участники церемонии были уже на месте: офицеры из гарнизона и штаба ВМС, составлявшие официальный комитет встречи, две кареты «скорой помощи» и несколько медсестер в белых платках и хлопающих на ветру передниках.

На некотором расстоянии от берега располагались Часовая башня, административные постройки, здание, принадлежащее короне, различные банки и учреждения. На обширном лугу Гордонз-Грин (традиционное место проведения разных торжественных мероприятий вроде приемов на свежем воздухе во время визитов коронованных особ) виднелись воздвигнутые солдатами палатки защитного цвета. Они были разукрашены флажками, а на верхушке высокого флагштока, возвышаясь надо всем, гордо реял «Юнион Джек» — государственный флаг Соединенного Королевства.

«Орион» стоял на якоре примерно в миле от берега.

— Не правда ли, он смахивает на довоенный туристический лайнер? — заметила Сара. — Какая ирония в том, что в действительности это госпитальное судно и большинство его пассажиров, видимо, едва держатся на ногах от болезней и истощения! О Боже, они уже плывут!..

Посмотрев на море, Джудит увидела три больших шлюпки; огибая мысок, на котором стоял маяк, они направлялись к пирсу. И каждая из них была битком набита людьми, которых расстояние и слепящее солнце превратили в расплывчатую массу цвета хаки с бледными пятнышками человеческих лиц.

— А их, похоже, целая орава, а? — Сара так нервничала, что болтала, не закрывая рта. — Надо сказать, есть в этом что-то странное. Я хочу сказать, что трудно соотнести все ужасы, о которых мы слышали, с такой праздничной обстановкой — флаги, оркестр и прочее. Надеюсь только, они не…

Тамбурмажор не дал ей закончить, выкрикнув свою первую команду; от неожиданности Сара чуть не подскочила. Его явно хорошо проинструктировали насчет того, когда начинать. Жезл его блеснул на солнце, зарокотали барабаны, и все волынщики единым махом вскинули свои инструменты к плечам. Раздался жуткий, какой-то замогильный звук, от которого прошибал озноб, — музыканты надули кожаные мешки своих волынок. Потом они заиграли. И не какой-нибудь военный марш, а мотив старинной шотландской песни.


Лети, прекрасный челн.

Быстрее птицы лети.

Отрока, рожденного быть королем,

В родную страну неси…


— О Боже… — пролепетала Сара. — Надеюсь, я не зареву.

Шлюпки приблизились, теперь можно было различить лица стоявших плечом к плечу пассажиров. Никаких прекрасных челнов тут не было, и уж подавно — никаких юных королей. Простые, обыкновенные люди, пережившие ад, возвращались в нормальный, привычный мир. Но встречать их на берегу звуками волынки!.. Кого-то явно посетило вдохновение. Само собой, Джудит слышала оркестры волынщиков по радио, видела их в хрониках, которые крутили в кинотеатрах перед началом картины. Но никогда еще ей не доводилось быть частью всего этого — видеть все собственными глазами и слышать, как неистовый поток звуков сливается с ветром и растворяется высоко в небесах. От этой музыки — в сочетании со всеми обстоятельствами события — у нее мурашки побежали по спине, а к глазам, как и у Сары, подступили слезы.

Сдерживая их усилием воли, она сказала, стараясь, чтобы голос звучал как можно естественнее и ровнее:

— Почему они играют шотландские песни?

— Видно, ничего другого не знают. Вообще-то, большинство бывших пленных — из Даремского полка легкой пехоты, но есть как будто и «Гордонские горцы».

Джудит встрепенулась.

— Гордонцы?

— Я так слышала.

— Когда-то я знала одного парня из «Гордонских горцев». Он погиб в Сингапуре.

— Может быть, ты встретишь кого-нибудь из его товарищей.

— Я не знала никого из его друзей.

Первое судно подошло к причалу и стало швартоваться. Пассажиры начали организованно высаживаться на пирс. Сара расправила плечи.

— Пошли, хватит прохлаждаться. Настал наш черед. Приятную улыбочку — и вперед!

Они так боялись — а оказалось, все не так уж трудно. Их ждали не пришельцы с другой планеты, а обыкновенные молодые ребята; стоило Джудит услышать их говор с успокоительно знакомыми акцентами Нортумберленда, Камберленда и Тайнсайда, как от ее опасений не осталось и следа. Мужчины были худые-преху-дые, с непокрытыми головами и болезненно бледными лицами, но опрятно обмундированные (Красным Крестом в Рангуне?) в походную зеленую форму и парусиновые туфли на шнуровке. Ни знаков различия и звания, ни полковых эмблем. По двое и по трое они шли по пирсу — медленно, как будто не зная, куда им деваться дальше, но как только одетые в белое девушки из ЖВС и медсестры смешались с их толпой, всякое смущение растаяло.

— Здравствуйте, я — Джудит. Мы рады вас видеть.

— Я — Сара. Добро пожаловать в Коломбо.

— Мы даже оркестр для вас организовали.

— Так приятно вас видеть.

Вскоре вокруг каждой девушки собралось по горстке мужчин, которые явно были рады, что сейчас им скажут, что делать.

— Мы поведем вас на Гордонз-Грин, к палаткам.

— Отлично.

Одна медсестра, пытаясь привлечь внимание, хлопала в ладоши, точно школьная учительница.

— Если кому-то тяжело, нет никакой необходимости идти пешком, вас подвезут.

Однако группа Джудит, в которой набралось человек двадцать, выразила желание идти пешком.

— Хорошо. Тогда идемте.

Неторопливым шагом они двинулись вверх по отлогому склону, идущему от берега. Оркестр играл уже другую мелодию.


Проплыви море, Чарли, гордый Чарли, храбрый Чарли,

Проплыви море, пожми руку Маклину.

А коли устанешь в пути — мы взбодрим твое сердце…


Парень, который оказался рядом с Джудит, сказал:

— Эта сестра, которая в ладоши хлопала… У нас, когда я ходил в школу, была такая же учительница.

— А откуда вы?

— Из Алнуика.

— Вы бывали в Коломбо?

— Нет. Мы останавливались тут на пути в Сингапур, но на берег не выходили. Офицеры выходили, а нас не выпускали. Видно, боялись, как бы мы не дали деру.

— Ей-богу, это было б к лучшему, — заметил другой подопечный Джудит. На шее у него были рубцы, как будто от ожогов, и он сильно хромал.

— Вам не трудно идти? Может быть, лучше поехать на машине?

— Небольшая прогулка не повредит.

— А вы из каких мест?

— Из-под Уолсингема. У моего отца овцеводческая ферма.

— Вы все из Даремского полка легкой пехоты?

— Так точно.

— А есть на борту «Гордонские горцы»?

— Да, но они в самом хвосте. За нами.

— Не очень вежливо получилось, что встречают вас шотландской музыкой. Им бы играть нортумберлендские народные песни. Специально для вас.

— Какие, например?

— Не знаю. Я ни одной не знаю. Другой мужчина выдвинулся вперед.

— А вы знаете «Когда корабль придет домой…»?

— Нет. Извините, я такая невежественная.

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Джудит.

— Вы служите в Коломбо?

— Нет, я здесь в отпуске.

— Если вы в отпуске, то что вы здесь, с нами, делаете?

— Отлично провожу время.

Впоследствии, в воспоминании, прием в честь возвращения военнопленных на родину всегда представлялся Джудит чем-то вроде праздника в школе или застолья в саду, какие устраивают в Англии. Пахло притоптанной травой, парусиной и разгоряченными человеческими телами. На лужайке оркестр морских пехотинцев играл веселые отрывки из Гилберта и Салливана. В палатках, где смешались одетые в хаки виновники торжества и важные гости, почтившие прием своим присутствием, образовалась толчея и духота. (Роузмаллионский священник, лорд-наместник Корнуолла и полковник Кэри-Льюис выглядели бы здесь вполне к месту.) Далее — угощение. Стоящие вдоль стенок палатки столы ломились от яств. Булочки, бутерброды, пирожные — все это исчезало с молниеносной быстротой, но тут же пополнялось из какого-то неисчерпаемого источника. Из напитков имелись кофе глясе, лимонад и горячий чай. (И опять же — нетрудно было представить, как у кипящего титана хлопочут над чаем миссис Неттлбед и Мэри Милливей, а рядом миссис Мадж возится с молочниками и сахарницами.)

Палатка настолько переполнилась народом, что к столам стало трудно подобраться, и как только Джудит с Сарой благополучно доставили своих подопечных на место, на них возложили обязанности официанток — нагружать подносы полными тарелками, стаканами и чашками и следить за тем, чтобы никто из гостей не остался обделенным.

Разговор уже бурлил вовсю, стало жарко и шумно. Но вот наконец все насытились и стали по двое и по трое выползать на лужайку, чтобы полежать на траве, покурить, послушать оркестр.

Джудит посмотрела на часы — уже половина двенадцатого. Сары Садлоу нигде не было видно, официанты убирали со столов остатки пиршества. Блузка у Джудит прилипла к спине, делать, в сущности, больше было нечего, и она вышла из палатки, пригнувшись под парусиновым навесом и перешагнув через пару канатов-оттяжек. Она обратила лицо к морю, и его овеяло упоительной свежестью.

Она постояла, вдыхая прохладный ветер и созерцая мирную картину. Газоны Гордонз-Грин; оркестр морской пехоты в парадных белых шлемах, теперь играющий мелодии из оперетты Гилберта и Салливана «Крейсер „Пинафор“»; беспорядочно разбросанные группы отдыхающих мужчин. Затем ее внимание привлекла одинокая фигура; этот человек не захотел прилечь на траву, он стоял спиной к ней, по-видимому, поглощенный музыкой. Она обратила на него внимание, потому что он отличался от остальных. Такой же отощавший, исхудалый, как и прочие, зато одетый не в безликое зеленое обмундирование и парусиновые туфли. На нем были стоптанные армейские ботинки, на темноволосой голове — шотландская шапочка с ленточками. Затасканная рубашка защитного цвета с засученными до локтей рукавами. И килт — килт гордонцев. Истрепанный и полинялый, кое-как подшитый неумелой мужской рукой. И все-таки — килт.

Гас.

У Джудит на миг мелькнула мысль, что это Гас, но в следующую секунду она поняла, что это не может быть Гас, потому что Гас мертв. Погиб в Сингапуре, ушел от них навсегда. Но, может статься, этот человек знал Гаса.


…Я окна вымыл и полы подмел,

Дверную ручку пастой честно тер…

Я драил ее до седьмого, поверите ль, пота,

И вот я — начальник всего королевского флота!


Она направилась через лужайку к шотландцу. Он не слышал, как она подошла, и не повернул головы.

— Здравствуйте, — произнесла она. Вздрогнув, он обернулся, и она увидела его лицо.

Темные глаза, густые брови, бледные, как у мертвеца, щеки, сетка тонких морщин, которых прежде не было. Джудит испытала ни с чем не сравнимое ощущение, будто ее сердце перестало биться и время на мгновение остановилось. Он заговорил первый.

— Боже милостивый, Джудит!

Ох, Лавди, ты ошибалась, ты все это время ошибалась!

— Гас!..

— Откуда ты тут взялась?

— Из Коломбо.

Его не убили в Сингапуре, он не погиб, он здесь, со мной. Живой.

— Ты жив… — выдохнула она.

— А ты сомневалась?

— Да. Я думала, что ты погиб. Все эти годы. Когда я увидела тебя, то была уверена, что это не ты, не мог быть ты.

— Значит, я похож на труп?

— Нет, ты выглядишь прекрасно. — И это было правдой, она не кривила душой. — Ботинки, килт, шапка… Как же тебе удалось их сохранить?

— Только килт и шапку. А ботинки я украл.

— О, Гас…

— Не плачь.

Она шагнула к нему, обвила руками его талию и прижалась лицом к старой, выношенной рубашке. Она чувствовала его ребра и слышала биение его сердца. Он тоже обнял ее, и они просто стояли так, вплотную друг к другу, открытые для взглядов и замечаний посторонних. Джудит снова подумала о Лавди, а потом перестала о ней думать. В этот момент важно было только то, что Гас жив.

Через минуту-другую они выпустили друг друга из объятий. Если кто-то и видел, как они выставили напоказ свои личные чувства, то не обратил на это внимания. Она не плакала, и он ее не целовал. А теперь все было кончено, и всплеск эмоций остался позади.

— Я не видела тебя в палатке.

— Я пробыл там совсем недолго.

— Тебе обязательно здесь оставаться?

— Не обязательно. А тебе?

— Тоже. Когда ты должен вернуться на корабль?

— В три.

— Мы могли бы отправиться на Галле-роуд, где я живу. Выпить или поесть. Времени достаточно.

— Я бы предпочел отель «Галле-Фейс». Мне надо там кое с кем встретиться. Но я не могу добраться туда один: у меня нет денег. Только японские, а рупий нет.

— У меня есть деньги. Я тебя отвезу. Я поеду с тобой.

— На чем?

— Мы возьмем такси. На дороге у Часовой башни есть стоянка такси. Мы дойдем туда пешком.

— Ты уверена?

— Конечно.

— У тебя не будет неприятностей?

— Я ведь в отпуске. Вольная птица.

И они потихоньку ушли. Снова никто этого не заметил, а если и заметили, то ничего не сказали. Они прошли через палатку, теперь уже почти пустую, пересекли лужайку и вышли на Куин-стрит, а оттуда добрались по дороге до перекрестка и Часовой башни. Там стояли допотопные такси; таксисты, завидев их, вскочили на ноги и заспорили, кому достанутся пассажиры, но Джудит с Гасом быстренько сели в стоявшую с края машину, разрешив таким образом все разногласия.

— Знаешь, — сказала Джудит, — я только сейчас поняла, как, должно быть, невероятно трудно выступать свидетелем в суде. Скажем, в деле об убийстве. Ты уверенно клянешься на Библии в том, что видел или не видел человека в какой-то важный момент. Теперь-то я знаю: то, что мы на самом деле видим, зависит от того, во что мы верим или что принимаем за правду.

— Так и со мной, ты хочешь сказать?

— Это не был ты, пока я не увидела твое лицо.

— Наша встреча — лучшее, что произошло со мной за все эти годы. Расскажи о себе. Стало быть, ты в отпуске. Ты не здесь служишь?

— Нет, в Тринкомали. Ты ведь не помнишь Боба Сомервиля, моего дядю? По-моему, ты и не видел его никогда. Он — контрадмирал в штате главнокомандующего. Я сейчас живу у него.

— Понятно.

— Его жена Бидди была сестрой моей матери.

— Была? В прошедшем времени?

— Да. Мои родители находились в Сингапуре, примерно в то же время, что и ты…

— Я знаю. Я встречался с ними один раз в Селаринг-Барракс. Это было накануне нападения на Перл-Харбор, когда мы еще устраивали вечеринки. Что с ними стало? Они уехали?

Джудит покачала головой.

— Нет. Отец умер в Чанги.

— Мне очень жаль.

— А мама с младшей сестрой пытались бежать в Австралию, но их корабль потопили в Яванском море. Им не удалось спастись.

— О Боже, сочувствую…

— Поэтому меня и отправили в отпуск. На месяц. И я приехала сюда, к Бобу. В конце недели мне надо возвращаться в Тринкомали.

— Значит, еще каких-то несколько дней — и я бы тебя уже не застал.

— Похоже, что так.

Такси ехало вдоль края Галле-Фейс-Грин. Ватага мальчишек играла в футбол, самозабвенно пиная мяч босыми ногами. Повернув голову, Гас проводил их взглядом.

— Это не идет ни в какое сравнение, но мои родители тоже умерли. Не в лагере, не в открытом море, а тихо-мирно, в своей постели, а может быть, в больнице или какой-нибудь частной лечебнице. — Он снова повернулся лицом к Джудит. — Старые они были… Я был поздним и единственным ребенком. Наверно, они тоже думали, что меня нет в живых.

— Откуда ты узнал о них?

— От одной доброй дамы в рангунском госпитале. Социальной служащей.

— Неужели ты не мог дать о себе знать… хотя бы отцу с матерью?

— Я тайком послал им письмо из Чанги, но сомневаюсь, что оно дошло. А другого случая так и не представилось.

Такси свернуло в передний двор отеля и остановилось в тени широкого полотняного навеса. Они вошли в длинный вестибюль, заставленный рядами цветущих кустов в глиняных кадках и ящиками-витринами с очень красивыми и дорогими драгоценностями — золотыми цепочками и браслетами, брошками и серьгами с сапфирами и алмазами, перстнями с изумрудами и рубинами.

— Гас, ты говорил, что тебе надо с кем-то встретиться.

— Да, правда.

— С кем?

— Увидишь.

За конторкой стоял сингалец портье. Гас спросил у него:

— Куттан еще работает здесь?

— А то как же, сэр. Он заведует рестораном.

— Нельзя ли с ним переговорить? Я долго его не задержу.

— Сообщить ему, кто хочет его видеть?

— Капитан Каллендер, друг полковника Камерона из полка «Гордонские горцы».

— Хорошо, сэр. Может быть, вы подождете на террасе? — Он указал в ее направлении своей тонкой смуглой рукой. — Не желаете ли перекусить? Кофе глясе или что-нибудь из бара?

Гас повернулся к Джудит:

— Что ты хочешь?

— Лимонад, пожалуйста.

— Лимонад для дамы, а мне — пиво.

— Хорошо, сэр.

Они прошли по блестящему мраморному полу вестибюля на террасу. Гас пошел впереди, выбрал столик, расставил плетеные кресла. Идя за ним следом, Джудит поражалась его спокойствию, хладнокровию, уверенной манере держаться, которая была впитана им с молоком матери и потому неискоренима. Он не просто выжил на бирманской железной дороге — он выжил с достоинством. Отрепья шотландской формы на нем не производили комичного и жалкого впечатления, он носил их с гордостью. Но было и другое. Внутренняя сила, притягательная и вместе с тем грозная. Ей стало немного боязно. Рано или поздно придется сказать ему о Лавди. Она невольно вспомнила, что в древности гонцам, приносившим дурные вести, зачастую отрубали голову, и решила ничего не говорить, пока он сам не спросит.

Когда они расположились на террасе, им принесли напитки. В бассейне под надзором бдительных нянек плавали ребятишки. Ветер шумел в верхушках пальм; вдали, за декоративной балюстрадой в конце сада, синело море.

— Все так же, как было, — сказал Гас. — Ничего не изменилось.

— Ты бывал здесь?

— Да, на пути в Сингапур. Я плыл на транспортном судне из Кейптауна, со мной было еще несколько ребят из нашего полка. Мы сошли в Коломбо и через четыре дня сели на другой корабль. Гуляли тогда напропалую. Вечеринки, девушки… Веселые деньки.

— Капитан Каллендер.

Они не слышали, как он подошел. Гас поднялся.

— Куттан.

Он стоял перед ними, широко улыбаясь, на белой форменной куртке краснели шелковые эполеты, указывавшие на его должность метрдотеля; его волосы были тщательно причесаны и напомажены, роскошные колониального фасона усы выглядели безупречно. В левой руке он держал поднос, на котором стояла бутылка виски «Блэк-энд-Уайт».

— Боже, я не мог поверить своим ушам, когда мне сказали, что вы здесь! Живой и невредимый!

— Рад тебя видеть, Куттан.

— И я вас. Господь очень милостив. Вы прибыли на этом корабле из Рангуна?

— Да, мы отплываем сегодня вечером.

— Я буду смотреть, как ваш корабль уйдет в море. В сумерках будут гореть все огни. Очень красиво. Буду смотреть, как вы уплываете домой.

— А я буду думать о тебе, Куттан.

— Это — бутылка «Блэк-энд-Уайт», которую полковник Камерон просил сохранить для него. Она стояла у меня под замком все это время. — Он оглянулся по сторонам. — Разве полковника Камерона нет с вами?

— Он погиб, Куттан.

Темные немигающие глаза старика подернулись печалью.

— Ах, капитан Каллендер, какие плохие новости!

— Я не хотел уехать из Коломбо, не сообщив тебе об зтом.

— Никогда не забуду те дни, когда вы были здесь с полковником Камероном. Прекрасный человек. — Куттан посмотрел на бутылку виски. — Я был так уверен, что когда-нибудь он вернется за ней, как обещал. Он заплатил за это виски в тот, последний вечер. И сказал: «Куттан, прибереги его для меня. Пусть стоит на льду. Мы еще повеселимся на обратном пути, когда будем возвращаться домой». И вот — он не вернулся. — Он взял бутылку и поставил на стол. — Тогда вы берите ее.

— Я не за виски пришел, Куттан. Я пришел повидаться с тобой.

— Я очень благодарен вам. Вы у нас отобедаете?

— Боюсь, что нет. У меня нет времени, чтобы оценить твои восхитительные кушанья, да и, боюсь, аппетита в настоящий момент тоже нет.

— Вы были больны?

— Теперь уже все в порядке. Куттан, ты человек занятой, я не имею права отрывать тебя от твоих обязанностей. — Он протянул ему руку. — Прощай, старина.

Они пожали друг другу руки. А потом Куттан отступил назад и, сложив ладони вместе, почтительно, с большим чувством поклонился по восточному обычаю.

— Да хранит вас Бог, капитан Каллендер.

Когда он ушел, Гас сел на свое место и поглядел на бутылку виски.

— Придется раздобыть какой-нибудь пакет или корзинку. Не понесу же я ее на борт «Ориона» на глазах у всех.

— Мы что-нибудь найдем, — пообещала Джудит. — Привезешь это виски с собой в Шотландию.

— Уголь в Ньюкасл[29].

— Что будет, когда ты вернешься домой?

— Точно не знаю. Доложусь в полковом штабе в Абердине. Пройду, видимо, медицинское обследование. Потом — отпуск,

— Ты был очень болен?

— Не более, чем остальные. Авитаминоз, дизентерия, кожные язвы и нарывы, плеврит, малярия, холера. По приблизительным подсчетам, умерло шестнадцать тысяч британцев. Те, кто сошел сегодня на берег, — это лишь треть от общего числа пассажиров «Ориона»; остальные слишком слабы и были вынуждены остаться.

— Ты не хочешь рассказать? — О чем?

— О Сингапуре, о том, как все началось. Я получила тогда письмо от мамы, последнее письмо… Но оно ничего, в сущности, мне не сказало, у меня осталось только впечатление хаоса и смятения.

— Именно так все и было. Через день после нападения на Перл-Харбор японцы вторглись в Малайю. Гордонцы заняли оборону на побережье, но в начале января нас оттянули в глубь страны, и мы соединились с австралийской бригадой. К февралю мы отошли назад на остров Сингапур. Кампания была обречена на провал, у нас не было поддержки с воздуха, имелось всего лишь около ста пятидесяти самолетов — основные силы ВВС находились в Северной Африке. И потом эти беженцы. Все буквально кишело ими. Нас в качестве арьергарда послали на Дамбу. Мы удерживали позицию в течение трех-четырех дней, причем с одними только винтовками — снаряды кончились тут же. Поговаривали о бегстве на Яву или еще куда-нибудь, но все это были одни разговоры. А потом, через неделю после вторжения на остров, японцы добрались до водохранилищ, снабжающих Сингапур пресной водой. В городе оставалось не меньше миллиона человек, а японцы отключили водопровод. Это был конец. Капитуляция.

— Что было потом?

— Нас заключили в Чанги. Там было довольно сносно, и у охранников присутствовало чувство меры. Я попал в группу, которую отправляли вести восстановительные работы на разрушенных бомбежками улицах. Я освоился и стал настоящим ловкачом в добывании припасов и дополнительных пайков. Даже продал свои часы за сингапурские доллары и заплатил одному охраннику, чтобы он отправил мое письмо родителям. Не знаю, послал ли он его, а если послал, то дошло ли оно до дому. Теперь уж, наверно, никогда не узнаю. Еще он принес мне карандаши и блокнот для рисования, и я все эти три с половиной года ухитрялся пополнять его новыми рисунками. Что-то вроде документального архива. Правда, не для всеобщего пользования.

— Эти рисунки все еще у тебя?

Гac кивнул.

— На корабле. Вместе с моей новой зубной щеткой, новым куском мыла и последним письмом от Ферги Камерона, которое я должен доставить его вдове.

— И что произошло после, Гас?

— Нас продержали в Чанги месяцев шесть, а потом прошел слух, что японцы соорудили для нас прекрасные лагеря в Таиланде. Нас загнали в стальные фургоны для перевозки скота и повезли в Бангкок. Пять суток длилось это путешествие. В каждом фургоне по тридцать человек — о том, чтобы лечь, не было и речи. Нам выдавали по чашке риса и по чашке воды в день. Когда мы доехали до Бирмы, многие были уже серьезно больны, а некоторые умерли. В Бангкоке мы вывалились из скотовозов еле живые, благодаря небо, что пришел конец нашим мукам. Мы не знали, что это только начало.

Бассейн опустел — няни повели своих подопечных на обед. Вода замерла в неподвижности. Гас взял со стола свой стакан и допил остатки пива.

— Все, — сказал он. — Больше ничего не скажу. Точка. — Он взглянул на нее, и по его лицу скользнула тень улыбки. — Спасибо, что выслушала.

— Спасибо, что рассказал.

— Хватит говорить обо мне. Я хочу услышать о тебе.

— Ах, Гас, все это так ничтожно с тем, что перенес ты!..

— Прошу тебя. Когда ты вступила в женскую вспомогательную службу?

— На следующий же день после смерти Эдварда.

— Эдвард… такая трагедия. Я писал Кэри-Льюисам. Тогда, после Сен-Валери, я был в Абердине. Мне очень хотелось приехать навестить их, но так и не получилось, а потом я отплыл в Кейптаун. — Он наморщил лоб, напрягая память. — Ты ведь купила дом миссис Боскавен.

— Да. После ее смерти. Я всегда восхищалась Дауэр-Хаусом. И теперь это — мой дом. Я зазвала к себе Бидди, жену Боба Сомервиля, и Филлис, которая работала у нас раньше, с ее маленькой дочкой Анной. Они втроем и сейчас там живут.

— Туда ты и вернешься?

— Да.

Она ждала. Он спросил:

— А что в Нанчерроу?

— Все по-прежнему. Разве что Неттлбед теперь не дворецкий, а садовник. То есть он, конечно, еще хозяйствует в доме и чистит костюмы полковника, но интересуется только своей фасолью.

— А Диана, полковник?

— Ничуть не переменились.

— Афина?

— Руперт был ранен в Германии и демобилизован по инвалидности. Они живут в Глостершире.

Она ждала.

— А Лавди?

Он внимательно глядел на нее. Она выговорила:

— Лавди вышла замуж, Гас.

— Замуж?! — У него было такое лицо, будто он не верил собственным ушам. — Лавди? Замуж? За кого?

— За Уолтера Маджа.

— За этого парня-конюха?

— За него самого.

— Когда?

— Летом 42-го.

— Но… почему?

— Она думала, что ты погиб. Она была абсолютно в этом убеждена. От тебя не было никаких вестей, ничего. Молчание. И она отчаялась.

— Не понимаю.

— Не знаю, смогу ли я тебе объяснить. Просто после Сен-Валери ее посетило это странное предчувствие, как будто откровение свыше, о том, что ты жив. И ты вернулся. Тебя не убили, и ты не попал в плен. Это заставило ее поверить в то, что между вами существует какая-то необычайно сильная телепатическая связь. После взятия Сингапура она опять прибегла к ней и изо всех сил о тебе думала, ожидая от тебя какого-то знака, ответа. Что ты не погиб, что ты жив. И не услышала ничего.

— Чего же она ждала — чтобы я позвонил по телефону?!

— О, Гас, попытайся понять. Ты же знаешь, какая она. Если уж она заберет что-нибудь себе в голову, ее невозможно переубедить. Она и нас всех заставила поверить… — Джудит поправилась: — По крайней мере, Диану и полковника.

— Но не тебя?..

— Я сама находилась в такой же ситуации. Мои родные были в Сингапуре — и никаких известий. Но я продолжала надеяться, потому что знала: надежда — это все, что у меня осталось. И о тебе я не переставала думать, не переставала надеяться до самого дня ее свадьбы, а после этого надеяться уже не было смысла.

— Она счастлива?

— Прости, что?

— Я спрашиваю: она счастлива?

— Думаю, что да. Правда, я давно с ней не виделась. У нее маленький сынишка, Натаниель. В ноябре ему будет три года. Она живет в коттедже на ферме Лиджи. Ах, Гас, мне так жаль! Я с ужасом ожидала того момента, когда придется сказать тебе обо всем. Но что произошло, то произошло… это жизнь. Нет смысла тебя обманывать.

— Я думал, она будет ждать меня, — проговорил Гас.

— Ты не должен ка нее сердиться.

— Я не сержусь.

Но он как-то сразу осунулся, страшная усталость легла на его лицо. Он поднес руку к лицу, потер ладонью глаза. Джудит подумала о том, как он поедет домой, назад в Шотландию, где его ждет пустота. Где нет больше родителей, нет семьи. И нет Лавди.

— Мы должны не терять связь, Гас, — снова заговорила она. — Что бы там ни было, мы должны. Я дам тебе свой адрес, и ты дай мне свой, чтобы я могла тебе написать. — Вдруг она поняла, что у них нет письменных принадлежностей, и встала. — Сейчас раздобуду бумагу и ручку. И найду что-нибудь, чтобы спрятать твое виски. Подожди, я мигом.

Оставив его, она вошла внутрь отеля, расплатилась в баре и попросила коричневый бумажный пакет для Гаса. После этого прошла в комнату для игры в бридж и стащила там со стола два листка гостиничной почтовой бумаги и карандаш. Вернувшись к Гасу, она заметила, что он не сдвинулся с места. Он так и сидел, не отрывая взгляд от горизонта — размытой линии, разграничивающей два разных оттенка голубого.

— Вот. — Она протянула ему листок и карандаш. — Напиши свой адрес. По которому я смогу тебя найти.

Он написал несколько слов и отдал листок с карандашом обратно. «Ардврей, Банчерри, Абердиншир». Она сложила листок с адресом пополам и сунула его в карман. Теперь был ее черед: «Дауэр-Хаус, Роузмаллион».

— Если я напишу, ты ответишь, Гас? Обещаешь?

— Конечно.

— У нас обоих слишком мало осталось в жизни, так ведь? Поэтому мы должны поддерживать друг друга. Это важно.

Теперь уже он сложил листок с ее адресом и спрятал в нагрудный карман рубашки.

— Да. Важно. Джудит… Наверно, мне уже надо идти. Мне нельзя опаздывать на корабль. А то они уплывут без меня.

— Я с тобой.

— Нет. Лучше я один.

— Мы найдем такси. Вот, возьми…

— Что это.

— Деньги на проезд.

— Считай меня своим должником.

— Нет, не должником. Просто другом.

Он взял свой пакет (который, несмотря на их старания, выглядел как бутылка), и, вернувшись с террасы в вестибюль, они вышли на улицу. Швейцар вызвал такси и открыл перед Гасом дверцу.

— До свидания, Джудит, — произнес он хрипловатым голосом.

— Обещай, что напишешь. Я дам о себе знать, как только вернусь в Англию.

Он кивнул, потом сказал:

— Вот еще что. Ты расскажешь им в Нанчерроу о сегодняшнем дне?

— Конечно, расскажу.

— Скажи, что у меня все хорошо. Что я в полном порядке.

— О, Гас!..

Она приподнялась на цыпочки и расцеловала его в обе щеки. Он сел в такси, дверь захлопнулась, и машина покатила прочь. Джудит улыбалась и махала ему вслед, но как только машина скрылась из виду, храбрая улыбка сползла с ее лица. «Держи связь, — безмолвно заклинала она, — не смей пропасть снова».

— Вам тоже вызвать такси?

Она обернулась к предупредительному швейцару в великолепной униформе бутылочного цвета. Несколько секунд она не могла сообразить, что делать и куда ей нужно ехать. Но в Форт возвращаться не было смысла. Нет, она поедет домой, примет душ и завалится в постель.

— Да, еще одно такси. Спасибо.


Снова она ехала по Галле-роуд, но теперь уже в обратном направлении и с комфортом — не то что в тряском кузове трехтонного грузовика.

«Ты расскажешь им в Нанчерроу о сегодняшнем дне?»

Она задумалась об Уолтере Мадже, Натаниеле и Лавди. Брак, которого никогда не должно было быть; ребенок, которому не следовало появляться на свет. Лавди была ее самой близкой подругой. Ни с кем ей не бывало так легко и весело, но и никто не умел так выводить ее из себя. Она глядела в окно на пыльные тротуары, на прохожих и вереницу пальм, тянущуюся вдоль дороги, и у нее болезненно сжималось сердце при мысли о том, какое унылое возвращение домой ожидает Гаса. Это было до слез несправедливо, разве такое он заслужил? Негодуя, сгорая от обиды за Гаса, она в мыслях обрушила весь свой гнев на Лавди.

«И почему ты всегда такая упрямая, такая настырная! Почему ты не послушала меня тогда, в Лондоне?»

«Я уже ждала ребенка!» — Лавди орет на нее, как на дурочку. Да уж, Лавди в долгу не останется.

«Ты все погубила! Гас жив и возвращается домой, и у него больше никого нет — его старики умерли. Ему бы теперь ехать в Нанчерроу. Чтобы найти там тебя, тебя, которая его ждет. А вместо этого он едет в Шотландию, в свой пустой дом, и у него не осталось ничего — ни семьи, ни любви».

«Что мешает ему приехать в Нанчерроу? Он был другом Эдварда. Мама с папчиком всегда им восхищались. Ничто ему не мешает».

«Как он приедет, если ты вышла за Уолтера? Он ведь так тебя любил, любил до безумия. Все это время, пока он строил эту чертову железную дорогу в Бирме, его грела одна-единственная мысль — что ты его ждешь. Как он приедет? У тебя, должно быть, совсем нет сердца и воображения, если тебе такое может прийти в голову».

«Он должен был дать о себе знать, сообщить, что жив», — теперь Лавди помрачнела.

«Но как? Он же не мог тебе позвонить, в самом-то деле! Ему удалось послать одно-единственное письмо, родителям, и он даже не уверен, что те его получили. Почему ты перестала надеяться? Почему не стала его ждать?»

«Я одного понять не могу: чего это ты так всполошилась… ни с того ни с сего?»

«Я не „всполошилась“. Просто я ощущаю ответственность. Он должен знать, что у него есть друзья. Мы не можем позволить ему исчезнуть снова. Но я сомневаюсь, что он когда-нибудь вернется в Нанчерроу, да и ко мне в Дауэр-Хаус тоже вряд ли приедет, он же знает, как близко друг от друга мы живем — рано или поздно он бы с тобой встретился. Видишь, в какое положение ты меня поставила?»

«У него же были еще друзья, кроме нас».

«Но ты прекрасно знаешь, как он любил Корнуолл! Для него это был словно рай на земле. Корнуолл, живопись и ты. Откуда в тебе столько черствости? У тебя просто дар все портить!»

«С чего ты взяла, что я все испортила? Откуда тебе знать? Ведь мы практически не виделись целых пять лет! Почему ты решила, что я не счастлива с Уолтером?»

«Потому что он был не тот человек, это была ошибка. Тебе следовало дождаться Гаса».

«Да заткнись ты наконец!»

Такси затормозило и свернуло к обочине. Джудит увидела знакомые ворота, часового. Приехали. Она вышла из машины, расплатилась с таксистом и прошла в ворота.

И тогда произошло последнее за этот необыкновенный день необыкновенное событие, заставившее Джудит начисто позабыть о Лавди с Уолтером. Двери дядиного бунгало стояли распахнутыми настежь, и не успела она сделать несколько шагов по подъездной дороге, как появился он сам и, сбежав по широким ступеням, большими шагами направился ей навстречу по аккуратно разровненному гравию.

— Где ты пропадала?! — Он за всю жизнь ни разу не вспылил на нее, но сейчас казался просто вне себя. — Я жду тебя с самого полудня. Почему ты так поздно? Где ты была?

— Я… Я… — Совершенно растерявшись от этого нагоняя, она не могла найти нужных слов для объяснения. — Я встретила одного человека. Мы поехали в «Галле-Фейс». Извини…

— Ничего, ничего. — Значит, Боб не сердится, он просто беспокоился. Он положил руки ей на плечи и крепко держал, как будто она должна была вот-вот упасть в обморок. — Просто слушай. Утром мне позвонили с твоей службы, из Тринкомали… Из Портсмута, с «Экселлента», пришло сообщение… Джесс жива… в Джакарте, на Яве… «Раджа Саравака»… спасательная шлюпка… молодая медсестра-австралийка… в лагере для интернированных…

Джудит смотрела в его грубоватое лицо, в лихорадочно блестевшие глаза, видела, как открывается и закрывается рот, но едва понимала, о чем он говорит.

— …Завтра или послезавтра… на самолете ВВС… из Джакарты в Ратмалану… она прилетит сюда.

Наконец до нее дошло. Он говорит ей, что Джесс жива. Малютка Джесс. Не утонула, не погибла при взрыве. Цела и невредима.

— …Нам сообщат из Красного Креста, когда она должна будет прилететь… поедем вместе и встретим ее на аэродроме…

— Джесс?.. — наконец выговорила Джудит. Даже произнести это имя стоило ей неимоверных усилий.

Внезапно Боб привлек ее к себе и стиснул так крепко, что она испугалась, как бы у нее не треснули ребра.

— Да, Джесс. — Голос у него задрожал, и он даже не попытался это скрыть. — Возвращается к нам!


— Сегодня у вас особенный день.

— Да.

— Полковник сказал: ваша сестра…

— Да.

— Сколько ей?

— Четырнадцать,

Пять часов дня. В четверть пятого Джудит с Бобом уже были на базе ВВС в Ратмалане, они приехали в его служебной машине. Их встретил начальник базы и проводил в столовую, где их угостили чаем. Они сидели там, пока с диспетчерской вышки не сообщили, что самолет из Джакарты ожидается с минуты на минуту.

— Думаешь, ты ее узнаешь?

— Думаю, да.

Выйдя из столовой, они направились по пыльному плацу к диспетчерской вышке. Боб Сомервиль и полковник авиации, оба в форме, шли впереди, разговаривая о делах службы. Сопровождающий полковника капитан авиации, очевидно, состоящий при нем секретарем или адъютантом, пристроился к идущей позади Джудит и пытался занять ее беседой. Он был с густыми усами и в потертой фуражке, чуть сдвинутой набок. Джудит предположила, что среди товарищей по службе он, вероятно, считается мастером ухаживать за дамами. Так или иначе, он явно наслаждался обществом молодой и хорошенькой женщины, к тому же, в красивом платье, так радовавшем глаз после беспросветного хаки, в котором ходили девушки из женской вспомогательной службы ВВС.

— Вы еще долго пробудете в Коломбо?

— Сама не знаю.

С виду Джудит казалась спокойной, но нервы были натянуты до предела. А если самолета не будет? Или Джесс не окажется на борту? Или случится что-нибудь непредвиденное, какая-нибудь помеха? А вдруг авария? И самолет разобьется и все пассажиры погибнут?

— Вы работаете у адмирала?

— Нет, просто живу у него.

— Чудесно.

Он старался изо всех сил, но у нее не было настроения говорить. Перед диспетчерской вышкой они присоединились к Бобу с полковником. Рядом рабочие из наземного обслуживающего персонала в замызганных спецовках возились со своими грузовиками и топливными автоцистернами. По другую сторону взлетно-посадочной полосы стояли ангары и выстроившиеся ровными рядами самолеты — «торнадо» и «харрикейны». На взлетно-посадочной полосе было пусто.

Минуту-другую все молчали. Это был момент напряженного ожидания. Затем капитан нарушил молчание:

— Летят.

У Джудит забилось сердце. Люди из наземной команды засуетились, собираясь уезжать, и стали залезать в грузовики. Прикрыв рукой глаза от солнца, Джудит вглядывалась в небо, но ничего не могла рассмотреть в ослепительном сиянии садящегося солнца. Она напрягала слух, но не слышала ничего. Уж не наделен ли капитан экстрасенсорными способностями, недоумевала она. Может быть, его пышные усы обладают кошачьей чувствительностью, и он способен…

И тут она увидела самолет — висящую в солнечном свете серебристую точку. Она приближалась с юго-запада, и вскоре Джудит уже стала различать гул мотора. Самолет пошел на снижение, взял курс на взлетно-посадочную полосу. Выпустил шасси и коснулся земли. В момент, когда шасси соприкоснулись с землей, раздался оглушительный скрежет, и Джудит инстинктивно вскинула руку, защищая лицо от вихря, поднявшего в воздух тучи удушливой пыли.

Постепенно пыль улеглась, и прошло еще пять минут в томительном ожидании: военно-транспортный самолет «дакота» медленно катил по взлетно-посадочной полосе, пока не поравнялся с диспетчерской вышкой. Пропеллеры замерли. Тяжелая дверца открылась изнутри, и к самолету подкатили трап. Пассажиры стали один за другим выходить на бетонированную площадку. Майор авиации, группа американских летчиков, три элегантно одетых тамила с портфелями, двое солдат, один из них — на костылях…

Наконец, когда Джудит начала уже отчаиваться, появилась худенькая девочка. Она стала неуклюже спускаться по ступенькам. Загорелая, с коротко остриженными выгоревшими волосами, она была похожа на мальчишку в своих шортах и вылинявшей зеленой рубашке. Громоздкие кожаные сандалии выглядели так, словно были размера на два больше ступни; через костлявое плечико перекинут маленький парусиновый рюкзак. Девочка остановилась, пытаясь сориентироваться; видно было, что она растерялась и волнуется. Но вот она храбро пошла по бетонированной площадке за остальными пассажирами, пригибая голову под крылом самолета.

Джесс.

В этот момент, казалось, кроме них двоих, никого не было на всем свете. Джудит двинулась ей навстречу, стараясь отыскать в этом худеньком, маленьком лице хотя бы одну черточку от той пухлощекой четырехлетней девочки, с которой она простилась десять лет тому назад и которая так трогательно тогда плакала. Джесс увидела ее и встала как вкопанная, а Джудит все шла вперед; теперь девочка уже не спускала с нее глаз, и они были такие же синие и ясные, как раньше.

— Джесс…

— Джудит?

Она должна была спросить, должна была увериться.

— Да, Джудит.

— Я боялась, что не узнаю тебя.

— А я знала, что узнаю тебя.

Джудит протянула руки. Джесс какое-то мгновение поколебалась, а потом бросилась в распростертые к ней объятия. Она была настолько высокая, что ее макушка доходила Джудит до подбородка, и у Джудит было такое чувство, будто она держит что-то очень хрупкое — оголодавшую птицу или тоненькую тростинку. Она спрятала лицо в жестких, пахнущих дезинфицирующей жидкостью волосах девочки и почувствовала, как худенькие руки Джесс крепко сомкнулись на ее талии. Они целовали друг друга, только слез на этот раз не было.

Им не мешали, предоставив побыть какое-то время наедине друг с другом, а когда они наконец подошли к трем терпеливо ожидавшим их мужчинам, то были встречены с большой теплотой и тактом. С Джесс непринужденно поздоровались, точно перелет из Джакарты, с которого начиналась ее новая жизнь, был для нее самым обыкновенным, повседневным делом. Боб не пытался даже поцеловать ее, только ласково взъерошил ей волосы. Она мало говорила и не улыбалась. Но это не имело значения.

Полковник проводил их до машины, оставленной в тени под навесом из пальмовых листьев. Боб повернулся к нему.

— Не знаю, как вас благодарить.

— Не стоит благодарности, сэр. Никогда не забуду этот день. Он не спешил уходить, ожидая, пока они усядутся в машину, и когда она тронулась, молодцевато отдал честь и махал им вслед до тех пор, пока машина не выехала за охраняемые часовыми ворота на дорогу и не скрылась из виду.

Боб уселся поудобнее и улыбнулся младшей племяннице.

— Ну вот, Джесс, мы едем домой.

Она сидела между ними на заднем сиденье огромного автомобиля. Джудит не могла оторвать от нее глаз, ей хотелось коснуться ее, пригладить ей волосы. Казалось, с ней все в порядке. На правой ноге у нее виднелись три страшных багровых шрама, каждый размером с полкроны; сквозь тонкую ткань износившейся рубашки проступали ребра. Но это не имело значения. Зубы у нее были слишком большие на фоне маленького личика, встрепанные волосы будто обкорнали кухонным ножом. Но и это не имело значения. Несмотря ни на что, она была прекрасна.

— Ты узнала дядю Боба? — спросила Джудит. Девочка покачала головой:

— Нет.

Боб рассмеялся.

— Разве она могла? Разве ты могла, Джесс? Тебе же было всего четыре года. И мы были вместе так недолго. В Плимуте, в Рождество.

— Я помню Рождество, но тебя не помню. Я помню серебристую елку и человека по имени Хоббс. Он делал мне вкусные тосты.

— Знаешь, Джесс, ты говоришь, как маленькая австралийка. Мне это нравится — напоминает о моих старых приятелях-австралийцах, с которыми я когда-то вместе служил.

— Рут была австралийка.

— Это та девушка, которая о тебе заботилась? — спросила Джудит.

— Да. Она была необыкновенная. Тебе от нее письмо, у меня в рюкзаке. Она вчера написала. Хочешь прочесть сейчас?

— Нет, давай сначала доберемся до дому. Я потом его прочту. Авиабаза Ратмалана уже осталась позади, и они с ветерком катили обратно на север по широкой дороге, ведущей к городу. Джесс с любопытством глазела в окошки.

— Немножко похоже на Сингапур.

— Тебе виднее, я там не была.

— Куда именно мы едем?

— Ко мне домой, — ответил Боб. — Джудит сейчас живет у меня.

— У тебя большой дом?

— Довольно большой.

— И я там буду жить?

— Само собой.

— И у меня будет своя комната?

— Если хочешь.

Джесс ничего не ответила. Джудит сказала:

— У меня в комнате две кровати. Ты можешь спать со мной. Но Джесс не спешила связывать себя преждевременным согласием.

— Посмотрим, — сказала она и попросила: — Можно, я пересяду на твое место, к тому окну?

После этого она уже ничего не говорила; отвернувшись от них, она вся ушла в созерцание проплывающих мимо картин. Сначала они ехали через сельскую местность — мимо маленьких ферм, повозок, запряженных волами, колодцев; потом начались городские дома, придорожные магазинчики, обшарпанные бензоколонки. Наконец они выехали на широкую Галле-роуд, и только когда машина притормозила и свернула в ворота, Джесс заговорила снова.

— У ворот стоит охранник, — встревожилась она.

— Да, часовой, — ответил Боб. — Он здесь не для того, чтобы не выпускать нас обратно, а чтобы избавить от непрошеных гостей.

— Это твой собственный часовой?

— Да, мой личный. А еще у меня есть садовник, повар и дворецкий. Все — в полном моем распоряжении. Садовник к твоему приезду убрал весь дом цветами, повар приготовил для тебя особый лимонный пудинг, а дворецкий Томас ждет-не дождется встречи с тобой… — Машина затормозила и остановилась. — А вот, кстати, и он — уже идет тебя встречать.

О такой встрече можно было только мечтать. Сбежав с крыльца, Томас открыл дверцу машины; его напомаженные волосы блестели, за ухом красовалась роза гибискус. Сияя от восторга, сверкая золотыми зубами, он помог Джесс выбраться из машины и нежно погладил ее по голове своей смуглой ручищей. Взяв ее рюкзак, он обнял девочку за хрупкие плечи и повел в дом. Глядя на них со стороны, можно было подумать, что он — любящий отец, а она — его пропавшая и вновь обретенная дочь.

— …Как прошло путешествие? Ты летела самолетом? Ты проголодалась? Хочешь перекусить? Или попить?

Но Джесс, слегка ошалевшая от такого приема, пролепетала только, что, вообще-то, хочет в уборную. Тогда в дело вмешалась Джудит — она забрала у Томаса рюкзак девочки и повела ее по коридору в спасительное убежище — в свою прохладную спальню.

— Ты зря робеешь перед Томасом.

— Я не робею,

— Он был сам не свой от радости с того самого момента, как нам стало известно о твоем приезде. Ванная здесь…

Джесс встала в проеме открытой двери и молча вытаращила глаза на сияющий мрамор, блестящие краны, глянцевый белоснежный фарфор.

— Это все — твое?

— Теперь и твое тоже.

— В лагере в Асулу было только две уборных, и там дико воняло. Рут чистила их.

— Не очень-то приятное занятие.

Убийственно не те слова, но ничего лучше ей в голову не пришло.

— Да, не очень-то.

— Ну, иди по своим делам.

Джесс последовала ее совету, не потрудившись даже прикрыть за собой дверь. Вскоре Джудит услышала шум отвернутого крана и плеск воды — девочка мыла руки и лицо.

— Я не знаю, каким полотенцем вытереться,

— Любым, без разницы.

Джудит села за туалетный столик и от нечего делать стала расчесывать волосы. Потом вернулась Джесс и пристроилась на краешке одной из двух кроватей. Через зеркало они обменялись взглядами.

— Ну, теперь лучше?

— Да. Я и вправду очень хотела.

— Ну, решила, где будешь спать? Здесь, со мной?

— Да, хорошо.

— Я скажу Томасу.

— Я думала, что ты будешь похожа на маму, а ты совсем не похожа.

— Мне очень жаль.

— Нет, просто ты другая. Ты красивее. Мама никогда не красила губы. Когда я вышла из самолета, я боялась, что ты не пришла меня встречать. Рут сказала, что если тебя не будет, тогда я должна ждать на аэродроме, пока ты не приедешь.

Джудит положила гребень и повернулась к Джесс.

— А знаешь, со мной было то же самое. Я не могла избавиться от мысли, что тебя не окажется в самолете. А потом увидела тебя… и точно камень с души свалился.

— Да. — Джесс зевнула. — Ты живешь тут, с дядей Бобом?

— Нет, я приехала к нему на время. Я работаю в Тринкомали. Это большая военно-морская база на восточном берегу Цейлона.

— В службе реабилитации долго не могли со мной разобраться. Пришлось нам оставаться в лагере, пока они не выяснили, где ты.

— Ума не приложу, как они вообще берутся за такие дела. Все равно что искать иголку в стоге сена. В конце концов мне сообщили, что мамы с папой нет в живых. И тебя тоже. После этого меня отпустили отдохнуть (это называется «отпуск по семейным обстоятельствам»), и Боб пригласил меня к себе.

— Я всегда знала, что мама погибла, — с той самой минуты, как корабль пошел ко дну. А о папе я узнала только сейчас. Им сообщили из Красного Креста в Сингапуре. Он умер в заключении, в Чанги.

— Да, я знаю. До сих пор не могу в это поверить. Я стараюсь просто не думать об этом.

— В Асулу женщины тоже умирали, но у них были подруги.

— Думаю, у папы тоже были друзья.

— Да. — Она посмотрела на Джудит. — Мы будем жить вместе? Ты и я?

— Да. Вместе. Больше никаких разлук.

— Где мы будем жить?

— В Корнуолле, в моем доме.

— Когда мы туда поедем?

— Я не знаю, Джесс. Пока не знаю. Но мы что-нибудь придумаем. Дядя Боб поможет. — Она взглянула на свои часики. — Половина седьмого. В это время мы обычно принимаем душ и переодеваемся, а потом идем на веранду — немного посидеть, поговорить. Затем — ужин. Сегодня ужинаем пораньше — по случаю твоего прибытия. Мы подумали, что ты, наверно, устала и тебе нужно хорошенько отоспаться.

— За столом будем только мы трое — мы с тобой и дядя Боб?

— Нет, с нами еще будет Дэвид Битти. Они с Бобом делят дом на двоих. Милейший человек.

— Мама в Сингапуре всегда одевалась к ужину в особое платье.

— Мы, как правило, тоже переодеваемся, не ради шика, а чтобы нежарко было и удобно.

— У меня нет одежды — только та, что на мне.

— Я одолжу тебе что-нибудь из моей. Тебе должно подойти — ты ростом почти с меня. Шорты и какую-нибудь нарядную рубашку. Еще у меня есть сандалии, красные с золотом, тоже будешь их носить.

Джесс выставила ноги и с отвращением посмотрела на свои сандалии.

— Эти просто ужасны. Ничего другого они не смогли найти. Уже не помню, сколько времени я не носила туфли.

— Завтра мы возьмем у Боба машину и поедем за покупками. Купим тебе полный гардероб. Включая теплые вещи для Англии. Толстый пуловер, плащ, обувь и теплые носки.

— Разве все это можно купить здесь? В Сингапуре никто не носил теплой одежды.

— В горах, где выращивают чай, сыро и холодно, не так, как здесь… Ну, чем ты теперь хочешь заняться? Примешь душ?

— Я бы хотела посмотреть сад.

— Может быть, лучше сначала примешь душ и переоденешься? Ты сразу почувствуешь себя другим человеком. В ванной есть все, что нужно. А потом мы подберем тебе что-нибудь из одежды, и ты сможешь пойти разыскать Боба или обследовать сад, пока не стемнело.

— У меня есть зубная щетка.

Джесс потянулась за своим рюкзаком и, расстегнув ремешки, извлекла из его глубин зубную щетку, кусочек мыла, расческу и еще что-то, завернутое в полинялую тряпицу. Когда она ее осторожно размотала, там оказалась сделанная из бамбука дудочка вроде блок-флейты.

— Что это?

— Это мне подарил один мальчик в лагере. Он ее сам сделал. На ней можно играть любые мелодии. Однажды Рут и одна из голландок устроили настоящий концерт.

Она положила дудку на кровать возле себя и опять полезла в рюкзак.

— А что случилось с Голли?

— Он утонул вместе с кораблем, — бесстрастным тоном сообщила Джесс.

Она достала из рюкзака пачку сложенных пополам листков линованной бумаги, вырванных из блокнота для черновых записей, и протянула ее Джудит.

— Это тебе. От Рут.

Джудит взяла листки.

— Кажется, длиннющее письмо. Я оставлю его на потом. Она положила письмо на туалетный столик и прижала массивным граненым флаконом духов «L'Heure Bleu».

Затем она показала Джесс, как пользоваться душем, и оставила ее одну в ванной. Через какое-то время девочка вышла — в одном только полотенце для лица, запахнутом на талии. Ее мокрые волосы стояли торчком, словно иглы дикобраза, и она была такая худенькая, что можно было пересчитать все ребра. Но ее детские груди уже начали набухать, словно молодые почки, и пахло от нее теперь не дезинфицирующим средством, а пеларгониевым мылом.

Какое-то время ушло на выбор одежды; в конце концов они остановились на белых теннисных шортах и голубой шелковой рубашке. Застегнув ее и закатав рукава выше острых локтей, Джесс взяла свою расческу и привела в порядок мокрые волосы.

— Совсем другое дело. Ну как, хорошо?

— Да. Я уже забыла, что такое шелк. У мамы были шелковые платья… Где дядя Боб?

— Скорее всего, на веранде.

— Пойду разыщу его.

— Давай.

Хорошо было остаться на минутку наедине с собой. Джудит была счастлива, измотана переживаниями, но голову не потеряла. Важно было и дальше сохранить это равновесие и ясность мысли, чтобы заново выстроить взаимоотношения с Джесс — выстроить практически с нуля. Что касается Джесс, то с ее стороны бурный всплеск змоций в момент их встречи в Ратмалане был спровоцирован не столько любовью к старшей сестре, которую она едва помнила, сколько простым облегчением от того, что ее не забыли и не бросили на произвол судьбы. Десять лет разлуки — слишком долгий срок для любви, и слишком много всего произошло за это время с Джесс. Но все наладится, надо только быть терпеливой и деликатной, не навязываться, обращаться с Джесс как с равной. Как со взрослым человеком. Она вернулась. Вернулась, судя по всему, здоровая, уравновешенная, не надломленная. Это исходная точка. Отсюда и предстоит двигаться дальше.

Несколько минут спустя Джудит поднялась, скинула одежду, приняла душ и переоделась в тонкие брюки и блузку с короткими рукавами. Подкрасила губы, взяла флакон «L'Heure Bleu», приложила пробку к ямочке внизу шеи и к вискам. Потом поставила духи на место и взяла в руки желтые листки письма молодой австралийки.


«Джакарта.

14 сентября 1945 г.

Здравствуйте, Джудит.

Меня зовут Рут Малани. Мне двадцать пять лет. Я из Австралии.

В 1941 году я закончила курсы медсестер в Сиднее и отправилась в Сингапур погостить у друзей моих родителей.

Когда японцы вторглись в Малайю, отец телеграфировал мне, чтобы я немедленно возвращалась домой. Мне удалось достать место на «Радже Саравака». Эта старая посудина была донельзя набита беженцами.

В Яванском море нас подорвали торпедой, это случилось на седьмой день пути, часов в пять вечера. За минуту до этого мать Джесс отлучилась, попросив меня присмотреть за девочкой.

Судно затонуло очень быстро. Была отчаянная паника и много крику. Я схватила Джесс и единственный спасательный жилет, и мы прыгнули за борт. Я крепко держала девочку, а затем подошла спасательная шлюпка, и нам удалось влезть в нее. Но мы были последними — шлюпка и так была переполнена, и когда к нам пытались забраться другие, мы вынуждены были их отпихивать или бить веслами.

Слишком мало было шлюпок, спасательных плотов и жилетов. У нас в шлюпке не было ни воды, ни аварийного запаса пищи, только у меня и еще одной женщины оказалось по бутылке воды. Среди нас были китайцы, малайцы и один из матросов-индийцев. Четверо детей и одна пожилая женщина умерли в первую же ночь.

Нас носило по волнам ночь, следующий день и еще одну ночь. Затем, утром, нас заметили с индонезийского рыболовного судна и взяли на буксир. Рыбаки доставили нас на Яву, в свое селение у моря, Я намеревалась отправиться в Джакарту и попытаться сесть на какой-нибудь корабль, идущий в Австралию, но Джесс заболела. Она поранила ногу, и возникло заражение. Она лежала в лихорадке, организм ее был сильно обезвожен.

Остальные ушли, а мы вдвоем остались в селении с рыбаками. Я думала, что Джесс умрет, но она оказалась крепкой девочкой — ей удалось выкарабкаться. К тому времени, как она поправилась и мы могли сняться с места, в небе стали появляться японские самолеты. Наконец мы отправились в Джакарту; нас подвезли на телеге, а последние пятнадцать миль мы прошли пешком. Но японцы уже были в городе. Нас схватили и привезли в лагерь в Бандунге, где было много голландских женщин и детей.

Потом мы сменили еще три лагеря. Последний — в Асулубыл худшим из всех. Это был трудовой лагерь, и всех взрослых женщин заставляли работать на рисовых полях, а также чистить канализацию и отхожие места. Джесс была еще маленькая, поэтому ее на работу не гоняли. Мы никогда не бывали сыты, а иногда по-настоящему голодали. Одно из наказаний заключалось в том, что всех морили голодом по двое суток.

Кормили нас рисом, саговой кашей и похлебкой из овощных очистков. Иногда местные бросали нам через колючую проволоку фрукты, иногда мне удавалось выменять что-нибудь на яйцо и щепотку соли. С нами были еще две медсестры из Австралии. Одна умерла, а другую застрелили.

Джесс ничем серьезным больше не болела, только перенесла кожные язвы и нарывы, от которых остались следы.

Мы пытались организовать что-то вроде школы для детей, но охранники отобрали у нас все книги.

Мы знали, что война близится к концу: несколько храбрых женщин тайком пронесли в лагерь части радиоприемника, собрали его и припрятали.

Потом, в конце августа, нам сообщили, что американцы бомбили Японию и что войска союзников скоро высадятся на Яве. После этого комендант и вся охрана исчезли, но мы остались в лагере — нам некуда было деваться.

Однажды пролетавший над нами американский самолет сбросил на парашютах ящики с консервами и сигаретами. Это был радостный день.

Затем прибыли англичане и мужья наших голландок, тоже отсидевшие в лагерях. По-моему, они были изрядно потрясены, когда увидели, до какого состояния мы дошли.

Информация о том, что Джесс жива, шла к вам так долго по двум причинам.

Во-первых, в Индонезии назревают волнения — индонезийцы недовольны засильем колонистов из Голландии. Это замедлило все дело.

Во-вторых, Джесс была официально записана под моей фамилией, то есть как Джесс Малани, и мы говорили всем, что мы — сестры. Я не хотела, чтобы нас разлучили. Даже голландкам мы не говорили правды. Я боялась, что меня отправят на родину раньше нее и придется оставить ее одну, поэтому я не говорила ничего до тех пор, пока не пришло время покидать лагерь. Тогда я сообщила военным, что в действительности она — Джесс Данбар.

За эти три с половиной года Джесс видела немало ужасов, жестокостей и смертей. Кажется, все это она научилась принимать как неизбежность, со смирением. Дети, видимо, обладают способностью как-то отрешаться от действительности. Она замечательная девочка и очень отважная.

За все время, пока мы были вместе, мы стали очень близки и важны друг для друга. Завтра ее самолет, и она очень убивается из-за предстоящей разлуки. В то же время она понимает, что мы не можем дольше оставаться вместе.

Чтобы немного ее утешить, я сказала, что мы прощаемся не навсегда и что когда-нибудь она должна приехать в Австралию, ко мне в гости. Мы люди довольно простые. Мои отец — строитель-подрядчик, живем мы в маленьком доме в сиднейском пригороде Турра-мурра.

Но я была бы счастлива, если бы вы отпустили ее к нам, когда она чуть подрастет.

Я еду домой сразу после Джесс — как только будет место на корабле или самолете.

Берегите нашу сестренку. С уважением.

Рут Малани»


Джудит прочла письмо дважды, потом еще раз, затем сложила его и спрятала в верхний ящик туалетного столика. «Берегите нашу сестренку». Три с половиной года Рут берегла ее, берегла как могла, несмотря на то что сама находилась в тех же ужасающих условиях. Вот кому принадлежало сердце Джесс, ее любовь и преданность. И они были вынуждены расстаться, чтобы пойти каждая своей дорогой.

За окном уже стемнело. Джудит встала, вышла из спальни и отправилась искать Джесс. Она нашла ее на освещенной лампами веранде. Сидя в одиночестве, девочка листала один из старых массивных фотоальбомов Боба. Когда Джудит вошла, Джесс подняла глаза.

— Иди сюда, взгляни на эти снимки. Мама с папой. Много-много лет назад. Такие молодые.

Джудит пристроилась возле нее на плетеном канапе с подушками и положила руку ей на плечи.

— Где дядя Боб?

— Пошел переодеваться. Он дал мне посмотреть этот альбом. Это когда они еще жили здесь, в Коломбо. А вот ты, в какой-то ужасной панамке. — Она перевернула страницу. — А это кто такие?

— Это наши бабушка и дедушка, мамины родители.

— С виду совсем старики.

— Они и были старики. И ужасные зануды. Я терпеть не могла к ним ездить. Тебе это тоже вряд ли было по душе, хотя ты была еще совсем маленькой, А это — Бидди, жена дяди Боба, мамина сестра. Ты ее полюбишь. Она такая занятная, с ней не соскучишься.

— А это?

— Это — Нед, лет в двенадцать. Их сын, наш двоюродный брат. Он погиб в начале войны, когда потопили его корабль.

Джесс ничего не сказала, просто перевернула страницу.

— Я прочла письмо, — сказала Джудит. — Рут, наверное, чудная.

— Так и есть. И смелая, никогда ничего не боялась.

— Она пишет, что ты тоже не из трусливых. Джесс деланно пожала плечами.

— Она сказала, что в лагерях вы были сестрами.

— Мы притворялись, что мы сестры. Поначалу. А потом это стало как бы правдой.

— Тяжело, наверно, было расставаться с ней.

— Да.

— Она бы хотела, чтобы ты приехала к ней в Австралию, когда будешь чуть постарше.

— Мы с ней говорили об этом.

— Я думаю, это прекрасная мысль.

Девочка вскинула голову и впервые посмотрела Джудит прямо в лицо.

— Правда? Правда можно?

— Ну конечно, разумеется. Скажем, когда тебе исполнится семнадцать. Всего лишь через три года.

— Через три года!

— Тебе надо учиться, Джесс. Когда мы вернемся, ты пойдешь в школу. Тебе многое предстоит наверстать. Но вовсе не обязательно отправлять тебя куда-нибудь далеко от дома. Ты могла бы ездить каждый день в «Святую Урсулу», где училась я.

Но Джесс не интересовали разговоры о школе. Она явно не собиралась бросать австралийскую тему.

— Я думала, ты скажешь, что мы не можем позволить себе эту поездку, что это слишком дорого обойдется. Ведь Австралия так далеко от Англии!

— Мы сможем это осилить, обещаю. И, может быть, когда ты поедешь обратно, ты могла бы взять Рут с собой, привезти ее к нам.

— Ты серьезно? — Да, серьезно.

— О, это моя самая большая мечта! Если бы мне предложили исполнить одно-единственное желание, то я пожелала бы именно этого. Когда мы прощались сегодня утром, хуже всего была мысль о том, что мы никогда больше не увидимся. Можно мне написать ей об этом? Я знаю ее австралийский адрес, я его наизусть выучила на случай, если потеряю листок.

— Думаю, тебе следует написать ей завтра же. Не теряя времени. И тогда у вас обеих будет приятная перспектива, будет, чего ждать. Это важно — чтобы у человека всегда было, чего ждать впереди… А пока нам с тобой надо подумать о делах не столь отдаленного будущего.

— О каких именно? — нахмурилась Джесс.

— По-моему, нам пора возвращаться домой.


Джудит собирала вещи. Она никогда особенно не любила это занятие, а на сей раз дело осложнялось еще тем, что с ней была Джесс и предстояло подготовить четыре места багажа — два для вещей, «нужных в дороге», и два — для «ненужных в дороге».

Для «ненужных в дороге» вещей она приобрела пару больших кожаных чемоданов, перетянутых ремнями на пряжках, — хотелось верить, достаточно крепких, чтобы выдержать суровое обращение портовых грузчиков Коломбо и Ливерпуля и не пострадать в случае падения с большой высоты. Под «нужные в дороге» вещи она отвела свой привезенный из Тринкомали чемодан, а для Джесс купила вместительный кожаный саквояж.

Магазин «Уайтзвей и Лейдло», этот «Хзрродз» Востока, не обманул их ожиданий.

Покупка одежды растянулась почти на целый день; Джудит разошлась вовсю, забыв на время о бережливости. Она знала, что в Англии продажа одежды нормирована строже, чем когда-либо: лишения военного времени все еще терзали измученную, многострадальную страну. Не говоря уже о том, что на улаживание формальностей уйдет, вероятно, какое-то время, и пока соответствующая информация не поступит по различным бюрократическим каналам куда следует, они не получат талонов на одежду, продукты питания, горючее.

Поэтому для Джесс был приобретен полный гардероб: нижнее белье, рубашки, свитера, юбки, шерстяные чулки, пижама, четыре пары туфель, толстый халат и теплое, непромокаемое пальто. Все это было сложено на кровати Джесс в виде аккуратных узлов, которым предстояло отправиться в трюм корабля. Судно, как им сказали, до отказа забито возвращающимися военнослужащими, и каждый клочок свободного места будет на вес золота. Так что в дорогу Джудит отложила только самое необходимое: хлопчатобумажные рубашки, джемпера, шерстяную кофту, тонкую ночную рубашку, легкие матерчатые туфли. А на тот день, когда они сойдут на берег, — брюки и куртку из мягкой рыжевато-коричневой замши.

Сейчас, в четыре часа, пекло невыносимо, и с трудом умещалась в голове мысль о том, что через три недели они будут рады натянуть на себя все эти тяжелые, толстые, колючие вещи. Простая попытка взять в руки шерстяной свитер была мучительна — это было все равно что вязать в палящий зной. Джудит чувствовала, как по затылку стекают капли пота, влажные волосы липли ко лбу.

— Мисс Джудит, — послышался за спиной мягкий голос Томаса. Она выпрямилась и обернулась, отведя волосы с лица. Смущенный тем, что пришлось оторвать ее от дела, Томас робко стоял в проеме двери, которую она оставила открытой для того, чтобы создать сквознячок.

— Что, Томас?

— Гость. Ждет вас. На веранде.

— Кто?

— Капитан Хэлли.

Джудит ахнула, непроизвольно поднеся ладонь ко рту. Она чувствовала себя виноватой перед Хыого: вот уже целую неделю, со дня возвращения Джесс, она его не видела, не звонила ему и — если уж говорить начистоту — почти не вспоминала о нем. А в последние несколько дней было столько дел, столько приготовлений, что так и не представилось подходящего момента для того, чтобы подойти к телефону и набрать его номер. Дни летели, сознание вины не давало Джудит покоя, и этим утром она написала себе строгое напоминание: «Позвонить Хьюго!» — и сунула его за раму зеркала в спальне. И вот он пришел сам. Он опередил ее, и ей было неловко и стыдно за свое бестактное поведение.

— Я буду через минуту, Томас. Скажи ему.

— Я принесу вам чай.

— Зто было бы чудесно.

Томас поклонился и бесшумно вышел. Джудит, захваченная врасплох, бросила свои сборы, ополоснула потные руки и лицо и попыталась придать более или менее сносный вид слипшимся волосам. Ее легкое с короткими рукавами платье было не первой свежести и не идеальной чистоты, но приходилось довольствоваться тем, что есть. Она сунула босые ноги в сандалии и пошла с повинной к Хьюго.

Он стоял, прислонившись плечом к столбу веранды, спиной к ней, и глядел в сад. Хьюго был в форме, только фуражку бросил на сиденье стула.

— Хьюго!

Он обернулся.

— Джудит.

В его лице она, к счастью, не прочла ни укора, ни раздражения. Как всегда, он просто был рад ее видеть.

— Ах, Хьюго, я сгораю от стыда!

— С чего вдруг?

— Мне давным-давно следовало тебе позвонить и ввести в курс всего происходящего. Но столько дел нужно было переделать, и у меня руки не доходили. Я ужасно перед тобой виновата!

— Перестань себя корить.

— И я в таком неопрятном виде… но все чистое уже уложено.

— Ты выглядишь прекрасно. И, определенно, чище меня. Я весь день пробыл в Катакарунде. И вот решил забежать на обратном пути в Форт.

— И очень хорошо сделал. Потому что завтра мы уезжаем.

— Уже?

— Я прикрепила на туалетный столик бумажку, чтобы не забыть позвонить тебе.

— Возможно, мне самому надо было с тобой связаться. Но, зная ситуацию, я подумал, что лучше не беспокоить тебя.

— Я бы ни за что на свете не уехала, не попрощавшись. Он поднял обе руки, как бы уступая ей, и сказал:

— Не будем больше об этом. Ты забегалась, я тоже устал. Давай присядем и просто расслабимся.

Пожалуй, это было лучшее предложение из всех, услышанных ею за день. Со вздохом облегчения она опустилась в шезлонг Боба, откинулась на подушки, поставила ноги на подставку. Хьюго придвинул табурет и сел напротив, наклонившись вперед и положив локти на голые загорелые колени.

— Итак, начнем с начала. Завтра ты уезжаешь.

— Весь день я пытаюсь заниматься сборами.

— А как же служба? Твоя работа?

— Сейчас я в отпуске, а когда вернусь домой, получу увольнение со службы по семейным обстоятельствам. Все улажено. Командующая ВВС в Коломбо обо всем позаботилась.

— Как вы будете добираться?

— На транспортном судне. Бобу в последний момент удалось забронировать для нас пару коек.

— Ты говоришь о «Тихоокеанской королеве»?

— Да. Как ни странно, это тот самый старый лайнер, на котором я приплыла сюда. Только на этот раз давка будет неимоверная. С Цейлона возвращается домой много семей, и еще будет контингент ВВС из Индии. Но это неважно. Важно только то, что мы попали на корабль и возвращаемся домой. — Она улыбнулась, опять чувствуя за собой вину. — Стыдно в этом признаться, но все становится легче, когда твой дядя — контр-адмирал. Боб не просто нажал на все пружины — он по ним чуть ли не кулаками молотил. Висел на телефоне, пустил в ход все связи. Это он все устроил.

— А Тринкомали?

— Туда я уже не вернусь.

— А твои вещи, которые там остались?

— Все ценное я взяла с собой в Коломбо, остались только несколько книг, кое-какая заношенная одежда и моя зимняя форма. Мне все равно, что со всем этим станется. К тому же, на прошлой неделе мы с Джесс целый день провели в «Уайтэвей и Лейдло» и скупили полмагазина. Запаслись на все случаи жизни.

Он улыбнулся.

— Мне нравится, как ты это сказала.

— Сказала что?

— Мы с Джесс. Звучит так, как будто вы никогда не расставались.

— Разве это не чудо, Хьюго? Такое бывает только во сне. Со стороны может показаться, будто мы никогда не разлучались, но я до сих пор просыпаюсь по ночам и спрашиваю себя: не приснилось ли мне все это? И только когда включу свет и увижу ее, спящую на другой кровати, — убеждаюсь, что все это реальность.

— Как она?

— Чудесная девочка. Удивительно стойкая. Потом, в будущем, могут возникнуть проблемы — физические или психологические. Но пока создается впечатление, что из всех испытаний она вышла победителем.

— Где она сейчас?

— Боб повез ее в зоопарк. Она хотела посмотреть на аллигаторов.

— Жаль, что я не застал ее.

— Они должны скоро вернуться. Посиди до их прихода.

— Не могу. Я приглашен на коктейль к главнокомандующему. Если опоздаю, попаду под трибунал.

Их беседа была прервана появлением Томаса, который принес на подносе чай. Хьюго наклонился вперед и пододвинул столик, Томас с обычной своей церемонностью поставил поднос, поклонился и удалился.

Когда он ушел, она сказала:

— Я знаю, Боб рассказал тебе обо всем — о Джесс, о лагере на Яве… А рассказывал ли он о Гасе Каллендере?

— Кто это?.. Хочешь, чтобы я побыл хозяюшкой и разлил чай?

— Да, будь добр. Вижу, что он ничего не говорил. Необыкновенный случай. Это произошло утром того же дня, когда мы узнали, что Джесс жива. Ты знаешь об этом госпитальном судне, об «Орионе», с освобожденными военнопленными из Бирмы?

— Да. Оно останавливалось у нас на день, отплыло тем же вечером.

— Так вот, меня в числе прочих командировали встретить сошедших на берег… — Он подал ей чашку, и вокруг распространился свежий аромат китайского чая с лимоном, но чай был еще слишком горячий, и она поставила чашку с блюдцем себе на колени. — …И там был этот человек, капитан полка «Гордонские горцы»…

Она рассказала ему о поразительной встрече с Гасом. О том, что считала Гаса погибшим и вдруг увидела его живым; о том, как поехала с ним в «Галле-Фейс»; о трогательной сцене со стариком метрдотелем; о бутылке виски «Блэк-энд-Уайт», Рассказала, какой Гас был из себя, как он был одет и как она посадила его в такси и они простились.

— А потом я вернулась сюда и даже в дом войти не успела, как появляется Боб и говорит мне, что Джесс жива. А ведь я не чаяла уже никогда увидеть ни ее, ни Гаса! И все — в один день! Ну, не удивительное ли совпадение, Хьюго?

— Поразительное, — согласился Хьюго, его и вправду впечатлил рассказ Джудит.

— Только вот за Гаса я беспокоюсь. Его старики родители умерли, пока он был в плену и строил эту железную дорогу; в Рангуне ему сообщили об их смерти, Больше родных у него не осталось. Ни братьев, ни сестер. Чувствую, невеселое у него будет возвращение.

— Где он живет?

— Где-то в Абердиншире. Я не слишком хорошо его знала. Он был другом моих корнуолльских друзей, гостил у них летом перед войной. Тогда-то я с ним и познакомилась, и с тех пор мы больше не встречались. До того самого дня, когда я увидела его на Гopдонз-Грин.

— У него есть свой угол?

— Да. Я думаю, это какое-то большое имение. Проблем с деньгами, во всяком случае, не замечалось. Он учился тогда в Кембридже, а до того — в Рагби. И разъезжал в очень элегантной и мощной «лагонде».

— Ну, тогда, я думаю, можно за него не волноваться.

— Но люди, Хьюго, это ведь тоже важно! Родственники, друзья…

— Если он служил в шотландском полку, у него не будет недостатка в друзьях.

— Надеюсь, что так, Хьюго, очень надеюсь.

Чай остыл. Джудит взяла чашку и отпила немного; по телу разлились тепло и в то же время бодрость. Все еще думая о Гace, она сказала:

— Но я не должна терять его из виду.

— А тебя кто ждет дома?

— Развеселая женская компания, — засмеялась она.

— А Джесс?

— Рано или поздно она пойдет в школу. Пожалуй, попозже. Она заслужила небольшие каникулы — немножко времени, чтобы привыкнуть к новому месту, осмотреться, отдохнуть.

— Значит, ты возвращаешься в круг друзей и родных.

— Да.

— И нет никакого пылкого обожателя, который ждет-не дождется твоего возвращения, чтобы надеть на твой пальчик обручальное кольцо?

Иногда трудно было понять, шутит Хьюго или говорит серьезно. Она посмотрела ему прямо в лицо и поняла, что он не шутит.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что, если таковой мужчина имеется, я бы сказал, что ему крупно повезло.

Она взяла свою чашку и наклонилась, чтобы поставить ее на столик.

— Хьюго, я бы очень не хотела, чтоб ты думал, будто я просто тебя использовала.

— У меня никогда не возникло бы подобной мысли. Просто я оказался рядом, когда у тебя была тяжелая полоса. Я только жалею, что у нас было так мало времени.

— Мы уже говорили об этом раньше. Вряд ли от этого что-нибудь изменилось бы.

— Да. Наверно, ты права.

— И тем не менее, все было прекрасно. Наша встреча и все, что мы делали вместе. Война кончилась, и, оказывается, ей не удалось уничтожить все те простые маленькие радости, тривиальные мелочи, которыми люди занимались раньше. «Только любовь я могу тебе дать, крошка», танцы при луне, покупка нового платья, хихиканье над ужасной Мойрой Барридж, Все такое незначительное и вместе с тем крайне важное. Я так тебе благодарна. Кто еще мог бы вернуть, воскресить все это для меня, если бы не ты.

Он потянулся к ней и взял ее руку в свои ладони.

— Увидимся ли мы еще? Когда я вернусь в Англию? Вообще когда-нибудь?

— Конечно. Тебе непременно надо приехать ко мне в Корнуолл. У меня сказочный дом почти у самого моря. Ты мог бы приехать во время летнего отпуска. Один или с какой-нибудь очаровательной приятельницей. Со временем привез бы с собой жену и детей, и мы всей компанией ходили бы строить песочные замки.

— Мне это нравится.

— Что нравится?

— Твоя прямота.

— Я не хочу цепляться за тебя, Хьюго, никогда не хотела. Но и терять тебя не хочу.

— Как мне тебя найти?

— По телефонному справочнику. Данбар, Дауэр-Хаус, Роузмаллион.

— Если я позвоню, ты не скажешь: «А вы, собственно, кто такой?»

— Не думаю, что я когда-нибудь так скажу.

Он пробыл еще какое-то время, и они говорили о разных пустяках; потом он взглянул на часы и сказал, что ему пора.

— Мне еще нужно сделать несколько звонков, написать письмо и явиться на прием к главнокомандующему бодрым как огурчик и за пять минут до назначенного часа.

— На сколько тебе назначено?

— На шесть-тридцать. Коктейли. Торжественный случай. Будут лорд и леди Маунтбаттен.

— Мойра Барридж там будет?

— Боже упаси!

— Что ж, при случае кланяйся ей от меня.

— А ты не боишься, что я дам ей твой корнуолльский адрес и скажу, что ты с нетерпением ждешь ее в гости?

— Тогда можешь считать себя покойником!

Она проводила его до дверей и спустилась по ступенькам к его машине. Он повернулся к ней.

— Пока.

— Пока, Хьюго.

Они поцеловались. В обе щеки.

— Все было здорово.

— Да. Здорово. Спасибо тебе.

— Я очень рад за тебя, рад, что все так хорошо обернулось.

— Еще не обернулось. Это только начало.


«"Тихоокеанская королева",

Средиземное море.

Пятница, 12 октября 1945 г.

Дорогой Гас!

Я сижу на верхней палубе в окружении ревущих детей, отчаявшихся матерей и целой армии одуревших от скуки авиаторов. Здесь дует, и не на что присесть, так что все сидят на корточках где придется и с каждым днем все больше зарастают грязью — душевых не хватает!

Сейчас расскажу все по порядку. Лучше всего начать с того момента, когда мы с тобой простились около «Галле-Фейс». Я поехала домой, к Бобу (мой дядя, контр-адмирал Сомервиль), и там меня ждала сногсшибательная новость: нашлась моя младшая сестра Джесс — на Яве, в лагере для интернированных. Сначала ты, потом она! День чудес. Как выразился Боб (с мыслью об охоте на фазанов) — выстрел из обоих стволов.

Джесс уже четырнадцать. Она прилетела в Коломбо из Джакарты на американской «дакоте», и мы с Бобом встретили ее на аэродроме в Ратмалане. Она худенькая, загоревшая до черноты, а ростом скоро догонит меня. Она здорова.

Неделя сумасшедших хлопот и сборов — и вот мы вдвоем плывем домой. Меня увольняют со службы по семейным обстоятельствам, и мы возвращаемся в Дауэр-Хаус

Я много думала о тебе… возможно, ты уже у себя в Шотландии. Я пошлю это письмо по адресу, который ты мне дал, когда мы доберемся до Гибралтара.

Какое счастье, какое чудо, что я тебя встретила, обрела снова! Ужасно жаль только, что пришлось сказать тебе о Лавди. Я прекрасно понимаю, что из-за нее ты, вероятно, не захочешь какое-то время приезжать в Корнуолл. Но, может быть, когда устроишься у себя в Ардврее и наладишь свою жизнь, твои чувства переменятся. Если это произойдет, то — сам знаешьтебя ждет самый радушный прием на свете. Не только у меня, но и в Нанчерроу, В любое время. Только приезжай! И не забудь свой альбом.

Как твои дела? Какие у тебя планы? Пожалуйста, напиши.

С любовью,

Джудит»


«Дауэр-Хаус, Роузмаллион.

Воскресенье, 21 октября.

Боб, любимый!

Они приехали. Целые и невредимые, Я наняла огромное такси и поехала в пятнииу в Пензанс встречать их. Пришел поезд, и они с грудой багажа вылезли на перрон. Не припомню, когда еще я была в таком волнении.

Обе выглядят неплохо, только устали с дороги. В Джесс не осталось и следа от той капризной малышки, которая приезжала к нам на Рождество в Кейхам-Тсррас, Только синие глаза такие же яркие, как были. Она много говорила о тебе и о тех днях, которые провела с тобой в Коломбо.

Трогательней всего была ее встреча с Филлис. Когда такси подъехало к Дауэр-Хаусу, Филлис, Анна и Мораг вышли нас встречать. Никто ничего не сказал Джесс, но стоило ей увидеть Филлис, как она выпрыгнула из машины, не дождавшись даже, пока та остановится, и бросилась к ней на шею. По-моему, Анна немножко ревнует, но Джесс очень мила с ней. Она говорит, что в лагерях часто помогала ходить за маленькими.

Джудит дала мне прочесть письмо той доброй девушки из Австралии, которая заботилась о Джесс, когда они были в заключении. Через какой ад они прошли вдвоем! Я уверена, что рано или поздно Джесс начнет рассказывать обо всем. Ну меня нет ни малейшего сомнения, что первым человеком, которому она доверится, будет Филлис.

Утром я была в иеркви и поблагодарила Всевышнего.

Сегодня у нас холодный октябрьский день, льет дождь и дует резкий ветер, листва уже облетела с деревьев. Джудит и Джесс пошли в Нанчерроу на чаепитие, там будут и Лавди с Натом. Они вышли с час назад — в плащах и резиновых сапогах. При первом же удобном случае надо будет купить Джесс велосипед. Поистине это предмет первой необходимости: горючего получаем по капле, а машина Джудит все еще стоит в гараже на подпорках, и от нее никакого проку, пока Джудит не получит свои талоны.

В доме у нас небольшая давка, но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Джесс заняла комнату, где была Анна, а Анна перебралась в комнату к матери. Но мне, я думаю, пора наконец вылететь из этого гнездышка и начать устраивать новое — для нас с тобой. На прошлой неделе я ездила смотреть чудный дом в Портскато: три спальни и две ванные, и не в деревне, а поодаль, на холме, с видом на море. До деревенского магазина — всего полмили, а до Сент-Моза — мили две (там ты мог бы держать свою лодку). Дом в хорошем состоянии, мы могли бы въехать хоть завтра, так что я, наверно, его куплю. На днях я говорила по телефону с Хестер Лэнг, она обещала временно пожить у меня и помочь с переездом. Я хочу, чтобы все было готово к тому времени, когда ты вернешься домой и мы снова будем вместе.

Что касается Филлис, есть отличные новости. Сирил решил остаться во флоте кадровым военнослужащим. Надо сказать, он весьма преуспел, произведен в старшины, блестяще показал себя на войне и награжден медалью «За выдающиеся заслуги». Для меня очень важно, чтобы Филлис была хорошо устроена. Мы столько лет прожили бок о бок, так сдружились, что я ощущаю за нее какую-то ответственность. Они должны обзавестись собственным домом, чтобы Сирилу было куда приезжать во время отпусков. Может быть, какой-нибудь домик в Пензансе. Вопрос в том, какую сумму Сирил смог отложить от своего жалованья. Если дом будет для них дороговат, не могли бы мы сделать посильный вклад? Джудит, я уверена, тоже поможет, но ей теперь надо думать о Джесс, о ее образовании и т.д. Я поговорю с ней, когда все треволнения последних дней немного улягутся.

Такие вот дела. Если я не закончу сейчас, то не успею отнести письмо до отправки почты. Сейчас потопаю вниз по склону, чтобы опустить это письмо в почтовый ящик. Возьму с собой Мораг, пусть разомнет лапы. Она стареет. Но все еще резво вскакивает, как только услышит слово «гулять».

Боб, любимый, какие мы счастливые! Я жду-не дождусь твоего возвращения. Не задерживайся.

Твоя Бидди».


— Я уже забыла, какая длинная эта дорога. — Кажется, мы никогда не придем.

— Это потому, что мы идем пешком. А на велосипеде — совсем незаметно.

Подъездная аллея Нанчерроу казалась слегка запущенной — рытвины, лужи, цветочный бордюр с обеих сторон наползает на дорогу. Гортензии давно уже отцвели, их головки высохли и почернели, а принесенный с моря дождь, ливший с перерывами весь день, прибил их к земле. Голые ветви трепетали на ветру, сквозь них просвечивало бледное небо, по которому неслись серые дождевые облака.

— В первый мой приезд сюда извилистая аллея показалась мне бесконечной, я уже думала, что в конце концов передо мной предстанет не дом, а старинный замок с привидениями. Но, конечно, не было никакого замка. Дом совсем новый, сама увидишь. А потом, когда я читала «Ребекку»[30], я вспомнила Нанчерроу и тот день, когда я впервые его увидела.

— Я не читала этой книги.

— Ничего удивительного. Какое удовольствие тебя ждет! Море удовольствий. Я буду кормить тебя книгами, как изысканными блюдами.

— Когда я была маленькая, помню, была у меня одна книжка. Мне подарили ее на Рождество. Огромная, красочная, с картинками и сказками. Интересно, что с ней стало,

— Я думаю, ее положили на хранение вместе с остальными нашими пожитками. Там целые коробки маминых вещей: безделушки, фарфоровая посуда… Надо будет забрать все это назад.

Деревья стали редеть, идти осталось совсем чуть-чуть. Последний изгиб аллеи — и перед ними встал дом. Моря не было видно — оно как будто скрывалось за серой завесой. Они остановились на минутку, чтобы поглядеть на дом. С их плащей стекали капли, ветер трепал концы шарфов.

— Какой большой!.. — проговорила наконец Джесс.

— Им был необходим большой дом — трое детей, много прислуги, и постоянно приезжали погостить друзья. У меня была своя собственная комната, «розовая». После чая я тебе покажу. Давай скорее, сейчас опять польет.

Они побежали по гравию и едва шмыгнули в спасительную парадную дверь, как снова хлынул дождь. В передней они сняли плащи и сапоги. Потом Джудит открыла внутреннюю дверь, и в одних носках они вошли в холл.

Все так же. Никаких перемен. Тот же запах. Разве что холодновато, несмотря на тлеющие в гигантском очаге поленья. Посередине круглого стола — яркий как пламя букет из хризантем и опавших листьев, тут же — собачьи поводки, книга посетителей, приготовленная для почтальона маленькая стопка писем. Ни звука. Только тикают старинные часы.

— Где все? — благоговейно прошептала Джесс.

— Не знаю. Пойдем посмотрим. Сперва наверху. Поднимаясь по лестнице, они услышали приглушенные звуки радио, плывущие по коридору из детской. Дверь детской была приоткрыта. Джудит тихонько толкнула ее и увидела Мэри с утюгом в руке, корпевшую над стопкой белья. Джудит окликнула ее.

— Джудит! — ахнула Мэри. Утюг со стуком опустился на доску, и Мэри раскинула свои крепкие руки для объятий. — Поверить не могу, что ты вернулась! Что ты снова с нами! Сколько лет, сколько зим! А это Джесс? Привет, Джесс. Ой, вы совсем промокли. Пешком шли?

— Да, от самого дома. У нас только один велосипед. Где Лавди?

— Скоро будет, идет с Натом из Лиджи. Ей надо было помочь Уолтеру загнать в стойло телят.

— Как Нат?

— Не ребенок, а наказанье Господне.

У Мэри чуть прибавилось седины в волосах и морщин на лице, и она похудела. Но все это ей как-то шло. Синяя кофта была кое-где заштопана, а воротничок блузки обтрепался, но от нее по-прежнему пахло детским мылом фирмы «Джонсон» и глаженым бельем.

— Виделись уже с миссис Кэри-Льюис?

— Нет, мы сразу поднялись к тебе.

— Тогда пойдемте вниз и скажем ей, что вы здесь.

Задержавшись только для того, чтобы отключить утюг, выключить приемник и подложить в тусклый огонь еще одно поленце («Хорошо еще, что у нас тут полно деревьев, а не то мы бы совсем закоченели»), Мэри повела их обратно, вниз по лестнице, а потом через холл к малой гостиной. Постучавшись, она приоткрыла дверь и просунула голову в щель.

— К вам кое-кто пришел! — провозгласила она и театральным жестом распахнула дверь настежь.

Они сидели по обе стороны камина, Диана — с вышиванием, полковник — с воскресным номером «Таймс». Старый Тигр спал у ног полковника, зато Пеко, дремавший на диване, вскочил, приняв гостей за грабителей, и затявкал. Диана подняла глаза, живо сняла очки, отложила в сторону шитье и вскочила на ноги.

— Пеко, цыц! Это же Джудит! Джудит! Разочарованный, Пеко угрюмо улегся опять на подушки.

— Джудит, дорогая, сколько лет, сколько зим! Иди сюда, дай обниму тебя как следует.

Она была стройна и очаровательна, как всегда, несмотря на то что ее кукурузно-золотистые волосы посеребрила седина.

— Ты вернулась, моя ненаглядная третья дочка. Выглядишь бесподобно. И Джесс привела. Джесс, меня зовут Диана Кэри-Льюис. Мы так много о тебе слышали, и вот наконец ты здесь…

Высвободившись из объятий Дианы, Джудит повернулась к полковнику, который стоял, терпеливо ожидая своей очереди. Он всегда выглядел старше своих лет; теперь же время как будто с ним поравнялось. На нем был старый-престарый твидовый пиджак, висевший на его долговязой фигуре как тряпка, и застиранные вельветовые штаны, которые в былые времена он не надел бы и под страхом смертной казни.

— Дорогая…

Церемонный и, как всегда, чуть стеснительный. Она взяла его за руки, и они поцеловались.

— Как мы рады снова видеть тебя дома!

— А я-то как рада!

Тигр галантно поднялся и сел, Джудит наклонилась и погладила его по голове.

— Он постарел, — заметила она с грустью. И правда, пес погрузнел… жиром не оброс, но стал медлителен и неповоротлив, будто его мучил ревматизм, а его славная морда совсем поседела.

— Все мы не молодеем, — сказал полковник. — Пора уже подыскивать щенка, но как-то духу не хватает.

— Эдгар, дорогой, познакомься с Джесс. Он протянул руку.

— Здравствуй, Джесс. Я должен представить тебя своему псу Тигру. Тигр, это — Джесс. — Полковник улыбнулся своей кроткой, обаятельной улыбкой, перед которой не мог устоять ни один ребенок. — Ты проделала долгий путь. Как тебе Корнуолл? Только не думай, что у нас постоянно льет такой дождь.

— Вообще-то, я помню Корнуолл, — сказала Джесс.

— Неужто? А ведь с тех пор много воды утекло. Почему бы нам не присесть? И ты мне расскажешь… Сюда вот, на табурет у камина… — Он спихнул на пол ворох журналов и газет. — Сколько тебе было, когда ты уехала?

— Четыре.

— Ага, не знал, что ты была уже такая большая. В таком случае, разумеется, у тебя сохранились воспоминания. Сам я помню себя в два года. Сижу я в коляске, и какой-то другой малыш пихает мне в рот ириску…

В этот момент Мэри, возвысив голос, объявила, что идет ставить чай, и эту идею единодушно одобрили. После ее ухода Диана опять опустилась в свое кресло, а Джудит села на край дивана, где расположился Пеко.

— Дорогая, сколько тебе пришлось перенести! Ты как будто похудела. Впрочем, так даже элегантнее. Все в порядке?

— Конечно, в порядке.

— Лавди умирает от желания тебя увидеть и показать тебе своего сорванца Ната. Они вот-вот должны прийти… Джесс просто очаровательна! Отважное дитя! Сколько натерпелась! Бидди позвонила мне, как только получила телеграмму от Боба. Она уже говорила нам раньше, что…

Диана спохватилась, что Джесс может ее услышать, и быстро взглянула на девочку. Та сидела к ним спиной, беседуя с полковником. Диана беззвучно, одними губами прошептала: «Что Джесс погибла». Джудит кивнула.

— …И потом услышать такое. Узнать, что это не так. Ты, должно быть, чуть в обморок не упала от счастья.

— Да, это был радостный момент.

— И так жалко, милая, твоих родителей. Страшно подумать. Я хотела написать, но не успела. Бидди все мне рассказала, но пока я собиралась сесть за письмо, мы узнали, что ты уже возвращаешься. Как прошло путешествие?

— Путешествие — это громко сказано. Скорее, тест на выживание. Корабль был набит до отказа. Ели в три смены. Можете себе представить.

— Ужас! Кстати, раз речь зашла о еде… Неттлбеды передают тебе привет и надеются скоро увидеться. Они теперь отдыхают у нас все воскресенья и поехали в Камборн навестить какого-то дряхлого родственника в доме престарелых. Ну, разве не чудесно было вернуться в Дауэр-Хаус? Сад — загляденье, правда? Я дала Филлис несколько саженцев…

Сама не своя от восторга, она болтала без умолку. Джудит сидела и делала вид, что слушает, но мысли ее были далеко. Она думала о Гасе Каллендере. Подходящий ли сейчас момент для того, чтобы сказать Диане и полковнику о том, что Гас жив? Нет, решила она, не сейчас. Первым человеком, которому она все откроет, причем с глазу на глаз, будет Лавди. Она сделает это сегодня же, попозже, дождется удобного момента и…

— Где спит малышка Джесс?

— В комнате Анны. Места хватает. Анна временно переехала в комнату Филлис.

— Какие у тебя планы насчет сестры?

— Думаю, надо навестить мисс Катто и поговорить с ней: нельзя ли устроить Джесс в школу «Святой Урсулы».

— Да почему же нет, дорогая, конечно, можно! Удивительно, как все в жизни повторяется. Боже, о чем я только думаю! Я же не сказала тебе об Афине. Она ждет ребенка, второго. Срок — весной, кажется. Вот радость-то! Словами не выразить, как мы скучали, когда они уехали. Без ребенка в доме стало совершенно пусто…

Не успела она произнести эти слова, как со стороны кухни послышался пронзительный голос Натаниеля Маджа — мальчик ожесточенно пререкался со своей матерью.

— Не хочу снимать!

— Надо. Они грязные.

— Нет, не грязные!

— Не нет, а да. Ты весь пол в кухне заляпал. Иди-ка сюда…

— Нет!..

— Нат!..

Раздался вопль. Как видно, Лавди схватила непослушного сыночка и силой стаскивала с него обувь.

— О Боже… — чуть слышно пробормотала Диана.

Через несколько секунд дверь распахнулась, и ее внук влетел в комнату. Его щеки горели от негодования, губы дрожали.

— Что случилось? — спросила Диана, и Нат поведал ей без обиняков.

— Мама сняла с меня сапоги! Новые, красные! А я хотел, чтобы вы посмотрели!

Диана сделала попытку успокоить ребенка.

— Мы посмотрим в другой раз, — сказала она ласково.

— Но я хочу, чтобы вы посмотрели сейчас!

Джудит поднялась с дивана, и в тот же миг в дверях появилась Лавди. Внешне она ничуть не изменилась — все та же девчонка-сорвиголова, — и никак нельзя было подумать, что она — мать этого неукротимого трехлетнего ребенка. На ней были брюки, старый пуловер и красные носки, голова по-прежнему в темных кудряшках, упругих и блестящих.

Какое-то мгновение они обе просто стояли, глядя друг на друга и улыбаясь. Потом Лавди заговорила:

— А-а, вот кто к нам пожаловал! Ну, рада тебя видеть.

Они сошлись посредине комнаты, обнялись и небрежно чмокнули друг друга — так они и раньше всегда целовались.

— Простите за небольшое опоздание, просто… Нат, перестань тыкать пальцем Пеко в глаза! Ты же знаешь, что этого делать нельзя.

Мальчик бросил на мать свирепый взгляд, его карие глаза горели такой дерзостью и неповиновением, что Джудит невольно рассмеялась.

— Похоже, нашелся-таки тебе достойный противник.

— Это просто горе, а не ребенок!

— Папа говорит, что я маленький шельмец, — сообщил Нат всем присутствующим. Тут он заметил Джесс и не мигая уставился на нее. Джесс глядела на него с интересом.

— Привет, — сказала она.

— Ты кто?

— Я Джесс.

— Что ты здесь делаешь?

— Я пришла на чай.

— Мы принесли шоколадное печенье — у мамы в сумке.

— Дашь мне попробовать? Нат подумал и сказал:

— Нет, я сам все съем.

Затем он вскарабкался на диван и начал на нем прыгать. Тут пришла Мэри — сказать, что чай на столе, — и спасла положение. Она сцапала Натаниеля прямо в полете, посреди очередного прыжка, и, не обращая внимания на его истошные вопли (хотелось надеяться, радостные), унесла мальчишку в направлении столовой.

— Только она может с ним сладить, — сказала Лавди с какой-то горькой гордостью.

— А Уолтер?

— Уолтер! Да он сам похлеще будет! Ну, мама, идем есть? Они двинулись в столовую; последним вышел полковник, задержавшийся, чтобы поставить решетку перед камином.

На столе их ждали незабываемые лакомства детства: бутерброды с джемом и круглый кекс с цукатами и орехами, а также шоколадное печенье, которое принесла Лавди.

Теперешний стол был намного меньше того, который Джудит помнила по прежним временам: откидные доски были сняты и убраны, и то, что осталось, выглядело до странности маленьким и жалким посреди огромной парадной комнаты. Исчезла тяжелая белая камчатная скатерть — теперь стол покрывала скромная, но практичная льняная в сине-белую клеточку.

Поскольку это было чаепитие «для детей», Мэри села на одном конце стола, чтобы распоряжаться большим коричневым заварочным чайником (Джудит помнила, что все традиционное столовое серебро было убрано в начале войны), а рядом, на высоком детском стульчике, посадили Ната. Он не хотел сидеть на этом стульчике — всякий раз, как его туда сажали, сползал на пол — и присмирел только, когда Мэри шлепнула его.

Полковник сел напротив Мэри, на другом конце стола, а по левую руку от него устроилась Джесс.

— Тебе бутерброд с джемом или с «Мармитом»? — ласково спросил полковник.

Джесс попросила бутерброд с джемом, а Нат заколошматил ложкой по столу, требуя шоколадного печенья — «и поскорее».

Наконец его утихомирили, дав ему бутерброд с «Мармитом», и можно было продолжить беседу. Мэри разлила чай, все получили свои чашки. Диана обратилась к Джесс:

— Джесс, ты должна рассказать нам, что вы с Джудит запланировали на ближайшее будущее. Все развлечения и удовольствия. Чего ты ждешь больше всего?

Почувствовав на себе взгляды всех присутствующих, Джесс растерялась.

— Я не знаю…

Она бросила умоляющий взгляд на сестру, сидевшую на противоположной стороне стола.

— Как насчет велосипеда? — подсказала Джудит.

— Ах, да. Мы собираемся купить мне велосипед.

— Как бы вам не пришлось удовольствоваться подержанным, — предупредила Диана. — Новые очень трудно достать. Как и машины. Сейчас новую машину не купишь, а подержанная стоит столько же, сколько новая… А что еще? Вы не хотите съездить в Пенмаррон, посмотреть на свой старый дом?

— Мы думали как-нибудь прокатиться туда на поезде. И в Порткеррис тоже.

— Прекрасная мысль!

— В сам дом мы попасть не сможем — там живут другие люди… — Все внимательно слушали Джесс, и внезапный приступ стеснительности прошел у нее сам собой, — так что просто поглядим. И еще навестим миссис…

Но имя она забыла и снова повернулась к сестре.

— Миссис Берри, — напомнила Джудит, — Которая работает в пенмарронском магазине. Она любила угощать тебя леденцами. Можно еще проведать мистера Уиллиса на переправе. Он был, правда, моим другом. Сомневаюсь, что он когда-нибудь встречался с Джесс.

— Тебе понравится Порткеррис, Джесс, — сказал полковник. — Город лодок, художников и причудливых маленьких улочек.

— И Уорренов, — вмешалась Лавди, — вам надо навестить Уорренов, Джудит. Миссис Уоррен смертельно обидится, если узнает, что вы были в Порткеррисе и не зашли к ней на чай.

— Кстати, что с Хетер? Не помню уже, сколько лет не получала от нее никаких вестей. Она все еще на той ужасной шпионской работе?

— Нет, она поехала со своим боссом в Америку, с какой-то миссией от министерства иностранных дел. Последний раз, когда мы о ней слышали, она была в Вашингтоне.

— Ого. Хоть бы написала. Лавди нарезала кекс.

— Кому кекса?

Джесс, покончив со своим бутербродом, взяла себе громадный кусок.

— Кто такая Хетер? — поинтересовалась она.

— Это наша подруга, — стала объяснять Лавди. — Еще со школьных времен. Мы с Джудит, бывало, подолгу гостили у нее. Как тем летом, перед войной… Погода все время стояла как на заказ, и мы целыми днями торчали на пляже. У Джудит тогда как раз появилась машина, и мы казались себе очень взрослыми.

— Вы все учились в одной школе:

— Нет, она ходила в другую школу. Мы с Джудит учились в «Святой Урсуле».

— Джудит хочет, чтобы и я туда пошла.

— Что ж, в этом монастыре будет еще одна маленькая послушница.

— Лавди! — сердито одернула ее Мэри со своего конца стола. — Что за глупости ты говоришь. Хоть бы при Джесс попридержала язык. «Святая Урсула» — прекрасная школа. Тебе там было очень хорошо. Сама, между прочим, готова была на все, лишь бы тебя туда приняли.

— Да, но эта форма, Мэри! И все эти правила… ну просто шагу не шагнуть.

Джесс, судя по выражению ее лица, начала беспокоиться. Заметив это, полковник накрыл ее руку ладонью и сказал:

— Не слушай мою неразумную дочь. Это превосходная школа, а мисс Катто — прекрасный человек. В противном случае она не смогла бы столько времени терпеть у себя Лавди.

— Ну, папчик, спасибо!

Диана попросила Мэри налить ей еще чаю и сказала:

— Между прочим, они уже не носят форму, в военное время не до того. К тому же, их объединили с другой школой для девочек, которую эвакуировали из Кента, так что форма все равно была бы разная. Пришлось поставить на территории сборные домики из рифленого железа, так как на всех учениц не хватало классных комнат.

— Значит, у них нет теперь никакой формы? — спросила Джудит.

— Только школьные галстуки.

— Вот здорово! Никогда не забуду тот бесконечный перечень предметов одежды, которые бедной маме надо было купить.

— В «Медуэйз», дорогая. Там-то мы и увидели тебя впервые. Когда покупали эту ужасную одежду для школы. Кажется, с тех пор прошла целая вечность, правда?

— Так оно и есть, — коротко подтвердила Лавди, а потом повернулась к сыну:

— Хорошо, Нат, молодец. Теперь можешь взять печенье.

Когда чаепитие подошло к концу, сырой октябрьский день уже клонился к вечеру. Но никто не вставал, чтобы опустить плотные, непроницаемые шторы.

— Какое блаженство жить без затемнения! — вздохнула Диана. — До сих пор не могу привыкнуть к этой свободе. Можно сидеть у окна, наблюдать, как смеркается, и не прятаться за светомаскировочными шторами. Столько времени ушло у нас на то, чтобы сшить их и повесить, а содрали все за каких-то три дня! Мэри, не возись с посудой — мы сами все вымоем. Займись лучше с Натом в детской — пусть Лавди капельку отдохнет. — Она повернулась к Джесс. — Может, и ты хочешь с ними пойти? Не подумай, что мы хотим от тебя избавиться, дорогая, просто в детской полно всякой всячины, которая может тебя заинтересовать: книжки, игрушки-головоломки, мебель для кукольного дома. Только Нату ничего не давай трогать.

Джесс колебалась. Диана улыбнулась.

— Если только хочешь сама, — закончила она.

— Да, очень.

Мэри вытерла Нату лицо салфеткой и сказала:

— Нат не любит мебель для кукольных домов. Ему подавай кубики да игрушечные трактора. Не правда ли, голубчик? — Она встала из-за стола и взяла ребенка на руки. — Пойдем, Джесс, поищем тебе что-нибудь поинтереснее,

С уходом детей стало совсем тихо. Диана вылила остатки чая себе в чашку и закурила сигарету.

— Какая славная девочка. Ты можешь ею гордиться, Джудит.

— Да.

— И так уверена в себе.

— Это впечатление обманчиво. Она еще не совсем адаптировалась к новой жизни.

Полковник поднялся, чтобы принести с буфета пепельницу для жены. Он поставил ее на стол рядом с Дианой, она подняла на него глаза и улыбнулась в знак благодарности.

— Она не плачет? Ей не снятся кошмары? — спросила она.

— По-моему, нет.

— И все-таки, мне кажется, не помешает показать ее доктору. Хотя, должна сказать, она выглядит вполне здоровой. Кстати, старый доктор Уэллс заглядывал к нам на днях, чтобы посмотреть Ната. У мальчика был кашель и насморк, и Мэри с Лавди немножко волновались. Но, к счастью, все обошлось. Доктор сказал, что Джереми надеется скоро получить отпуск и приехать на какое-то время домой. Два года у него не было отпусков. Их все время держали в Средиземном море. А теперь он… — Она запнулась.

—т— На Мальте, — подсказал ей полковник.

— Не могла вспомнить, на Мальте или в Гибралтаре. Я знала, что где-то там…

— Думаю, его должны в скором времени демобилизовать, — сказала Джудит и с радостью отметила, что ее голос звучит ровно. — Ведь он ушел на войну одним из первых.

— Не представляю, как он сможет прозябать в Труро… после того как столько мотался по морям, — сказала Лавди, с рассеянным видом принимаясь за вторую порцию кекса.

— А я очень даже представляю, — отозвалась Диана. — Образцовый сельский врач, разъезжающий на машине с собакой на заднем сиденье. Джудит, ты с ним случайно не сталкивалась?

— Нет. Мне постоянно казалось, что он должен объявиться на Востоке, куда перемещался весь флот. Все там рано или поздно оказывались. Но в Тринкомали он так и не появился.

— А я все жду, когда же он женится. Мальта, конечно, не много может предложить в этом плане. — Зевнув, Диана откинулась на спинку стула и окинула взглядом беспорядок, оставшийся после их пиршества. — Надо бы нам все это убрать и помыть.

— Не волнуйся, мамочка, — сказала Лавди, прожевывая кусок кекса, — мы с Джудит все сделаем. Будем сегодня как двое трудолюбивых скаутов.

— А что стало с Хетти? — поинтересовалась Джудит.

— О, она в конце концов вырвалась из лап миссис Неттлбед и ушла. Собиралась устроиться на какую-нибудь «военную работу». И устроилась — в Плимуте, уборщицей в госпитале. Бедняжка Хетти! Что называется, из огня да в полымя. Вы правда со всем этим разберетесь, девочки? Времени уже седьмой час, по воскресеньям вечером мы всегда звоним Афине…

— Передайте от меня привет.

— Непременно.

В большой, несовременной кухне все осталось по-старому. Здесь было чуть теплее, чем везде в доме, и казалось как-то пусто без Неттлбедов и Хетти, которая вечно гремела в судомойне посудой.

— Кто же теперь скоблит кастрюли? — спросила Джудит, повязывая передник и пуская в старую глиняную мойку горячую воду из медного крана.

— Миссис Неттлбед, наверно. Или Мэри. Уж точно не мама.

— Мистер Неттлбед еще не забросил свой огород?

— Нет, они с мистером Маджем на пару там трудятся. Овощи мы потребляем в огромных количествах — другого-то почти и нет ничего. И ты не смотри, что сейчас в доме пусто — обычно гостей бывает ничуть не меньше, чем раньше. Мама взяла под свое крылышко бесчисленное множество военных, которые служат неподалеку от наших краев, и в доме всегда можно застать кого-нибудь из них. Боюсь, когда все кончится и они разъедутся по домам, ей будет недоставать всего этого шума и суеты.

— Как поживает Томми Мортимер?

— По-прежнему наведывается время от времени из Лондона. Вместе с другими старыми знакомыми. Не дает маме раскиснуть. Отъезд Афины с Клементиной ужасно на нее подействовал.

Джудит прыснула в мойку жидкого мыла, вспенила воду и погрузила туда первую партию тарелок.

— Как Уолтер?

— Нормально.

— Дела на ферме?..

— Хорошо.

— А мистер Мадж?

— Все еще работает, ио годы дают о себе знать.

— Что будет, когда он уйдет на покой?

— Не знаю. Вероятно, мы с Уолтером переедем жить в их дом, а они — в наш. Бог его знает.

Ее ответы были такими краткими и безучастными, что Джудит приуныла.

— Что вы делаете в свободное время? Ходите в кино, на пикники, в паб?

— Раньше я иногда ходила в паб, но теперь не могу из-за Ната. Конечно, я могла бы оставлять его у миссис Мадж, но, если честно, я не большая любительница пабов. Так что Уолтер ходит один.

— Ох, Лавди…

— Что за тоскливые вздохи!

— Все это не очень-то весело.

— Все хорошо. Иногда приходят на ужин друзья… Только вот кулинарка я неважная.

— А лошади? Вы еще ездите вместе верхом?

— Да почти нет. Молнию я продала, а нового пони так и не купила. И охота приказала долго жить: всех гончих усыпили еще в начале войны,

— Теперь, когда война кончилась, может быть, охота возобновится.

— Да, может быть.

Лавди нашла посудное полотенце и начала очень медленно перетирать тарелки и чашки, складывая их затем на стол.

— Лавди, ты счастлива?

Лавди вынула из сушилки очередную тарелку.

— Ты не знаешь, кто это сказал, что замужество — золотая птичья клетка, выставленная в саду?

— Не знаю.

— Все вольные птицы мечтают попасть в эту клетку, а те, которые сидят внутри, стремятся вырваться на свободу… Ты — вольная пташка, можешь лететь, куда захочешь.

— Нет, не могу — у меня Джесс на руках.

— А в клетку не хочешь?

— Нет.

— И ни один морячок по тебе не вздыхает? Не могу в это поверить. Не говори только, что ты все еще любишь Эдварда.

— Эдварда нет в живых уже много лет.

— Прости, я не должна была так говорить.

— Ничего страшного, он ведь был твоим братом. Лавди вытерла еще пару тарелок:

— Мне всегда казалось, что Джереми к тебе неравнодушен. Джудит упорно отскребала присохшие крошки теста.

— Наверно, тебе показалось.

— Вы поддерживали связь? Переписывались?

— Нет. Последний раз мы встречались с ним в начале сорок второго года в Лондоне. Как раз накануне сдачи Сингапура. Больше я его не видела и никаких известий от него не получала.

— Вы поссорились?

— Нет. Думаю, просто мы решили пойти каждый своей дорогой.

— Удивительно, почему он до сих пор не женился. Теперь ему уже, кажется, тридцать семь — почти старик. Наверно, когда он вернется, его отец уйдет на покой и Джереми возьмет на себя все фурункулы и бородавки в округе.

— К чему он всегда и стремился.

Последняя тарелка и наконец чайник. Джудит вытащила затычку и стала смотреть, как мыльная вода исчезает в сливном отверстии.

— Вот и все.

Она развязала передник и повесила его на крючок, потом развернулась и прислонилась спиной к краю мойки. Лавди взяла с сушилки и вытерла последнюю тарелку.

— Прости, — сказала она.

— За что? — нахмурилась Джудит.

— За мои слова насчет Эдварда. Я последнее время говорю ужасные вещи, но я это не нарочно. Придешь ко мне в Лиджи? Ты ведь так и не видела мой чудесный домик в законченном виде. Я люблю ферму, люблю животных. И Ната тоже люблю, несмотря на его несносный характер.

Она оттянула обтрепанный рукав свитера и взглянула на свои часы.

— Бог ты мой, мне надо идти, У меня на кухне все вверх дном, да еще нужно приготовить Уолтеру чай и уложить Ната…

— Не уходи, — остановила ее Джудит.

— Но мне пора, — возразила Лавди.

— Еще пять минут, Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Ну?

— Обещаешь выслушать меня до конца, не перебивая?

— Хорошо.

Лавди уселась на стол, ссутулилась и стала болтать ногами.

— Валяй.

— Это касается Гаса.

Лавди оцепенела. В холодной, с каменным полом судомойне повисла тишина. Только гудел тихонько холодильник и капало из одного крана. Кап, кап…

— Говори.

Джудит рассказала.

— …И тогда он сказал, что ему пора возвращаться на корабль, мы вызвали такси и простились. И он уехал. Все, конец.

Лавди сдержала слово — не перебивала, не задавала вопросов. Просто сидела и слушала, неподвижная, как изваяние. И теперь тоже ничего не сказала.

— На корабле я написала ему письмо и в Гибралтаре отправила, но он не ответил.

— Как он?

— Трудно сказать. Выглядел прекрасно, учитывая, через что ему пришлось пройти. Похудел, но он ведь и никогда толстяком не был. И вид у него был усталый, впрочем, это неудивительно.

— Почему он не дал о себе знать?!

— Я же говорю, он не мог. Отправил одно-единственное письмо, и то родителям. А они ничего не знали о вас — о тебе, Диане, полковнике. Даже если они получили его письмо, все равно не могли известить тебя.

— Я была так уверена, что он погиб.

— Я знаю, Лавди.

— Я как бы ощущала всеми фибрами души.

— Ты не должна винить себя.

— Что теперь с ним будет?

— С ним все будет в порядке. Шотландские полки необычайно дружны, это всем известно. Словно одна большая семья. Друзья его не бросят.

— Я не хочу, чтобы он сюда приезжал.

— Понимаю. По правде говоря, я не думаю, что Гас тоже пришел бы в восторг от такой идеи.

— Он верил в то, что я буду его ждать?

— Да. — Другого ответа быть не могло.

— О Господи… — Под падающим с потолка холодным светом лампы лицо Лавди казалось бескровным и осунувшимся, в глазах было отсутствующее выражение.

— Мне очень жаль, Лавди.

— Это я во всем виновата, я одна.

— Мне очень неприятно, что пришлось рассказать тебе об этом.

— Он жив. Мне бы радоваться, а не сидеть тут, точно в трауре.

— И нелегко мне было сказать Гасу о тебе. О том, что ты замужем.

— Это разные вещи. Для меня это был конец чего-то, а для Гаса это — начало новой жизни. По крайней мере, он не нищий, у него есть дом. Есть куда вернуться.

— А ты?

— Мне грех жаловаться. У меня есть муж, сын, ферма. Нанчерроу. Мама и папчик. Мэри. Все, чего я всегда хотела. — Она чуть помолчала, потом спросила: — Мама с папчиком знают о Гace?

— Нет. Я хотела сначала рассказать тебе. Если хочешь, я пойду прямо сейчас и скажу им.

— Нет, я сама. Когда вы с Джесс уйдете. Так будет лучше. — Лавди опять посмотрела на часы. — А потом мне надо будет срочно бежать домой. — Она спрыгнула со стола. — Уолтер заждется чая.

— Ты в порядке?

— Да. — На миг Лавди задумалась, а потом вдруг ухмыльнулась, и Джудит увидела перед собой прежнюю Лавди — озорную, бесшабашную, своенравную девчонку. — В полном порядке.


На следующее утро, в понедельник, Диана приехала на машине в Дауэр-Хаус.

После завтрака все в доме разбрелись кто куда. Сначала Анна потопала вниз по склону в роузмаллионскую начальную школу, с ранцем за плечами и с печеньем для второго завтрака в кармане. Потом укатила в Пензанс Бидди — сегодня она работала в Красном Кресте. Джесс, которая не так давно открыла для себя в саду «хижину» и сразу же влюбилась в этот очаровательный уединенный домишко, отправили прибраться там, и, вооружившись веником, щетками и тряпками, она радостно помчалась выполнять такое приятное задание.

Было уже одиннадцать часов, а она все не возвращалась. Филлис развешивала на веревке белье после еженедельной стирки, а Джудит варила на кухне суп. Куриный бульон был уже готов, и она, стоя у мойки, чистила овощи. Возня с супом всегда действовала на нее благотворно, успокаивала нервы (нечто подобное испытывала она, сооружая компостную кучу), и витавший в кухне аромат свежего бульона, приправленного зеленью из сада, наполнял душу таким же отрадным покоем, как запах горячего хлеба или только что испеченного имбирного пряника. Нарезая морковь, она услышала приближающийся шум мотора. Вот машина взобралась к ним в гору, заехала в открытые ворота и остановилась перед домом. Гадая, кто бы это мог быть, Джудит выглянула из окна и увидела Диану, вылезающую из старенького фургончика, который Кэри-Льюисы купили в начале войны у торговца рыбой (ради экономии горючего).

Джудит прошла через судомойню и вышла с черного хода, Диана разговаривала с Филлис поверх живой изгороди из эскалонии, окаймлявшей лужайку для сушки белья. Она была в узкой твидовой юбке, свободном пиджаке, элегантных, до блеска натертых туфлях, на руке у нее висела большая старомодная корзина для провизии.

— Диана! Диана обернулась.

— Ах, дорогая, я не помешала? Я привезла тебе немного наших овощей и свежих яиц. — Она двинулась по гравию к Джудит. — Подумала, что тебе пригодится. И хотела поговорить.

— Я на кухне. Входите, я угощу вас кофе.

Джудит первая вошла через черный ход в дом. В кухне Диана поставила корзину на стол, выдвинула стул и села. Джудит налила в чайник воды и поставила его на плиту.

— Чудесно пахнет, дорогая.

— Суп. Вы не обидитесь, если я буду возиться со стряпней?

— Нет-нет, что ты. — Диана ослабила узел шелковой косынки, изящно повязанной на ее тонкой шее. — Лавди сообщила нам о Гасе, — сказала она.

— Да, она говорила, что собирается это сделать,

— Она расстроилась, когда ты ей рассказала?

— По-моему, ее это потрясло. Но слез не было.

— Дорогая, слезы предназначаются мертвым, а не живым.

— Нечто подобное и она сказала.

— Ужасная ситуация, не правда ли?

— Я не думаю, что все так ужасно. Грустно, конечно, что Лавди была так непоколебимо убеждена в смерти Гаса, что у нее не хватило веры дождаться его. Но это еще не конец всего. Это значит только то, что они не вместе. И никогда не смогут быть вместе. Лавди выбрала свою дорогу, и Гасу придется пойти своей.

— Из того, что Лавди рассказала, у меня сложилось впечатление, что ему потребуется помощь.

— Трудно будет помочь ему, если он сам этого не захочет. А пока что он не отвечает на мои письма и явно не хочет общаться.

— Но они с Эдвардом были такими друзьями… Я чувствую, что уже хотя бы поэтому мы должны прийти ему на помощь. Он написал такое проникновенное письмо, когда погиб Эдвард, прислал свой рисунок… Никакая фотография столько не скажет. Эдгар очень дорожит этим портретом. Рисунок стоит у него на письменном столе, и он каждый день смотрит на него.

— Я знаю. Но нелегко прийти на помощь человеку, живущему на другом конце страны.

— Он мог бы приехать и погостить у нас. Как ты думаешь, может, мне написать ему и пригласить в Нанчерроу?

— По-моему, это не самая хорошая идея. Может быть, потом… Но только не сейчас.

— Из-за Лавди?

— Она не хочет его здесь видеть. И даже если вы его пригласите, он вряд ли приедет. По той же самой причине.

— Что же нам делать?

— Я снова напишу ему через некоторое время. Лишь бы только добиться от него хоть какого-то ответа. Тогда мы, по крайней мере, знали бы, как быть дальше. Главное — выяснить, как у него дела, налаживается ли жизнь.

— Нам с Эдгаром он так нравился. Он пробыл у нас совсем недолго, но мы его полюбили… — Диана умолкла и вздохнула.

— Диана, не стоит предаваться сожалениям о том, что могло бы быть. Оглядываться назад и причитать: «ах, если бы, да кабы…» Пустое это занятие.

— Ты считаешь, что во всем виновата я?

— Виноваты? Вы?!

— В том, что позволила Лавди выйти за Уолтера.

— Как вы могли ее удержать, она же была беременна Натаниелем.

— Натаниель не имел значения. Он мог бы прекрасно жить у нас в Нанчерроу. Ну, пошли бы пересуды — что с того? Мне всегда было наплевать на то, что болтают люди.

Чайник вскипел. Джудит заварила кофе и поставила кофейник на край плиты.

— Но Лавди хотела выйти за Уолтера.

— Да. И мы не просто ей позволили — мы ее едва ли не поощряли. Бедная наша малышка. Эдварда не стало, потерять еще и Лавди — этого я бы просто не пережила. Брак с Уолтером означал, что она останется рядом с нами. И потом, он всегда нам нравился, хотя и плохо воспитан и неотесан. Эдгару — потому, что добросовестно следил за лошадьми и всегда был внимательным и заботливым по отношению к Лавди, приглядывал за ней во время выездов на охоту, помогал, когда она начала работать на ферме. Уолтер был ей другом. Я всегда считала, что самое важное в браке — это чтобы твой избранник был тебе другом. Страсть через какое-то время остывает, а дружба остается навсегда. Я действительно верила, что они отлично подходят друг другу.

— А теперь появился повод в этом усомниться?

— Да нет. Надеюсь, что нет, — вздохнула Диана. — Но ей было всего лишь девятнадцать. Возможно, нам следовало проявить твердость, уговорить ее подождать…

— Диана, если бы вы тогда стали отговаривать Лавди, вы только распалили бы ее упрямство, желание настоять на своем. Вы же знаете, какая она строптивая. Я пыталась спорить с ней в Лондоне, когда она сказала мне о свадьбе. И что? Только наслушалась резкостей.

Кофе поспел. Джудит наполнила две кружки, поставила одну перед Дианой. Сверху послышалось ровное гудение, напоминающее шум идущего на посадку самолета: Филлис, закончив с бельем, принялась пылесосить лестничную площадку.

— Я и вправду думала, что у них все получится. У меня ведь получилось.

— Не понимаю.

— У нас с Эдгаром никогда не было романа, но мы были друзьями. Я знала его всю жизнь, с самого детства. Он был другом моих родителей, а мне всегда казался старым. Он водил меня в парк, мы кормили уток… А потом началась война, Первая мировая. В шестнадцать лет я безумно влюбилась в одного молодого человека, с которым познакомилась на ежегодном празднике в Итоне. Он служил в «Колдстримской гвардии» и отправился на фронт во Францию. Потом приехал на побывку домой. Конечно, вскоре ему пришлось снова отбыть во Францию, и он уже не вернулся оттуда — погиб в окопах. Мне исполнилось семнадцать, И я забеременела.

Диана проговорила все ровно, спокойно. Она извлекала на свет Божий ошеломляющие воспоминания, а казалось, будто она всего-навсего описывает новую шляпку.

— Забеременели?!

— Да. Печальная оплошность, дорогая, но мы ведь в те годы не были слишком искушенными,

— И что потом?

— Родителям я рассказать не могла, и я рассказала Эдгару. Он сказал, что женится на мне, станет отцом моего ребенка и мне уже никогда в жизни не придется ни о чем тревожиться и печалиться. — Диана засмеялась. — Так оно и вышло.

— А ребенок?..

— Афина.

— Но…

Но сказать тут было нечего.

— Ах, дорогая, надеюсь, я тебя не очень шокировала? Эдгара я любила, только по-другому. У меня никогда не возникало чувства, что я его использую. И после всей сумятицы, страстей, трагедии и отчаяния с ним я почувствовала себя в тихой гавани, где уже ничто не могло причинить мне вреда. Так и было потом. Всегда.

— Афина… Я и подумать не могла… Ни за что бы не догадалась…

— А как ты могла бы догадаться? Как вообще кто-нибудь мог бы? Первым ребенком Эдгара был Эдвард, но никто не любил собственную дочь сильнее, чем он — Афину. Она на меня похожа, я знаю. Но есть в ней также что-то от ее отца, это видно только мне и Эдгару. Он был такой красавец — высокий, голубоглазый блондин. Моя мать называла его Аполлоном. «Этот мальчик — настоящий Аполлон», — говаривала она.

— Афина знает?

— Нет, конечно же. С какой стати было посвящать ее? Ее отцом всегда был Эдгар. Странно, долгие годы я об этом не думала. Зачем, собственно, я все это тебе сейчас рассказываю?

— Из-за Лавди.

— Ах да. Чтобы оправдаться. История повторяется. Еще одна ужасная война, нежданный ребенок и верный, преданный человек, которому можно довериться. Друг. — Диана отпила из своей чашки. — Я никогда никому не говорила, только тебе.

— Я буду нема как рыба.

— Не сомневаюсь, дорогая. Я одно только хочу сказать: в Эдгаре вся моя жизнь.

— Я знаю.

Они замолчали. Джудит подумала о Томми Мортимере, об их с Дианой близких отношениях, которые всегда были для нее загадкой. Теперь, узнав правду, она все поняла. «В Эдгаре вся моя жизнь…» Но он был много старше, консервативен до мозга костей, всю жизнь прожил в деревне и чуждался города. Диана потеряла свою любовь, но не молодость. Она всегда нуждалась в Лондоне с его концертами, вечеринками, магазинами, модами, обедами в «Рице». Томми Мортимер служил для нее дверью в этот мир.

— Дорогая, о чем ты задумалась?

— Я вспомнила о Томми Мортимере.

— Он никогда не был моим любовником.

— Я ничего такого не думала…

— Он не тот человек. Нет, я не хочу сказать, что он «голубой». Просто абсолютно асексуален.

— Когда я впервые приехала в Нанчерроу и увидела его… я все не могла взять в толк…

— Господи, дорогая, ты считала, что Эдгар должен вышвырнуть его за дверь?

— Ну, не в буквальном смысле…

— Томми никогда не представлял опасности. Эдгар это знал. Просто он был человеком, в котором я нуждалась. И Эдгар оставил его мне. Потому что мой муж — самый хороший, самый великодушный человек на свете. Он сделал меня счастливой. Понимаешь, для меня это действительно стало выходом. Поэтому я думала, что и у Лавди будет так же.

— Диана, не вы решали за Лавди, это было ее собственное решение.

В этот момент — может статься, очень даже вовремя — их прервали. Где-то хлопнула дверь и послышалось: «Джудит!» — Я на кухне, — прокричала Джудит в ответ.

— Это же Джесс, — удивилась Диана. — Господи, я начисто забыла о ее существовании.

Они все еще смеялись над этим, когда распахнулась дверь и появилась Джесс — с взъерошенной, в паутине, головой, но довольная и радостно взволнованная.

— Все сделала, только нужно какое-нибудь средство для мытья окон! — Она заметила Диану и запнулась. — Ой, извините, я не знала, что вы здесь.

— Джесс, милая, не извиняйся. Я просто заскочила, чтобы угостить вас яйцами и овощами. Чем ты занималась?

— Убиралась в «хижине». Там все заросло паутиной, полно мертвых мух и всякой гадости. А на полу — две дохлые мыши. Надо нам завести кошку, серьезно. У нас есть что-нибудь для мытья стекол?

— Не знаю. Посмотрю через минутку. Диана улыбнулась:

— Чудесный домик, да? Его построили для моих детей, Афины и Эдварда, и они, бывало, пропадали там часами, днями, целыми неделями. Спали на природе и жарили ужасно вонючие сосиски.

— Когда наступит лето, я тоже буду там ночевать. Все время.

— А тебе не будет одиноко?

— Я буду брать с собой Мораг для компании.

— Хочешь кофе? — спросила Джудит.

— Да нет, — поморщилась Джесс.

— Тогда выпей кружку молока с печеньем или еще с чем-нибудь.

— Сначала я хочу с окнами закончить!

— Это займет каких-нибудь пять минут. Перекусишь и опять пойдешь наводить чистоту.

— Ну, ладно, — согласилась Джесс.

— Молоко — в холодильнике, печенье — в коробке. Бери сама. Джесс подошла к холодильнику и вынула бутылку молока.

— Ты звонила в «Святую Урсулу»? — спросила она.

— Да, и договорилась о встрече с мисс Катто назавтра.

— Ты с ней говорила?

— Конечно.

— Мне не нужно будет начинать занятия прямо сейчас?

— Нет, начнешь, вероятно, со следующего триместра.

— А когда он начинается?

— После пятого ноября.

— День Гая Фокса[31], — прокомментировала Диана.

— Что это такое? — нахмурилась Джесс.

— Это такой странный праздник в честь одного страшного события. Мы сжигаем на костре фигурку бедняги Фокса, устраиваем фейерверки и вообще ведем себя как скопище разнузданных язычников.

— Должно быть, весело.

— Ты будешь жить в пансионе при школе или дома?

Девочка с деланным равнодушием пожала плечами.

— Понятия не имею.

Она достала из шкафа кружку и налила себе молока.

— Дома было бы, пожалуй, лучше всего, — сказала Джудит. — Ио существует проблема транспорта и горючего. Автобусы — дело безнадежное. Может быть, договориться, чтобы она возвращалась домой на выходные? Одно из двух. Поживем — увидим.

Джесс открыла жестяную коробку с сухим печеньем и вынула оттуда две штуки. Откусив от одной, она подошла к Джудит и привалилась к ее плечу.

— Джудит, ты не поищешь мне что-нибудь, чем можно отмыть окна?


— Все зависит от того, — говорила мисс Катто, — насколько основательную подготовку Джесс получила в сингапурской школе. До какого возраста она там проучилась?

— До одиннадцати лет.

— И с тех пор не училась?

— В школу не ходила, — уточнила Джудит, — но голландки в лагере были в основном женами чайных плантаторов, то есть женщинами образованными и культурными. Они пытались организовать занятия для детей, однако японцы отобрали у них все книги. Поэтому пришлось ограничиться устными рассказами, разучиванием песен. Им даже удалось устроить пару концертов. Один мальчик сделал Джесс бамбуковую флейту.

Мисс Катто покачала головой и печально произнесла:

— Трудно даже вообразить себе все это.

Они сидели в кабинете директрисы, который был свидетелем важнейших событий в жизни Джудит. Здесь мисс Катто сообщила ей о смерти тети Луизы в автомобильной катастрофе; а мистер Бейнс — о тетином завещании, которое навсегда изменило жизнь Джудит.

Было уже четыре часа. В школе стояла странная тишина. В три закончились занятия, все классы хлынули гурьбой на улицу, на спортивные площадки — носиться с клюшками по грязному хоккейному полю или играть в нетбол. Только несколько старшеклассниц остались заниматься в библиотеке или упражняться в игре на рояле и скрипке. Издалека доносились бесконечные гаммы.

Внешне школа сильно изменилась, и не в лучшую сторону. Годы войны не прошли бесследно — годы, которые мисс Катто, имевшая з своем ведении уже не одну, а целых две школы, провела в неустанной борьбе с бесчисленными проблемами. Нехватка свободных помещений, недостаток продовольствия, затемнение, воздушные тревоги, необходимость мириться с преподавателями пенсионного возраста и не самого высокого уровня, обходиться минимальным количеством обслуживающего персонала.

Результат был виден везде, куда ни глянь. Не то чтобы территория была совершенно запущена, но от прежнего идеального порядка и чистоты мало что осталось, а из окон кабинета мисс Катто виднелись шесть безобразных коробок — сборных домов из рифленого железа, сооруженных на месте теннисного корта и площадки для игры в крокет,

Даже опрятный кабинет мисс Катто изменился. Стол завален бумагами, в пустом камине стоит старый электрический чайник. Занавески (Джудит их узнала) явно доживали свои последние дни, жиденькие покрывала выцвели и прохудились, ковер совсем вытерся.

Время и заботы не пощадили и саму мисс Катто. Ей было всего сорок с небольшим, но выглядела она гораздо старше: волосы совершенно поседели, на лбу и вокруг рта пролегли морщины. Тем не менее от нее по-прежнему веяло уверенностью в себе и компетентностью, а глаза, как и раньше, светились умом, добротой и юмором. Пробыв с нею час, Джудит уже не колебалась: именно в эти добрые руки следует передать сестру.

— Я думаю, мы зачислим ее в четвертый класс. Правда, там учатся девочки младше ее на год, зато подобралась очень хорошая компания. И потом, я не хочу, чтобы она надорвалась на учебе и, чего доброго, потеряла уверенность в себе.

— Мне кажется, Джесс способная. Если ее подбодрить, думаю, она довольно быстро нагонит упущенное.

Джесс явно почувствовала симпатию к мисс Катто. Поначалу, робея и нервничая, она односложно отвечала на все вопросы директрисы, но постепенно расслабилась: ее застенчивость испарилась, и формальное собеседование перешло в непринужденный разговор, который то и дело прерывался смехом. Вскоре раздался стук в дверь — одна из старшеклассниц пришла, чтобы показать Джесс школу. Девочка была одета в серую фланелевую юбку и ярко-синий пуловер, на ногах — плотные белые носки и поношенные двухцветные кожаные туфли. Джудит решила про себя, что выглядит она очень мило — не то что в свое время они с Лавди, выряженные в бесформенные платья из зеленого твида и коричневые фильдекосовые чулки.

— Спасибо, Элизабет. Ну что ж, получаса вам должно вполне хватить. Не забудь показать Джесс спальни, гимнастический зал и музыкальные классы.

— Обязательно, мисс Катто. — Девочка улыбнулась. — Пойдем, Джесс.

Девочки ушли.

— …Как у нее обстоит дело с иностранными языками?

— Французский на элементарном уровне, я полагаю. Если она еще что-то помнит.

— Возможно, имеет смысл подумать о дополнительных занятиях. Но перегружать ребенка не надо. Итак, ближе к делу. Когда ты хочешь, чтобы она приступила к занятиям?

— А что бы вы посоветовали?

— На мой взгляд, чем скорее — тем лучше. Скажем, после ближайших каникул. Это будет шестое ноября.

Это казалось ужасно скоро.

— Нельзя ли нам обсудить это с самой Джесс? Я хочу, чтобы она чувствовала, что сама принимает решения.

— Ты абсолютно права. Устроим совещание, когда она вернется. Далее: девочка будет жить у нас постоянно или ездить каждый день домой? Она может уезжать домой на выходные, если хочет, но я бы не рекомендовала такой режим, он может затруднить адаптацию ребенка, особенно ребенка с таким необычным прошлым. Но, повторяю, решать вам с Джесс.

— Вряд ли она сможет ездить сюда каждый день, учитывая проблему с горючим и автобусами.

— Стало быть, постоянное проживание? Обсудим и это. Я не сомневаюсь, что когда Джесс вернется после этой маленькой экскурсии, она почувствует себя увереннее и поймет, что «Святая Урсула» не будет для нее еще одним ужасным концлагерем.

— Полагаю, нас снабдят перечнем обязательной одежды? Мисс Катто усмехнулась.

— Ты рада будешь узнать, что сей перечень сильно сократился. Теперь он умещается на неполной страничке. Правила и традиции пришлось забыть. Мне иногда кажется, что до войны мы были до безобразия несовременны. Если честно, мне даже нравится видеть девочек в их собственной одежде. Нельзя все-таки стричь детей под одну гребенку. А теперь они похожи сами на себя, и каждую ученицу сразу же можно узнать.

Они обменялись понимающими взглядами.

— Обещаю тебе, дорогая, сделать все возможное для того, чтобы Джесс была счастлива здесь.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Ну, а ты, Джудит? Как у тебя дела?

— Хорошо. Правда, в университет я так и не попала.

— Знаю. Я все о тебе знаю, потому что время от времени вижусь с мистером Бейнсом, он держит меня в курсе. Я была потрясена, когда узнала о твоих родителях. Но, по крайней мере, у тебя осталась Джесс. Более того, ты в состоянии предоставить ей семейный очаг. — Мисс Катто улыбнулась. — Только смотри, Джудит, не погрязни в бытовой рутине. Не для того тебе дана такая светлая голова. Тебя ждет замечательное будущее.

— Университета мне теперь уже не видать.

— Да, — вздохнула мисс Катто, — боюсь, что так. Это было бы движением вспять. И все-таки мы славно потрудились… Ты виделась с Лавди Кэри-Льюис?

— Да.

— Она счастлива?

— Как будто.

— Я никогда не могла однозначно решить для себя, что из нее выйдет. Обычно я умею предугадывать, как в общих чертах сложится жизнь той или иной из моих воспитанниц, могу прочертить линию ее дальнейшей судьбы. В случае с Лавди я пасую. В ее будущем мне виделась то абсолютная эйфория, то полнейшее отчаяние, и я никак не могла понять, что же именно ее ожидает.

Подумав, Джудит сказала:

— Может быть, нечто среднее? Мисс Катто рассмеялась.

— Разумно. А теперь не выпить ли нам чаю? Джесс вот-вот подойдет, у меня есть для нее немного шоколадного печенья. — Она поднялась, натянула на плечи свою потрепанную мантию. — Времена горничных и чайных подносов давно ушли. Я сама готовлю себе чай и одна прекрасно со всем управляюсь.

— Никогда бы не подумала, что вы погрязнете в бытовой рутине.

Мисс Катто рассмеялась.


«Дауэр-Хаус, Роузмаллион.

Суббота, 3 ноября.

Дорогой дядя Боб!

Прости, что не написала раньше, было столько дел! Мы с Джудит встречались с разными людьми, и я убирала «хижину» в саду, в которой собираюсь ночевать, когда потеплеет,

Большое спасибо за то, что позволил мне пожить у тебя в Коломбо. Мне все очень понравилось, особенно аллигаторы.

Со вторника я начинаю ходить в школу. Я не хотела идти на полный пансион, но мисс Катто говорит, что по субботам и воскресеньям у них бывает много интересного: школьный театр, чтение вслух, походы. И мне будет позволено звонить Джудит, когда захочу, — правда, только вечером.

Мисс Катто очень милая и веселая.

Мораг в порядке.

Надеюсь, что у тебя тоже все хорошо.

Пожалуйста, передай от меня привет мистеру Битти и Томасу.

С любовью,

Джесс.

P. S. Бидди передает привет».


— Джудит, я не хочу, чтобы ты входила. Попрощаемся у дверей. Если ты войдешь, все только затянется.

— Ты и вправду так хочешь?

— Да. Та симпатичная девочка, Элизабет, обещала встретить нас и показать мне спальню и прочее. Она сказала, что будет ждать у дверей.

— Очень мило с ее стороны.

— И еще она говорит, что до конца триместра будет моим личным наставником, так что если я заблужусь или возникнут какие-нибудь проблемы, мне только надо найти ее и она поможет.

— Хорошо придумано.

Они почти уже приехали. Джудит свернула с шоссе и, миновав горстку маленьких домов, поднялась к школьным воротам. Была половина третьего, застывшие от холода сады с голыми деревьями мокли под перемешанной с морским туманом изморосью. Дворники на ветровом стекле работали с самого Роузмаллиона.

— Забавно, — сказала Джудит.

— Что забавно?

— История повторяется. Когда мама везла меня в «Святую Урсулу» , я сказала ей то же самое. «Не зходи, попрощаемся у дверей». Так мы и сделали.

— Но сейчас ведь все по-другому, да?

— Да, слава Богу, теперь все иначе. Тогда я думала, что мы расстаемся на четыре года. Все равно что навсегда. И оказалось — навсегда, только я тогда, к счастью, этого не знала. А нам с тобой даже не обязательно прощаться. Потому что мы — я, Филлис и Бядди — все время будем поблизости. Даже когда Бидди купит новый дом и переедет туда, мы все равно будем почти соседями. А там оглянуться не успеешь, и настанет Рождество.

— Это будет настоящее Рождество?

— Самое настоящее, лучшее из всех.

— И елка будет, как тогда у Бидди, в Кейхаме?

— Да, белая и серебристая, в половину лестницы высотой.

— Непривычно будет без тебя, — проговорила Джесс.

— Я тоже буду скучать.

— Но тосковать я не стану.

— Я знаю, Джесс, ты не такая.

Прощание было недолгим. Элизабет, девочка из выпускного класса, сдержала слово — уже ждала их у главного входа. Увидев машину, она закуталась в макинтош и вышла им навстречу.

— Здравствуйте, здравствуйте! Ну и погодка! Сильный на дорогах туман?..

Она вела себя так уверенно, была так приветлива, что всякая натянутость и скованность мгновенно растаяли.

— Я возьму твой чемодан и клюшку. Справишься с остальным? Мы пойдем прямо наверх, и я покажу тебе, где ты будешь спать…

Взяв вещи Джесс, Элизабет тактично оставила сестер вдвоем. Перед дверью Джудит и Джесс повернулись друг к другу лицом и встали под моросящим дождем. Джудит улыбнулась.

— Ну, что же. Здесь я тебя оставляю.

— Да, — твердо сказала Джесс, — прямо на этом месте. Теперь со мной все будет в порядке.

Она держалась так хладнокровно, так хорошо владела собой, что Джудит устыдилась собственной слабости и малодушия; она знала, дай ей Джесс малейший повод, она бы уподобилась какой-нибудь чувствительной мамаше и, пожалуй, развела бы сырость.

— Спасибо, что довезла меня.

— Пока, Джесс.

— До свидания.

— Люблю тебя.

Они поцеловались, Джесс слабо, как-то странно улыбнулась, повернулась и скрылась за дверью.

В машине, на обратном пути, Джудит немного поплакала, думая о том, какой Джесс была молодчиной, как пусто будет без нее в Дауэр-Хаусе, как мало им было отпущено времени, чтобы побыть вместе. Потом нашла платок, высморкалась и велела себе не валять дурака. В «Святой Урсуле» Джесс расцветет, как растение в тепличных условиях; там ей не дадут сидеть без дела, у нее будет масса возможностей показать себя с лучшей стороны и она сможет общаться со своими сверстницами. Слишком долго она жила среди взрослых, натерпелась голода, страданий, утрат — всех ужасов жестокого взрослого мира. Теперь ей наконец предстоит заново открыть для себя радости и трудности нормального детства. В конце концов только это ей и нужно сейчас.

Но нелегко было совладать с чувством пустоты и утраты. Возвращаясь домой через окутанные туманом поля, Джудит подумала, что хорошо было бы с кем-нибудь поговорить, и решила заехать к Лавди. Она еще не успела побывать в Лиджи: все ее время без остатка было отдано Джесс — они вдвоем прокатились, как было задумано, в Пенмаррон; съездили на поезде в Порткеррис, излазили вдоль и поперек этот романтический городок и заглянули к Уорренам, где их усадили за традиционный семейный чай. Кроме того, Джесс нужно было снарядить всем необходимым для школы. Перечень обязательной одежды был не в пример короче и проще, чем во времена Джудит, и все необходимое было куплено еще в Коломбо, в «Уайтэвей и Лейдло». Но все же оставалась масса разнообразных вещей, которые пришлось искать в опустевших магазинах Пензанса. Сюда входили клюшка и бутсы для хоккея на траве, писчая бумага, краски, рабочий халат для лабораторных занятий, письменные принадлежности, готовальня, портновские ножницы, наконец, обязательные для любого уважающего себя англиканского заведения Библия и «Молитвенник со старыми и новыми гимнами». А потом все это надо было упаковать.

Так что о Лавди пришлось на время позабыть. А теперь представился удобный случай, и Джудит готова выполнить обещание — она заедет на ферму, посидит часок-другой с Лавди и Натом. Жаль, эта мысль не пришла ей в голову раньше, тогда она купила бы в Пензансе цветы для Лавди и, пожалуй, что-нибудь Нату — игрушку или конфеты. Но теперь уже поздно, подарки придется оставить на другой раз.

Она выехала из Роузмаллиона, поднялась в гору, миновала ворота Нанчерроу и проехала еще около мили, пока не добралась до поворота на Лиджи. Узкая, изрытая колеями дорога ныряла между гранитных оград и зарослей утесника. В конце стоял указательный столб, на котором значилось — «Лиджи», и каменная плита, на которой Уолтер каждый день оставлял бидоны с молоком для грузовика оптового скупщика. До главного дома фермы надо было трястись еще милю по ухабистой петляющей дорожке, но низенький каменный коттедж, восстановленный полковником, когда Уолтер и Лавди поженились, стоял на полпути, по левую руку. Прилепившийся к склону холма домик поблескивал на дожде шиферной крышей, его сразу же можно было заметить по вывешенному на веревке белью, которое трепал сырой ветер. Джудит подъехала к распахнутым воротам, подпертым булыжником; за ними виднелась поросшая травой тропинка, которая, казалось, должна бы вести в сад. Но сада не было. Только веревка с бельем, несколько кустиков утесника и на земле брошенные игрушки — ржавый трехколесный велосипед, оловянное ведерко с лопаткой. Джудит остановила машину и выключила зажигание. Стал слышен шум ветра, где-то залаяла собака. Она вылезла из машины, прошла по дорожке из гранитной плитки и открыла обшарпанную крашеную дверь.

— Лавди!

Она вошла в маленькую прихожую, тут висели старые плащи и пальто, на полу валялись облепленные грязью ботинки.

— Лавди!

Она открыла вторую дверь.

— Это я!

Кухня, она же гостиная. Почти точь-в-точь, как у миссис Мадж. Пыхтит плита, стираное белье вздернуто на подъемном блоке к потолку, пол из плитняка, несколько ковров, стол, глиняная мойка, собачьи миски, ведро для предназначенных свиньям отбросов, кипы старых газет, полки для посуды, набитые всякой всячиной, продавленный диван.

На диване, заложив большой палец в рот, спал Нат, На нем был комбинезончик, далеко не чистый, да еще и мокрый. На одной из полок бубнило радио. «Мы еще встретимся, не знаю, где и когда…» Лавди утюжила белье.

— Это я, — сообщила без всякой надобности Джудит.

— Ого. — Лавди поставила утюг. — Ты откуда взялась?

— Я только что из «Святой Урсулы». Отвезла Джесс.

— Боже, ну, и как она?

— Что-то поразительное. Абсолютно спокойна. Ни слезинки. Зато я чуть не разревелась.

— Как ты думаешь, ей там понравится?

— Думаю, да. Ей разрешено звонить мне, если затоскует. Кому и впрямь тоскливо, так это мне. Вот, заехала к тебе развеяться.

— Я не уверена, что это подходящее место.

— А по мне, лучше не придумаешь. Вот бы чашку чая.

— Я поставлю чайник. Раздевайся. Кинь плащ где-нибудь. Джудит сняла плащ, но кинуть его было некуда: на одном стуле высилась горка чистого белья, на другом спала огромная полосатая кошка, на диване развалился Нат. Джудит ничего не оставалось, как вернуться в прихожую и повесить свой плащ на крючок прямо поверх черных клеенчатых брюк, забрызганных грязью.

— Прости, Лавди, что раньше к тебе не выбралась, ни минутки не было свободной — столько хлопот с Джесс…

Джудит подошла к дивану и поглядела на спящего Ната. Щеки у мальчика были румяные, в пухлом кулачке он сжимал ветхое шерстяное одеяло с жалкими остатками тесьмы по краям.

— Он всегда спит днем?

— Обычно нет. Но сегодня ночью до двух часов колобродил, я с ним просто измучилась.

Лавди наполнила чайник под краном мойки и поставила его на плиту.

— По правде говоря, я никогда не знаю, будет он спать или нет. Всю душу мне вымотал. Поэтому сейчас его и не трогаю — можно хоть минутку вздохнуть спокойно. Вот решила белье выгладить, пока он спит.

— Может быть, если его сейчас разбудить, он вечером быстрее заснет?

— Может быть. — Но эта идея явно не вызвала у Лавди энтузиазма. — Когда ему не спится, его ничем не унять. А сегодня слишком сыро для игр на улице.

«Но я знаю, мы встретимся снова когда-нибудь в солнечный день», — меланхолически гнусавило радио. Лавди подошла к приемнику и выключила его.

— Глупая песенка. Слушаю от скуки. Я сейчас все уберу и освобожу тебе место…

Она начала сгребать в кучу неглаженое белье, но Джудит остановила ее.

— Дай-ка лучше я. Пока ты возишься с чаем, я закончу с этим, Я гладить люблю. Разбуди Ната, и сядем втроем пить чай.,.

— Ты серьезно? Мне как-то неудобно…

— Для чего еще существуют подруги, дорогая? — проговорила Джудит тоном Мэри Милливей. Она взяла мятую рубашку, верхнюю в куче белья, и разложила ее на гладильной доске.

— У нее должен быть идеальный вид? Если да, то мне придется ее сбрызнуть.

— Да нет, главное, чтобы ее можно было хоть как-то сложить и убрать в бельевой комод Уолтера.

Лавди плюхнулась на диван возле спящего сына.

— Описался, разбойник этакий! — Но в ее голосе звучала ласка. — Эй, Нат, просыпайся! Сейчас будем пить чай.

Она положила ладонь на круглый животик ребенка, наклонилась и поцеловала его. Занимаясь глажкой, Джудит отметила про себя, что подруга выглядит ужасно. Вид измотанный, под глазами — темные круги. Бывает ли в этом доме хоть когда-нибудь чистота и порядок, гадала Джудит, более или менее прибрано? Хотя бы раз в году? По всей вероятности, нет.

Нат открыл глаза. Лавди подняла его и посадила себе на колени; прижав к груди, ворковала с ним, пока он окончательно не проснулся. Поглядывая по сторонам, мальчик заметил Джудит.

— Кто эта тетя?

— Это Джудит. Ты же видел ее недавно, у бабушки. Черные глаза Ната блестели, точно пара сочных изюминок.

— Я ее не помню.

— Зато она тебя помнит и пришла к нам в гости. Лавди встала, подняла Ната на руки.

— Пойдем-ка переоденемся.

— А мне с вами можно? — попросилась Джудит. — Дом посмотреть.

— Нет, — решительно воспротивилась Лавди. — Там страшный беспорядок. Ты бы предупредила, что приедешь, — я бы запихала весь хлам под кровать. Я вожу экскурсии только при условии предварительного уведомления. Знаешь, как в старинных замках, открытых для посетителей. Посмотришь в следующий раз.

Она вышла, и в приоткрытую дверь Джудит успела разглядеть громадную медную кровать. Упорно разглаживая утюгом неподатливые складки пересохшей рубашки, она прислушивалась к болтовне Лавди с Натом. Слышно было, как выдвигаются и задвигаются ящики комода, открываются краны, сливается вода в уборной. Вскоре они вернулись. Нат, в чистом комбинезончике, причесанный, казался пай-мальчиком и совершенным тихоней. Лавди поставила его на пол, отыскала ему игрушечный грузовичок и предоставила возможность развлекаться самому.

Вода закипела. Лавди потянулась к заварочному чайнику.

— Только одну рубашку успела, — виновато сообщила Джудит.

— Не надо больше, заканчивай. Выключи утюг. Если хочешь помочь, накрывай на стол. Чашки и тарелки — в буфете. В хлебнице должен быть кусок шафранного кекса, а масло — в плошке на холодильнике.

Они освободили на столе место, сдвинув в сторону несколько газет и «Фермерский еженедельник», и расставили все для чая. Ната тоже позвали к столу, но он отказался, предпочитая возиться со своей машинкой, которую катал туда-сюда по полу, мыча себе под нос, что должно было изображать шум мотора. Лавди оставила его в покое.

— Извини за беспорядок и за то, что не пустила тебя дальше кухни, — сказала она.

— Не говори ерунды.

— Я сделаю генеральную уборку и пришлю тебе официальное приглашение. На самом деле, домик — чудный, а новая ванная — просто прелесть. Кафель, горячие трубы под полотенца и прочее. Миленький папчик — сама щедрость. Жалко только, что у нас одна-единственная спальня. Нат спал бы лучше один, в своей спальне. Но тут уж ничего не поделаешь. — Она налила Джудит чаю. — Вот у тебя дома всегда ни пылинки, полный порядок.

— Это Филлис. К тому же, у нас ведь нет трехлетнего пострела, который все переворачивает вверх дном.

— В хорошую погоду еще ничего, он почти весь день играет на улице. Но когда идет дождь, просто сил нет никаких, столько грязи!

— Где Уолтер?

— Да где-то тут, неподалеку. На верхнем поле, наверно. Скоро вернется на дойку.

— Ты ему все еще помогаешь?

— Иногда, Когда нет миссис Мадж.

— А сегодня?..

— Нет, сегодня я свободна, слава Богу.

— У тебя усталый вид, Лавди.

— У тебя бы тоже был усталый, если бы ты не спала до трех часов.

Она сидела, положив острые локти на стол и обняв ладонями кружку с горячим чаем; взгляд потуплен, ресницы опущены на бледные щеки. Джудит вгляделась в ее лицо и увидела, к ужасу своему, что в этих длинных черных ресницах дрожат сдерживаемые слезы.

— Господи, Лавди…

Та яростно замотала головой.

— Я просто устала.

— Если у тебя какие-то неприятности, ты же знаешь, со мной всегда можно поделиться.

Лавди опять покачала головой. По ее щеке покатилась слезинка. Она подняла руку и неуклюже ее вытерла.

— Послушай, нельзя держать все в себе, от этого только хуже.

Лавди молчала.

— С Уолтером нелады?

Нелегко было заставить себя произнести эти слова: Джудит понимала, что рискует нарваться на грубость. Но рискнула. И Лавди промолчала. — У вас проблемы?

Лавди что-то неразборчиво пробормотала.

— Прости, что?..

— Я говорю, другая женщина. У него другая женщина. Джудит обомлела. Она осторожно поставила свою кружку на стол.

— Ты уверена?

Лавди кивнула.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю. Они встречаются. По вечерам, в пабе. Иногда он возвращается домой только ночью.

— Но как ты о ней узнала?

— Мне сказала миссис Мадж.

— Миссис Мадж?!

— Да. До нее дошли разговоры деревенских. И она рассказала мне — рассудила, что я должна знать. И поговорить с ним начистоту, чтобы он завязывал с этим.

— На чьей она стороне — на твоей или на его?

— На моей. Но до известной степени. По-моему, она считает, что раз муж начал искать развлечений на стороне, значит, что-то не так с его женой.

— Почему она не устроит ему головомойку? Он же ее сын!

— Она говорит, что это не ее дело. Надо отдать ей должное, она никогда не вмешивалась в нашу жизнь.

— Кто эта женщина?

— Штучка еще та. Она появилась в Порткеррисе летом. Приехала с каким-то липовым художником из Лондона. Она пожила с ним сколько-то, а потом то ли они разругались, то ли он нашел кого-то еще… в общем, она от него съехала.

— Где она живет?

— За Веглосом, в трейлере.

— Где они с Уолтером встретились?

— В каком-то пабе.

— Как ее зовут?

— Ты не поверишь.

— Ну, все-таки.

— Арабелла Блямб.

— Не верю.

И неожиданно, совсем некстати, обе расхохотались, даже Лавди не удержалась, несмотря на то что на щеках у нее все еще блестели слезы.

— Арабелла Блямб…

Прозвучавшее во второй раз, это имя показалось Джудит еще более невероятным… — Ты ее видела? .

— Да, один раз. Как-то вечером она была в Роузмаллионе, а я пошла с Уолтером в паб выпить пива. Она весь вечер просидела в углу, не спуская с него глаз, но они не заговаривали друг с другом из-за меня. Дьявол, третий лишний! Это такая грудастая, дебелая бабища, похожая на грузчика. Браслеты, бусы, сандалии, а грязноватые ногти на ногах выкрашены зеленым лаком.

— Какая мерзость!

— Но чувственность из нее так и прет. Сочная, пышная, прямо-таки крупный перезрелый плод. Что-то, видно, в ней есть. В этой плотскости. Надо бы посмотреть это слово в словаре.

— Нет, я думаю, оно очень к месту.

— У меня ужасное чувство, что она совсем вскружила Уолтеру голову. — Откинувшись на спинку стула, Лавди залезла в карман брюк и вытащила помятую пачку сигарет с дешевой зажигалкой. Закурила и, помолчав, сказала: — Я не знаю, что делать.

— Послушайся миссис Мадж — поговори с Уолтером. Лавди выразительно фыркнула, потом подняла свои прекрасные глаза на Джудит, и их взгляды встретились.

— Я попробовала… этой ночью, — проговорила она безнадежно. — Я была рассержена, мне все осточертело. Уолтер явился домой в одиннадцать, и от него разило виски. Он, когда выпьет, становится буйный, и мы разругались в пух и прах. Так орали друг на друга, что даже разбудили Ната. Уолтер заявил, что будет делать, что хочет, и встречаться, с кем хочет. И что я сама во всем виновата, потому что, мол, я никудышная жена и мать, и в доме вечно бедлам, и даже готовить я толком не умею…

— Это жестоко и несправедливо!

— Я знаю, стряпня — мое слабое место, но так ужасно, когда тебе об этом говорят. И еще кое-что. Ему не нравится, что я беру Ната с собой в Нанчерроу. По-моему, в душе он просто бесится. Как будто это унижает его достоинство…

— Уж кому-кому, а Уолтеру не годится задирать нос.

— По его словам, я хочу сделать из Ната этакого маменькиного сыночка. А его сын должен быть Маджем, а не Кэри-Льюисом.

Отчасти Уолтера можно было понять, но его поведение обескураживало.

— Он любит Ната?

— Да, когда Нат ведет себя хорошо, когда он потешный и ему не мешает. Но не тогда, когда ребенок устал, раздражен или капризничает. Бывает, Уолтер по многу дней ни слова ему не скажет. Временами становится злой как черт. А в последнее время вообще стал невыносим.

— Ты хочешь сказать: с тех пор как появилась Арабелла Блямб? Лавди кивнула.

— Но послушай, Лавди, не может быть, чтобы все было так серьезно. У мужчин бывают такие безумные периоды, когда они теряют голову. Видно, эта дамочка пустила в ход всю свою тяжелую артиллерию, и, мне кажется, Уолтер просто не мог устоять.

— Она от него не отстанет, Джудит,

— Может, и отстанет.

Но даже для самой Джудит это прозвучало не очень убедительно.

— Ты была счастлива с Уолтером. На мой взгляд, тебе надо просто стиснуть зубы и терпеть, пока он сам не образумится. Бесполезно выяснять отношения и скандалить, от этого только хуже бывает.

— Хороший совет, только запоздалый.

— От меня никакого проку, да?

— Неправда. Поговорила с тобой — и уже легче. Хуже всего, когда не с кем поговорить. Мама с папчиком… — Лавди запнулась в поисках подходящего слова, — взорвались бы, если б узнали.

—Удивительно, что они до сих пор пребывают в неведении.

— Единственный человек, до которого могли дойти слухи, это Неттлбед, а мы с тобой прекрасно знаем, что от Неттлбеда никто не услышит ни слова.

— Уж это точно.

Все это время Нат увлеченно играл, лежа на животе, со своей машинкой. Теперь он решил, что неплохо бы перекусить. Малыш неуклюже встал, подошел к ним и, поднявшись на цыпочки, обозрел поверхность стола.

— Я хочу чего-нибудь поесть.

Лавди затушила сигарету в первом попавшемся блюдце, нагнулась и, подхватив мальчика, усадила его себе на колено. Она поцеловала его в темную шевелюру на макушке и, не выпуская из своих объятий, намазала маслом ломтик шафранного кекса. Мальчик принялся за еду, громко чавкая и уставясь немигающим взглядом на Джудит. Она улыбнулась ему.

— Надо было привезти тебе подарок, Нат, но по пути не было магазина. В следующий раз я ббязательно что-нибудь куплю. Чего бы тебе хотелось?

— Машину.

— Какую, маленькую?

— Нет, большую. Такую, чтобы я мог в нее сесть. Лавди рассмеялась:

— Губа у тебя не дура. Не может же Джудит купить тебе настоящую машину!

Джудит взъерошила ему волосы и возразила:

— Не слушай маму, я все могу.

Чаепитие растянулось до шестого часа. Наконец Джудит сказала:

— Мне пора. Бидди с Филлис, наверно, уже ломают голову, куда я подевалась, и воображают ужасные драмы с Джесс.

— Приятно было с тобой повидаться. Спасибо, что навестила нас.

— И мне было приятно. В следующий раз я тебе все выглажу. — Джудит сходила за своим плащом. — И вы с Натом обязательно должны как-нибудь выбраться к нам в Дауэр-Хаус. На обед, например.

— С радостью придем. Правда, Нат?.. Джудит, все останется между нами? Все, о чем я тебе рассказала,

— Само собой разумеется! Но только ты и впредь со мной делись.

— Хорошо.

Лавди подхватила Ната и пошла с ним к открытой двери провожать Джудит. На улице сгустился серый, влажный туман. Джудит подняла воротник плаща и уже приготовилась идти к машине, но Лавди окликнула ее, и она обернулась.

— От Гаса ничего не слышно? Джудит покачала головой.

— Ни единого слова.

— Это я так, любопытства ради.


Сквозь туман и мглу унылого вечера Джудит поехала домой. Добралась до Роузмаллиона, поднялась в гору и завела машину в ворота Дауэр-Хауса. Окно кухни светилось в темноте мягким желтым светом, и лампочка над парадной дверью была оставлена включенной. Джудит поставила машину Бидди в гараж, где до сих пор стоял на деревянных подставках ее маленький «моррис», бесколесый, накрытый от пыли засаленным чехлом. Талоны на горючее еще не поступили из соответствующей инстанции, так что пока не было никакого смысла ставить на место колеса и заряжать аккумулятор, чтобы проверить, как автомобильчик пережил многолетнюю спячку в гараже.

Джудит прошла по гравию и зашла в дом с черного хода. На кухне она обнаружила Филлис и Анну. Филлис раскатывала тесто, а ее дочь, сидя на другом конце стола, готовила уроки.

— Мне нужно придумать предложение со словом «поговорить».

— Ну, тут нет ничего трудного… Джудит! Где ты была? Мы тебя уже заждались.

— Я заехала к Лавди.

— Мы боялись, что возникли проблемы с Джесс.

— Знаю, я должна была позвонить. Все в порядке. Джесс держалась молодцом, даже не дала мне войти с ней внутрь. Пришлось попрощаться перед дверями.

— Слава Богу, что все хорошо. Странно без нее, да? Как будто она жила здесь всегда. Анна будет по ней скучать. Правда, Анна? Ну чего ты застряла со своим предложением?

Анна вымученно вздохнула:

— В голову ничего не идет. Джудит пришла ей на выручку.

— Как насчет такого предложения: «Я позвонила Джесс по телефону, и мы поговорили».

Анна подумала и сказала:

— Я не знаю, как пишется «телефон».

— Тогда просто: «Позвонила Джесс, и мы поговорили».

— Это годится.

С зажатым в пальцах карандашом девочка склонилась над тетрадью, высунув от усердия кончик языка.

— Хочешь чаю?

— Нет, спасибо, уже пила. Где миссис Сомервиль?

— В гостиной. Она тебя поджидает. Вся в нетерпении, хочет тебе что-то сообщить.

— Что?

— Не моего ума дело.

— Надеюсь, что-то радостное.

— Иди и сама узнаешь.

Скинув плащ, Джудит направилась в гостиную. Когда она открыла дверь, ее глазам предстала уютная сцена. Горят лампы, ярко пылает огонь в камине. Перед камином, на коврике, лежит Мораг. Бидди сидит в своем кресле, у огня, с вязаньем в руках. Вязала она простые квадраты из завалящих остатков пряжи, на большее у нее просто не хватало умения. Когда разноцветных кусочков набиралось с дюжину, отвозила их в Красный Крест, где какая-то другая дама, тоже не мастерица, но, по крайней мере, умевшая вязать крючком, делала из них пестрые лоскутные одеяла. Затем их отправляли в Германию и там распределяли по лагерям, где все еще томились тысячи несчастных людей со всех концов Европы. Хотя война уже кончилась, Бидди называла вязание лоскутов своей воинской повинностью.

— Джудит! — Она отложила вязанье и сняла очки. — Все в порядке? Не возникло проблем с Джесс?

— Абсолютно никаких.

— Ну, вот и славно. Она умница, такое занятное сочетание противоположностей. Временами ведет себя совсем как малое дитя, а в какие-то моменты просто диву даешься — совершенно взрослый человек. Я уверена, у нее все будет прекрасно, только вот дом без нее как будто опустел. Где ты пропадала?

— У Лавди.

Джудит подошла к окну и задернула занавески, чтобы отгородиться от темного, сырого ноябрьского вечера.

— Филлис сказала, что ты хочешь мне что-то сообщить.

— Да. Чудесный сюрприз. Который час?

— Без четверти шесть,

— Давай-ка выпьем. Виски с содовой. Как ты на это смотришь?

— Обеими руками за, я так устала.

— У тебя эмоциональное истощение, дорогая, столько переживаний. Сядь, расслабься, я тебе сама принесу.

Бидди поднялась и пошла в столовую, где до сих пор по традиции держали напитки и стаканы. Джудит, оставшись одна, подкинула в огонь еще поленце и опустилась во второе кресло. «Эмоциональное истощение», — сказала Бидди, и она права. Но Бидди не могла знать, что на Джудит так подействовало не столько расставание с Джесс, сколько разговор с Лавди, И рассказать ей нельзя.

Через минуту Бидди вернулась с двумя стаканами. Она протянула один Джудит, затем уселась на свое место, осторожно поставила свой на стол и, закурив, удовлетворенно вздохнула:

— Ну вот…

— Ну, говори.

— Можешь меня поздравить, я — счастливая обладательница дома в Портскато. Днем звонил агент по продаже недвижимости.

— Бидди, это же замечательно!

— Я могу въехать уже во второй половине января.

— Так скоро?

— Но дел невпроворот. Я соображаю, составляю списки. Надо будет ехать в Девон — продавать Аппер-Бикли.

— Кому ты думаешь его продать?

— Семье, которая сейчас там живет. Он — офицер флота. Они снимали его у меня всю войну. Хотели его купить еще два года назад, но тогда мне пришлось бы сдавать всю свою мебель на хранение. Если разобраться, мне даже лучше, что они там жили и следили за моими вещами.

— И они все еще хотят купить Аппер-Бикли?

— Спят и видят. Так что придется мне ехать в Бави-Трейси и все утрясать, составлять опись вещей, организовывать перевозку и прочее. Позвоню сегодня Хестер Лэнг, попрошусь к ней пожить на время. Легче все улаживать, находясь там, на месте. — Она подняла свой стакан. — Обмоем это дело, дорогая.

— За Портскато!

Они выпили за новый дом.

— Когда ты планируешь ехать? — спросила Джудит.

— Думаю, на следующей неделе. И какое-то время поживу у Хестер.

— Но ты вернешься к Рождеству? — встревожилась Джудит.

— Если хочешь.

— Но, Бидди, ты должна встречать Рождество здесь! Я пообещала Джесс настоящее Рождество, а сама не знаю, как его устраивать, никогда ведь этим не занималась, так что мне потребуется твоя помощь и руководство. Должна быть елка и настоящее рождественское застолье. Обязательно возвращайся!

— Ну, ладно, тогда я вернусь. Но останусь только до середины января. А потом свершится мое великое переселение. К возвращению Боба я хочу полностью обосноваться на новом месте.

— Все это, конечно, очень здорово, но, черт возьми… мы будем страшно скучать по тебе!

— Мне вас тоже будет недоставать. А без Филлис мне придется заново осваивать домоводство. Век живи — век учись. Даже такой старой кляче, как я, от этого никуда не деться. Я вот еще о чем подумала. К Хестер я поеду на поезде, а машину свою оставлю у тебя. Тебе нужен транспорт, а я обойдусь, в крайнем случае Хестер мне всегда одолжит свою машину.

— Бидди, ты о себе совсем не думаешь.

— Нет, думаю. И еще у меня осталось несколько просроченных талонов на горючее. Строго говоря, они уже недействительны, но на нашей бензоколонке на такие вещи смотрят сквозь пальцы. Так что у тебя не должно быть проблем. — Она снова взяла свое вязанье. — Нет, в самом деле, я так рада! Просто не верится, что я все-таки заполучила этот дом. Именно то, о чем я всегда мечтала. И особенно приятно то, что мы будем недалеко друг от друга. Всего лишь час езды. Оттуда открывается вид на море, и можно ходить купаться, спускаясь по тропинке к скалам. И сад — не большой, но и не маленький, в самый раз!

— Мне не терпится все увидеть.

— А мне не терпится все тебе показать. Но не раньше, чем я там обживусь и приведу все в надлежащий вид.

— Вы с Лавди — два сапога пара. Она тоже не пустила меня дальше кухни — у нее там, мол, не прибрано.

— Бедная Лавди, видно, ты застала ее врасплох. Как она? Нат не капризничал?

— Нет, он был довольно мил. Попросил у меня машину, только не игрушечную, а такую, чтобы можно было в ней ездить.

— Подумать только, какой нахал!

— Нет, отчего же, вполне понятное желание. — Джудит потянулась. От жара камина и от виски ее разморило. Она зевнула. — Если найду в себе силы, то пойду и приму ванну.

— И правильно сделаешь. У тебя усталый вид.

— Сегодня просто такой день… Все сразу обрушилось. Перемены, отъезды. Сначала Джесс, теперь ты. Я из-за Джесс не расстраиваюсь, жалко только, что слишком мало мы успели побыть вместе.

— Ты сделала все, как надо.

— Да, я знаю. Вот только…

Джудит подумала о гороскопах. Она их редко читала, но помнила, что там всегда говорится о взаимоотношениях планет. К примеру, Меркурий находится в конфликте с Солнцем, а Марс пребывает в изгнании, и все это создает хаос в данном знаке зодиака, каковым, в ее случае, был Рак. Может быть, сейчас она проходит через особенно бурную астрологическую фазу, и неумолимые звезды решили задать ей жару? Она знала только одно: с того дня, как ей сообщили о смерти родителей, в ее жизни началась череда непредсказуемых событий. Знакомство с Хьюго Хэлли, встреча с Гасом и чудесное возвращение Джесс с Явы. Но вот уже Джесс покинула дом, чтобы начать новую жизнь в школе. Скоро за ней последует Бидди. Рано или поздно Филлис тоже уйдет, чтобы устраивать домашний очаг для себя, Анны и старшины ВМС Сирила Эдди.

Но, пожалуй, еще сильнее Джудит мучили другие заботы. Росло ее беспокойство за Гаса, его затянувшееся молчание все больше тревожило и в то же время разочаровывало. А теперь еще она оказалась объектом признаний, которые никак не ожидала услышать. Афина — не дочь Эдгара, а негодяй Уолтер Мадж спутался с Арабеллой Блямб и причиняет Лавди столько горя.

— Все происходит так быстро, — пожаловалась она.

— Теперь, когда война кончилась, все мы переключаем передачу, переходим на новую скорость, пытаемся вернуться к нормальному существованию. Жизнь продолжается.

— Я знаю.

— Ты устала. Иди прими ванну. Разрешаю тебе даже использовать последнюю каплю моего «Мадагаскарского жасмина» — хочу тебя побаловать. Между прочим, Филлис готовит нам на ужин «экономичный овощной пирог» по рецепту мистера Вултона. По-моему, достаточно поводов для того, чтобы устроить небольшой праздник. Я открою бутылку вина.

Бидди так оживилась, загоревшись своей идеей, что Джудит, глядя на нее, невольно рассмеялась.

— Знаешь, Бидди, иногда тебе в голову приходят гениальные мысли. Что я без тебя буду делать?

Бидди переменила спицы, начала новый ряд и сказала:

— Много чего.


«Дауэр-Хаус,

Роузмаляион. 14 ноября.

Дорогой Гас!

Получил ли ты письмо, которое я написала на корабле и отправила из Гибралтара? Я послала его в Ардврей, но, может быть, ты еще не приехал домой? Это письмо я пошлю на адрес штаба твоего полка в Абердине, тогда уж ты обязательно его получишь.

Мы приехали 19 октября. Чудесно было вновь оказаться дома. У меня было много хлопот с Джесс. Я устроила ее в школу, где учи лась сама; это закрытая школа, и она будет жить там постоянно. Директриса осталась прежняя, и она отнеслась к Джесс с большой добротой и сочувствием. Я не видела ее с тех пор, как отвезла в школу, но мы уже получили от нее несколько жизнерадостных писем, и, судя по всему, у нее все благополучно.

Я была в Нанчерроу, повидалась со всеми. И с Лавди тоже. Ее Ham — бутуз, живой, шустрый, и она в нем души не чает. Я купила ему подержанную педальную машину, и он от нее без ума, за уши не оттащишь.

Какие у тебя планы на Рождество? Я не сомневаюсь, что твои многочисленные друзья в Шотландии буквально разрывают тебя на части.

Пожалуйста, напиши, что происходит в твоей жизни и как обстоят дела.

С любовью,

Джудит».


«Дауэр-Хаус,Роузмаллион.

5 декабря 1945 г.

Дорогой Гас!

По Прежнему от тебя ни слова. Жаль, что мы живем так далеко друг от друга, не то бы я отправилась на поиски. Прошу тебя, пришли мне хоть что-нибудь, на худой конец — открытку с городскими цветниками Абердина, Ты обещал, что ответишь и успокоишь меня. Если мои письма докучают тебе и ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое, только скажи, я все пойму.

Ряды наши поредели. Бидди Сомервиль поехала продавать свой дом в Девоне. Она купила новый — в местечке под названием Портскато, это около Сент-Моза. Планирует перебраться туда в середине января. Она взяла с собой свою собаку Мораг. Джесс успела псину полюбить, так что надо будет, я думаю, подарить ей собаку взамен Мораг, когда Бидди уедет от нас насовсем…»


Джудит остановилась в нерешительности, раздумывая о том, что еще сказать и как сказать главное. «Я не хочу, чтобы он приезжал», — категорично заявила Лавди. Но, может быть, хоть раз в жизни следует отодвинуть Лавди на второй план? Что ни говори, ее печали не идут ни в какое сравнение с проблемами Гаса. Что бы ни случилось, Лавди окружена любящими и заботливыми родными, тогда как у Гаса, похоже, не осталось никого из близких, и некому поддержать его, помочь оправиться после всех пережитых ужасов. Дни шли, письма от Гаса не было, и тревога Джудит возрастала. Отсутствие вестей — хорошая весть, гласила старая мудрость, но сердце подсказывало Джудит, что у Гаса не все благополучно.

Она глубоко вздохнула, настроилась и снова взяла ручку.


«Бидди вернется к Рождеству. Если хочешь, приезжай, встретишь Рождество в нашей женской компании. Может быть, ты не один, я не знаю, ведь ты ни разу мне не написал. Если приедешь, я не потащу тебя в Нанчерроу или к Лавди, обещаю.

Если же я надоела тебе, пожалуйста, так и скажи. Больше я не буду писать, пока не получу от тебя ответа.

С любовью,

Джудит».


Ближе к Рождеству погода испортилась, и Корнуолл предстал во всей своей «красе» — гранитно-серое небо, дожди, холодный восточный ветер. Старые окна Дауэр-Хауса не в состоянии были дать отпор ненастью, и в спальнях стояла стужа. Гостиную протапливали каждое утро, и поленница таяла на глазах. Пришлось срочно связаться по телефону с поставщиком дров, а именно — с хозяином Нанчерроу. Полковник не обманул их ожидания, и новую партию им доставили на тракторе с прицепом. Вчера, в воскресенье, все — Филлис, Джудит и Анна — почти весь день складывали привезенные дрова в аккуратный штабель у стены гаража, где выступ крыши более или менее защищал их от непогоды.

Сегодня, в понедельник, опять шел дождь. Верная традиции, Филлис выстирала белье, но высушить его на улице не было никакой возможности, пришлось повесить все в кухне на веревке подъемного блока, и оно медленно сохло, впитывая пар и жар, поднимавшиеся от плиты.

Джудит билась над рождественским пудингом по рецепту военного времени (тертая морковь, подслащенная ложкой повидла). Она вбила в смесь яйцо и стала мешать. В холле зазвонил телефон. Джудит помедлила в надежде, что трубку возьмет Филлис, но та прибирала в спальнях в мансарде и, очевидно, не слышала звонка. Руки у Джудит были в муке, она нашла бумажный пакет, надела его на руку наподобие рукавички и пошла к телефону сама.

— Дауэр-Хаус.

— Джудит, это я, Диана.

— Доброе утро. Какая скверная погода!

— Отвратительная! Но вы теперь с дровами.

— Да. Ваш добрейший муж сам их доставил, и теперь холода нам не страшны.

— Дорогая, у меня такая радостная новость! Джереми Уэллс приехал. В отпуск. А главное, это не просто отпуск — его демобилизуют. Он останется дома насовсем. Можешь себе представить! Видимо, он подал заявление с просьбой об увольнении в запас ввиду своей долгой службы в Добровольческом резерве ВМС. К тому же, старый доктор Уэллс уже так стар, что не сможет долго тянуть лямку один. И Джереми дали добро… Джудит, ты меня слышишь?

— Да-да, я слушаю.

— Ты молчишь, и я подумала: что-то с телефоном.

— Нет, все в порядке.

— Разве это не потрясающе?

— Да, это просто замечательно, я очень рада. Когда вы об этом узнали?

— Он приехал домой в субботу, а позвонил сегодня утром. В среду он приедет на несколько дней к нам в Нанчерроу. Мы решили устроить вечеринку в честь его возвращения. В среду вечером. Лавди, Уолтер, Джереми и ты. Пожалуйста, приезжай. Эдгар собирается достать остатки шампанского. Он берег его все эти годы, и я молю Бога, чтобы оно не перестояло. Не то придется искать что-нибудь взамен. Ну, придешь?

— Да, конечно, с удовольствием.

— Часам этак к восьми. Так чудесно, что все вы снова со мной. Как там Джесс? Все хорошо?

— Да. Она блистает на хоккейном поле.

— Умница! А Бидди?

— Звонила в субботу. Продала свой дом, теперь есть чем заплатить за новый.

— Когда она опять позвонит, передай от меня привет.

— Обязательно.

— До среды, дорогая.

— Отлично. Буду ждать с нетерпением.

Джудит положила трубку, но вместо того чтобы тотчас вернуться на кухню, застыла у телефона. Джереми. Вернулся. Демобилизуется. Уже не где-то далеко, в Средиземном море, на безопасном расстоянии, а дома, и теперь уже навсегда. Она убеждала себя, что ей все равно, что она ни опечалена, ни обрадована. Но понимала, что им не возобновить нормальных отношений, пока не произойдет разговор начистоту и не будут расставлены все точки над «i». Она должна приготовиться к встрече с ним лицом к лицу, невзирая на разочарование, обиду, боль, которую он ей причинил. Тот факт, что все это произошло давно, три с половиной года назад, роли не играл. Джереми дал слово и не сдержал его, более того, он так и не удосужился извиниться или объясниться. Стало быть…

— Чего это ты стоишь как вкопанная, уставясь в одну точку?

Филлис. В переднике, со шваброй и совком в руках. Спустившись до середины лестницы, она заметила Джудит и остановилась озадаченная.

— У тебя такая физиономия, что не дай Бог наткнуться темной ночью. — Она спустилась вниз. — Кто-то звонил?

— Да, миссис Кэри-Льюис.

— И что она сказала?

— Да ничего особенного. — Для вящей убедительности Джудит изобразила жизнерадостную улыбку. — Приглашает меня в среду на ужин.

Филлис этого явно было мало, и Джудит добавила:

— Джереми Уэллс вернулся.

— Джереми? — Филлис разинула рот от радости. — Джереми Уэллс? Так это же замечательно! В отпуск приехал, да?

— Нет. То есть да. Возвращается насовсем.

— Серьезно? Подумать только! Вот так новость, всем новостям новость. А почему у тебя страдальческое лицо? Ты что, сохнешь по нему?

— О, Филлис!..

— Ну, что Филлис? Почему бы нет? Он прекрасный человек. Всегда был тебе добрым другом, с того самого дня, как вы встретились в поезде. А когда погиб Эдвард Кэри-Льюис, он один остался тверд как скала, все только за него и держались.

— Я знаю, Филлис.

— Он всегда был в тебя влюблен. Каждому дураку было видно. Да и пора тебе привести в дом мужчину. Смехота, ей-богу, окопалась тут, устроила бабье царство. Так и думаешь всю жизнь просидеть?

Это было последней каплей, Джудит взорвалась.

— Ты же совсем ничего не знаешь!

— О чем?

— Ни о чем. Мне нужно делать рождественский пудинг.

С этими словами Джудит развернулась и зашагала по коридору обратно на кухню. Но от Филлис не так-то легко было отделаться.

— Мы еще не закончили…

— Филлис, в конце концов это не твое дело.

— И очень жаль, что не мое. Кто-то должен вправить тебе мозги, если ты бледнеешь при одном имени Джереми. — Она убрала совок со шваброй в шкаф и возобновила атаку: — Вы что, поругались?

— Вы все будто сговорились. Нет, мы не ругались.

— Тогда что?

Сопротивление было бесполезно.

— Молчание… Непонимание… Не знаю. Я знаю только одно — три с половиной года я не видела его и не получала от него вестей.

— То была война. Теперь она кончилась.

Джудит промолчала.

— Послушай, ты что делаешь — пудинг или кашу для собаки? Ну-ка, дай я попробую…

Не без охоты Джудит уступила ей миску и деревянную ложку.

— По-моему, суховато, не вбить ли еще яйцо?

Для пробы Филлис поводила ложкой в миске. Джудит села на край стола, наблюдая за ней.

— Что ты наденешь? — Даже и не думала.

— Так подумай. Что-нибудь яркое. Ты такая очаровательная стала, а с макияжем — настоящая кинозвезда! Нам нужно сразить его наповал.

— Нет, Филлис. Не думаю, что мне это нужно.

— Ну, как хочешь! Упрямься и отмалчивайся сколько влезет. Но я тебе одно скажу. Что было, то прошло и быльем поросло. Глупо лелеять в себе старые обиды. — Филлис вбила второе яйцо и яростно заработала ложкой, как будто во всем виноват был пудинг. — Упрямишься себе во вред.

Отвечать на это было, в общем, нечего, но у Джудит осталось неприятное чувство, что Филлис, возможно, права.

Руперт Райкрофт, отставной майор гвардейских драгун, вышел из «Хэрродз», пересек тротуар и остановился, раздумывая, куда направиться теперь. Была половина первого, обеденное время, декабрьский день выдался холодный, с резким сырым ветром, хотя дождя, к счастью, не было. Почти все утро отняла у него встреча в Вестминстере, потом он заскочил в «Хэрродз». Остаток дня был в его распоряжении. Можно было поймать такси, доехать до Паддингтона и вернуться на поезде в Челтнем, где на привокзальной стоянке он оставил свою машину. Или же сначала пообедать в клубе, а уж потом отправиться на вокзал. Он почувствовал, что проголодался, и остановился на втором варианте.

Народу на улице — тьма: служащие, молодежь в военной форме, солидные джентльмены с портфелями, просто горожане, делающие покупки к Рождеству; толпы людей валили из метро, высыпались из полных автобусов. Явственно ощущалась нехватка такси. Руперт с радостью сел бы на автобус № 22 и доехал до Пикадилли — несмотря на свое происхождение и богатство, он не был снобом, но залезть в треклятое средство общественного транспорта, а уж тем более вылезти из него в конце пути — с его ногой это было исключено. Короче, оставалось ловить такси.

Он стоял и ждал, высокий, представительный мужчина в толстом темно-синем пальто, котелке и кожаных перчатках. В руке у него был не традиционный зонтик, а трость, ставшая для него как бы третьей ногой, без которой ему до сих пор было трудновато передвигаться. Особую трудность представляли лестницы и ступеньки. В другой руке он держал темно-зеленый пакет из «Хэрродз», в котором лежали бутылка хереса, коробка сигар и шелковая косынка — подарок жене. В других магазинах Руперт всегда как-то терялся, чувствовал себя неловко и униженно, но делать покупки в «Хэрродз» было для него удовольствием — все равно что тратить деньги в элитарном мужском клубе, где все тебе знакомо.

Он уже начал отчаиваться, когда на другой стороне улицы появилось наконец свободное такси. Руперт проголосовал ему рукой с пакетом; подними он трость, мог бы запросто потерять равновесие и упасть. Таксист заметил его, аккуратно развернулся и подъехал.

— Куда ехать, сэр?

— В клуб «Кавалерия», пожалуйста.

— Садитесь.

Нагнувшись, чтобы открыть дверцу, Руперт бросил случайный взгляд на поток пешеходов… и совершенно забыл о такси и обо всем остальном. Его внимание привлек молодой мужчина, идущий по тротуару в его сторону. Высокий, почти с самого Руперта ростом, обтрепанный, небритый и худющий. Кожа да кости. Было в нем что-то смутно знакомое. Потертая кожаная куртка с поднятым воротником, на который спускаются густые черные волосы, старые серые фланелевые брюки, стоптанные нечищеные ботинки. Он нес коробку, из которой торчали листья сельдерея и горлышко бутылки, а темные глубоко посаженные глаза смотрели прямо вперед, как будто этого человека не интересовало ничто, кроме направления его пути.

Секунд через пять он поравнялся с Рупертом. Еще мгновение, и он растворится в толпе прохожих. В последний момент Руперт прокричал ему вслед:

— Гас!

Человек резко остановился и замер, как будто ему выстрелили в спину. Чуть помедлив, он обернулся и увидел Руперта, стоявшего у такси. Их взгляды встретились. Прошло несколько долгих секунд. Потом Гас медленно пошел назад.

— Гас! Я — Руперт Райкрофт.

— Я знаю. Я помню.

Вблизи его наружность оставляла еще более неутешительное впечатление — заросшее темной щетиной лицо делало его похожим на бродягу. Руперт знал, что Гас был в плену у японцев. Что его считали погибшим, а оказалось — он жив. Но больше он не знал ничего.

— Ты думал, я погиб?

— Нет, я знал, что ты уцелел. Я женился на Афине Кэри-Льюис, и до нас дошла весть из Нанчерроу. Чертовски рад тебя видеть. Что ты делаешь в Лондоне?

— Да так, ничего.

Таксисту надоело ждать, и он вмешался в разговор:

— Так вы едете, сэр, или нет?

— Еду, — холодно ответил Руперт. — Потерпите еще капельку.

Он снова повернулся к Гасу.

— Куда ты направляешься?

— На Фулем-роуд.

— Ты там живешь?

— В данный момент. Мне оставили квартиру во временное пользование.

— Как насчет того, чтобы пообедать?

— Со мной?

— С кем же еще?

— Спасибо за приглашение, но вынужден отказаться. Ты со мной сраму не оберешься. Я даже не брит.

Но Руперту внезапно стало ясно, что если он сейчас упустит Гаса, то потом уж не найдет его никогда. Он стал настаивать:

— У меня весь день свободный, никаких дел. Почему бы нам не поехать к тебе? Приведешь себя в порядок, а потом посидим в каком-нибудь пабе. Поговорим, поделимся новостями. Много воды утекло…

Но Гас все не решался.

— Я живу в довольно неказистом месте…

— Это неважно. Больше никаких отговорок.

Настало время действовать. Руперт открыл дверцу такси и посторонился.

— Давай, старина, залезай.

Гасу ничего другого не оставалось, как сесть в машину; он передвинулся на дальний край сиденья и опустил свою коробку на пол между ног. За ним, чуть медленнее, в такси забрался Руперт и, осторожно поставив свою ногу в удобное положение, захлопнул дверь.

— Так, значит, в «Кавалерию», сэр?

— Уже нет. — Руперт повернулся к Гасу. — Говори, куда ехать.

Гac назвал шоферу свой адрес, и они влились в поток автотранспорта.

— Тебя ранило, — сказал Гас.

— Да. В Германии, всего за несколько месяцев до конца войны. Я потерял ногу. Откуда ты знаешь?

— Джудит мне рассказала. В Коломбо, когда я возвращался домой.

— Джудит, ну конечно.

— Ты уже не служишь?

— Нет. Мы с Афиной живем в Глостершире, в имении моего отца, в своем доме.

— Как Афина?

— Как всегда.

— Все так же обворожительна?

— О да.

— И у вас, если мне память не изменяет, маленькая дочь?

— Клементина. Ей уже пять лет, Афина опять ждет ребенка, должна родить весной.

— Лавди мне писала и сообщала все семейные новости. Поэтому я в курсе. Чем ты занимаешься в Глостершире?

— Учусь вещам, которые должен был освоить давным-давно: как управлять имением, фермами, следить за лесными угодьями, организовывать охоту. После армии я понял, что совершенно не подготовлен к мирной жизни. Я подумывал пойти в агрономический колледж в Киренсестере, но потом у меня возникла мысль направить свои скромные способности в другое русло.

— Ив какое же?

— В политику.

— Боже правый!.. — Пошарив в кармане куртки, Гас вытащил сигареты и зажигалку. Он прикурил, и Руперт заметил, что руки у него дрожат, а длинные пальцы покрыты бурыми табачными пятнами. — Откуда такая мысль?

— Не знаю. Хотя нет — знаю. После госпиталя я посещал семьи кое-кого из моих погибших однополчан. Люди, с которыми мы вместе сражались, с которыми я прошел всю Западную пустыню и Сицилию. Порядочные люди. А семьи их живут в таких жалких условиях, прозябают в нищете. Промышленные города, дома впритык, коптящие трубы, сплошная грязь и мерзость. Впервые в жизни я увидел своими глазами, как живут простые люди. Признаться, мне стало просто дурно. И я захотел сделать что-то для того, чтобы положение изменилось. Изменилось к лучшему. Чтобы все люди в нашей стране могли жить достойно. Быть может, это звучит несколько наивно, но я чувствую, что именно в этом заключается дело моей жизни.

— Флаг тебе в руки, раз ты думаешь, что способен что-то изменить.

— Этим утром я встречался в палате общин с председателем консервативной партии. Нужно, чтобы меня выдвинули в кандидаты от какого-нибудь избирательного округа. Пусть даже это будет оплот лейбористов, где мне не победить никогда в жизни, зато — хорошая практика. Ну, а потом, со временем, если все пойдет хорошо, — стану членом парламента.

— А что Афина обо все этом думает?

— Одобряет.

— Так и вижу, как она сидит на трибуне консерваторов в цветастой шляпке.

— Все это еще, однако, в отдаленной перспективе… Гас потушил сигарету и наклонился к водителю:

— На правой стороне улицы, сразу за больницей.

— О'кей, сэр.

Казалось, они уже почти на месте. Руперт, незнакомый с этой частью города, не без любопытства поглядывал в окно такси. Его Лондон, включающий в себя «Риц», «Беркли», любимый клуб и городские особняки друзей матери, был ограничен со всех четырех сторон света четкими ориентирами — река, Шафтесбери-авеню, Риджентс-парк и «Хэрродз». За этими границами лежала неизвестная страна. Перед глазами проплывали следы разрушений, причиненных бомбежками, — воронки, опоясанные временными заборами, руины на месте бывших домов. Все имело какой-то обветшалый и обшарпанный вид. Маленькие магазинчики выплевывали свои товары на тротуары; мимо проплыли зеленная лавка, газетный киоск, комиссионный мебельный магазин, пирожковая с запотевшими от пара окнами.

Такси остановилось. Гас нагнулся, подобрал свою коробку и выбрался наружу. За ним вышел Руперт. Он полез в карман брюк за мелочью, чтобы расплатиться с таксистом, но Гас его опередил.

— Сдачи не надо.

— Спасибо большое.

— Пойдем, — сказал Гас Руперту и двинулся через тротуар. Руперт последовал за ним. Между пирожковой и маленькой бакалеей находилась узкая дверь с облупившейся темно-коричневой краской. Гас открыл ее и первый вошел в сырую, душную парадную с уходящей наверх, в темноту лестницей. Пол и лестница были покрыты линолеумом, в воздухе висел тяжелый запах гнилой капусты и кошачьей мочи. Когда дверь за ними закрылась, они оказались почти в полной темноте.

— Как я сказал, место неказистое, — произнес Гас и направился вверх по лестнице. Руперт переложил трость в ту руку, в которой нес пакет, и храбро последовал за ним, опираясь о перила и подтягивая ногу со ступеньки на ступеньку.

Открытая дверь на повороте лестницы являла взору один из источников вони — отсыревший санузел со вздувшимся линолеумом. Площадка второго этажа. Лестница тянулась выше, растворяясь в полумраке, но они остановились перед еще одной дверью.

Гас отпер ее ключом и провел Руперта в просторную гостиную с высоким потолком и двумя окнами, выходящими на улицу.

Прежде всего Руперта поразил холод. Камин имелся, но был давно не топлен, судя по накопившейся в нем горке окурков и использованных спичек. Возле каминной решетки стоял маленький электрообогреватель, но он был выключен, да и трудно было поверить, что две его секции могут как-то противостоять холоду. Обои с аляповатыми яркими цветами (Афина прозвала подобный рисунок «пчелкиным ночным кошмаром») выцвели, посерели от грязи и начали отставать в углах. Узкие и чересчур короткие занавески явно попали сюда из какой-то другой комнаты. На каминной полке черного мрамора стояла зеленая ваза с пыльным кустиком пампасной травы. Диваны и кресла, на которых кое-где виднелись тощие подушки, были обиты истертым коричневым плюшем. На столе, похожем на обеденный, валялись несвежие газеты и журналы, стояла грязная чашка с блюдцем, лежал потрепанный дипломат, из которого вывалились какие-то бумаги, по всей видимости, старые письма и счета.

Не очень-то веселое местечко, отметил про себя Руперт.

Гас поставил на стол свою бакалейную коробку и повернулся к нему.

— Извини, но я тебя предупреждал.

Не было смысла кривить душой, Руперт признался: — В жизни не видел ничего более безотрадного.

— Ты сам сказал: так живут простые люди. Это даже не квартира — просто комнаты. Ванной я пользуюсь той, что на лестнице, а кухня и спальня — на другой стороне лестничной площадки.

— Что, черт возьми, ты тут делаешь?

— Мне разрешили здесь пожить. Я не хотел в гостиницу — мне лучше быть одному. До меня здесь жил кто-то еще и оставил после себя беспорядок, а у меня пока руки не дошли до уборки — я подхватил грипп и три дня валялся в постели. Поэтому я и небритый. Сегодня утром пришлось выйти на улицу: закончились продукты, надо было раздобыть что-нибудь из еды. Задачка не из простых, если учесть, что у меня нет продовольственной карточки.

— С позволения сказать, ты мог бы устроиться получше.

— Возможно. Хочешь выпить? Есть бутылка какого-то виски, но разбавить нечем, если только водой из-под крана. Еще могу предложить чашку чая. А больше, боюсь, ничего нет.

— Нет, спасибо, ничего не надо.

— Ну, садись, располагайся, Я схожу переоденусь. Буду готов через пять минут. — Он порылся в своей коробке и вытащил «Дейли мейл». — Вот, можешь пока почитать.

Руперт взял у него газету, но читать не стал. Когда Гас вышел, он бросил ее на стол и положил свой пакет рядом с покупками Гаса. Потом подошел к окну и стал смотреть сквозь мутное, немытое стекло на Фулем-роуд, по которой сновали машины.

В голове у него был сумбур. Вспомнилось прошлое, то счастливое лето 1939 года, когда все они были вместе в Нанчерроу. Руперт попытался разложить по полочкам то немногое, что знал о Гасе Каллендере. Кембриджский друг Эдварда, Гас явился нежданно-негаданно, прикатил на красавице «лагонде» из Шотландии. Сдержанный, замкнутый молодой человек с располагающей внешностью и очевидным для каждого ореолом материального благополучия. Что он сам рассказывал о себе? Что учился в Рагби, что живет в Дисайде — месте, известном своими обширными имениями, где проживает нетитулованное дворянство, родовитая знать и даже принцы королевской крови. Все говорило о больших деньгах. Так что же произошло?

Руперт вспомнил, как легко Гас вписался в жизненный уклад семейства, с которым никогда не был знаком, и стал для всех своим. Его талант художника, пейзажиста и портретиста. Его набросок с Эдварда, занимающий почетное место на письменном столе Эдгара Кэри-Льюиса, был ярким тому доказательством; Руперту никогда не доводилось видеть такого убедительного сходства. И, наконец, юная Лавди. Ей было всего семнадцать, но ее любовь к Гасу и его ответное чувство к ней тронули их всех до глубины души. После падения Сингапура именно Лавди внушила себе, что Гас погиб и никогда не вернется, и сумела убедить в этом родных. Руперт в это время находился со своей бронетанковой дивизией в Северной Африке, но Афина подробно рассказывала в письмах ему обо всем происшедшем и происходящем.

В итоге Лавди вышла замуж за Уолтера Маджа. Руперт глубоко вздохнул. Он вдруг почувствовал, что озяб, и культя его заныла — верный признак того, что он слишком долго пробыл на ногах. Он отвернулся от окна, и в эту минуту появился Гас. Его внешний вид слегка улучшился: он побрился, причесал свои длинные, густые волосы, переоделся в темно-синюю водолазку и твидовый пиджак.

— Прости, что заставил ждать. Зря ты не присел. Уверен, что не хочешь выпить?

— Не хочу, — покачал головой Руперт. Ему хотелось поскорее убраться отсюда. — Давай найдем какой-нибудь паб.

— Чуть дальше по улице есть один. Сможешь дойти?

— Если ты не заставишь меня нестись галопом.

— Мы пойдем потихоньку, — пообещал Гас.

Старый паб каким-то чудом уцелел во время бомбежек; здания по обе стороны были полностью разрушены, и заведение «Корона и якорь» одиноко торчало посреди развалин, точно чудом сохранившийся зуб. Внутри было темно, мебель красного дерева и аспидистры в горшках создавали ощущение уюта. Запах кокса, горящего в камине, навевал воспоминания о старых железнодорожных вокзалах.

Они заказали два пива, барменша сказала, что сделает им сандвичи, но для начинки есть только консервированный колбасный фарш «Спам» и маринованные огурцы. Они согласились на «Спам» с маринованными огурцами, взяли кружки с пивом и отыскали свободный столик у камина. Руперт скинул пальто и котелок, и они сели.

— Сколько времени ты уже в Лондоне, Гас?

— Постой-ка, надо сообразить… — Он закурил новую сигарету. — Сегодня какой день?

— Вторник.

— Когда же я приехал?.. В пятницу? Да, точно. И сразу же слег с гриппом. Во всяком случае, мне кажется, что это был грипп. Я не обращался к врачу. Просто лежал в постели и спал.

— Теперь ты здоров?

— Осталась небольшая слабость. А вообще, все нормально.

— Сколько ты планируешь пробыть здесь? Гас пожал плечами:

— Еще не думал.

Руперт почувствовал, что они топчутся на одном месте и, если он хочет добиться чего-то от Гаса, пора перестать ходить вокруг да около.

— Послушай, Гас, если тебе неприятны мои вопросы, я не буду ничего спрашивать. Но пойми меня правильно, это не праздное любопытство, я хочу понять, как, черт возьми, ты оказался в таком положении.


— Все не так плохо, как может показаться на первый взгляд.

— Не в этом дело.

— С чего бы ты хотел начать?

— Может быть, с того момента, когда ты встретился б Коломбо с Джудит?

— Джудит… Эта встреча — одно из самых счастливых воспоминаний. Она такой хороший человек и всегда была добра ко мне. Мы были вместе совсем недолго, всего каких-то два часа, а потом мне надо было возвращаться на судно. И мне досталась эта бутылка виски, «Блэк-энд-Уайт». Старик официант в отеле «Галле-Фейс» берег ее для Ферги Камерона, который должен был забрать ее на обратном пути, но Ферги погаб, и Куттан отдал бутылку мне.

— Когда ты вернулся в Англию?

— Не помню, примерно в середине октября. Сначала Лондон, а потом нас повезли в Абердин. Ты знаешь, что мои родители умерли?

— Нет, я не знал, прими мои соболезнования.

— Мне сообщили об их смерти, когда меня положили в госпиталь в Рангуне. Они были уже в очень преклонном возрасте. Но я жалел, что так и не довелось повидаться с ними. Я писал им из Сингапура, из Чанги, но они не получили моего письма. Они думали, что я погиб, и с матерью случился тяжелый сердечный приступ. Три года она провела в частной лечебнице и потом умерла. Отец все это время продолжал жить в Ардврее, с экономкой и слугами. Не хотел переезжать обратно в Абердин. Видимо, он полагал, что тем самым уронит свое достоинство. Упрямый был старик и очень гордый.

— Я что-то не понимаю, — нахмурился Руперт. — Что значит — переехать обратно в Абердин? Я думал, вы всегда жили в Ардврее.

— Все так думали. Воображали себе большое имение, охотничьи угодья, помещичий род. И я никогда не пытался никого разубедить, легче было молчать и тем самым поддерживать это заблуждение. А правда состоит в том, что мы, Каллендеры, никакие не помещики. Мой отец был простым абердинцем, который нажил состояние благодаря упорному труду, всего в жизни добился сам. Когда я был маленьким, мы жили в Абердине, в своем доме, сад выходил прямо на улицу, и чуть ли не под носом у нас ходили трамваи. Но для меня отец хотел лучшего будущего. Я был его единственным ребенком. Он мечтал, чтобы я стал джентльменом. И мы переехали из Абердина в Дисайд, в уродливый викторианский особняк, в котором моя мать никогда не была счастлива. Меня отправили в частную приготовительную школу, потом в Рагби, потом в Кембридж. Джентльмен, воспитанный и образованный человек. Тогда, до войны, воспитание и образование имели большое значение. Я не стыдился своих родителей. Я был очень к ним привязан, восхищался ими. И в то же время я понимал, что им не место в хорошем обществе. Даже разговор об этом приводит меня в бешенство.

— Что стало с твоим отцом?

— Он умер от инфаркта вскоре после смерти матери. Вернувшись в Абердин, я думал, что, по крайней мере, буду обеспеченным человеком и у меня хватит денег, чтобы начать все сначала. Но я остался ни с чем, деньги испарились. На рынке недвижимости наступил кризис, надо было оплачивать пребывание матери в лечебнице, содержать огромный дом и поместье для одного старого человека, платить прислуге, кухарке, садовникам — отец продолжал жить на широкую ногу, для него это было вопросом престижа. Свой капитал — акции, ценные бумаги — он вложил в малайские предприятия, в каучук и олово. Разумеется, все это пропало.

Руперт решил, что сейчас не время выбирать выражения, и спросил напрямик:

— Ты остался без гроша?

— Нет, но я думаю, придется подыскать какую-нибудь работу. Ардврей я продаю…

— А что с твоей машиной? С красавицей «лагондой»?

— Нашел что вспомнить! Она стоит в гараже где-то в Абердине. Я еще не успел до нее добраться.

— Ты меня извини, Гас, но такому возвращению домой не позавидуешь.

— Я и не ждал, что оно будет счастливым… Хорошо и то, что я вообще вернулся, — добавил он тихо.

Их разговор прервало появление барменши с сандвичами.

— Уж не взыщите, не Бог весть что, но я сделала все что могла. Я горчичкой внутри помазала, чтобы вы могли представить себе, будто там ветчина.

Они поблагодарили ее, Руперт заказал еще пару пива, и она ушла, забрав их пустые кружки. Гас снова закурил.

— А как насчет Кембриджа? — спросил Руперт. — Что насчет Кембриджа?

— Я забыл… на кого ты учился?

— На инженера.

— Ты не мог бы вернуться в университет и закончить обучение?

— Нет, я не могу вернуться.

— Как успехи в живописи?

— Я не рисовал с тех пор, как нас освободили из плена и доставили в госпиталь в Рангуне. У меня пропала тяга к живописи.

— Но у тебя такой талант! Я уверен, что ты мог бы зарабатывать этим себе на жизнь,

— Спасибо на добром слове.

— Тот набросок, который ты сделал с Эдварда, изумителен.

— Это было давно.

— Такой талант, как у тебя, не умирает.

— Не знаю, не уверен. Я уже ни в чем не уверен. В больнице меня уговаривали снова взяться за рисование, принесли бумагу, карандаши, краски…

— Ты хочешь сказать: в рангунском госпитале?

— Нет. Не в рангунском госпитале. В Шотландии. Последние семь недель я провел в больнице. Психиатрическая лечебница в Дамфрисе. Меня поместили туда, потому что я малость сдал. Бессонница, кошмары, судороги, реки слез. По-видимому, что-то вроде нервного расстройства.

Руперт был потрясен.

— Господи, дружище, почему ж ты мне сразу не сказал?

— Да чего тут говорить… скука и стыд.

— Тебе там помогли?

— Да. Они были мудры и терпеливы. Но они старались заставить меня вернуться к живописи, а я находился в полнейшем ступоре и отказывался. Тогда они засадили меня за плетение корзин. Там был чудесный парк, симпатичная медсестра водила меня на прогулки. Я любовался небом, деревьями, травой, но все это казалось мне нереальным, Я как будто смотрел через толстое стекло на какой-то чужой мир и знал, что он не имеет ко мне никакого отношения.

— У тебя до сих пор осталось такое чувство?

— Да. Потому-то я и приехал в Лондон. Я подумал, что если окажусь в огромном, перенаселенном городе, где меня никто не знает и я никого не знаю, где человека на каждому шагу подстерегает стресс, — и если я все же выживу, не сломаюсь, то смогу вернуться в Шотландию и начать все сначала. Один парень, который лежал со мной в лечебнице, разрешил мне пожить в его квартире. Тогда мне казалось, что это хорошая идея. Но когда я приехал, увидел это место и подцепил грипп, засомневался… Но сейчас уже все хорошо, — торопливо добавил он.

— Ты вернешься в Шотландию?

— Я еще не решил.

— Ты мог бы поехать в Корнуолл.

— Нет, не могу.

— Из-за Лавди?

Гас не ответил. Барменша принесла им пиво, Руперт расплатился, не поскупившись на чаевые.

— Ах, спасибо, сэр! Что же вы не едите сандвичи, они засохнут.

— Съедим через минутку, большое спасибо.

Огонь в камине угасал. Заметив это, она черпнула совком еще кокса и бросила на тлеющие уголья. Сначала повалил дым, но вскоре пламя разгорелось вновь.

— Лавди — это было ужаснее всего, — проговорил Гас.

— Прости, что?..

— Когда Джудит сказала, что Лавди замужем. Только мысль о Лавди и о Нанчерроу помогла мне выжить на этой проклятой железной дороге. Однажды меня так скрутила дизентерия, что я был на волосок от смерти. Легче всего было просто сдаться и умереть, но я не сдался. Я всеми силами цеплялся за жизнь и выкарабкался. Я не позволил себе умереть, потому что знал — Лавди ждет меня и я должен к ней вернуться. А она думала, что я погиб, и не стала ждать.

— Да, это так, к сожалению.

— Я хранил в душе ее образ, как драгоценную фотографию. И еще я думал о воде. О бегущих по камням ручьях Шотландии, бурых, как торф, пенистых, словно пиво. Я видел перед собой воду — текущие реки, волны, накатывающие на пустынный пляж. Я слушал воду, пил ее, плавал в ней. Холодные струи, очищающие, исцеляющие, обновляющие. Бухточка в Нанчерроу и море во время прилива, глубокое, чистое и голубое, как бристольская эмаль. Бухточка. Нанчерроу. И Лавди.

Они помолчали, потом Руперт сказал:

— По-моему, тебе нужно поехать в Корнуолл.

— Джудит приглашала. Она писала мне. Трижды. А я не ответил ни на одно из ее писем. Пару раз пробовал, но ничего не выходило. Я не знал, что сказать. Но на душе у меня нехорошо: обещал ответить и не ответил. Теперь уж она, наверно, и думать обо мне забыла. — Тень улыбки скользнула по его угрюмому лицу. — Выбросила меня, как изношенную перчатку, как выжатый лимон. И я ее не виню.

— Я думаю, тебе не следует оставаться в Лондоне, Гас. Гас надкусил свой сандвич и заметил:

— Вообще-то, он не так уж плох.

Руперт так и не понял, о чем он говорит — о сандвиче или о Лондоне.

— Слушай, — он подался вперед, — я прекрасно понимаю, что в Корнуолл ты не хочешь ехать. Тогда едем вместе в Глостершир. Сегодня, прямо сейчас. На такси до Паддингтона, там сядем на поезд до Челтнема. Там стоит моя машина. Поедем домой. Поживешь у нас. Пусть не Корнуолл, но тоже очень красивые места. Афина, я знаю, встретит тебя с распростертыми объятиями. Можешь жить у нас сколько душе угодно. Только, пожалуйста, очень тебя прошу, не возвращайся в эту ужасную квартиру!

— Это как бы конечная точка, я больше не могу убегать.

— Прошу тебя, едем!

— Я очень ценю твою доброту. Но я не могу. Пойми, я должен обрести мир с самим собой. Только после этого я начну выкарабкиваться.

— Я не могу тебя оставить.

— Можешь. Я в порядке. Самое худшее уже позади.

— Ты не натворишь глупостей?

— Ты хочешь сказать: не наложу ли на себя руки? Нет, этого я не сделаю. Только не считай меня неблагодарным.

Руперт вытащил из нагрудного кармана бумажник. Гас слегка оторопел:

— У меня есть деньги, я не нуждаюсь в подаянии.

— Ты меня обижаешь. Я даю тебе свою визитку. Адрес и номер телефона. — Он протянул Гасу карточку, и тот взял ее. — Обещай, что позвонишь, если возникнут проблемы или тебе что-нибудь понадобится.

— Спасибо.

— И мое приглашение остается в силе.

— Я в порядке, Руперт.

После этого говорить им, в сущности, было уже не о чем. Они доели сандвичи, допили пиво; Руперт надел пальто и котелок, взял трость и пакет с покупками, и они вышли на улицу, под хмурое небо промозглого дня. Они прошли чуть-чуть пешком, пока на дороге не показалось такси. Гас остановил его, и, когда машина подъехала к тротуару, они повернулись друг к другу.

— Пока.

— Прощай, Руперт.

— Привет Афине.

— Обязательно.

Руперт сел в такси, и Гас захлопнул за ним дверь.

— Куда ехать, сэр?

— На вокзал Паддингтон, будьте добры.

Когда машина тронулась, Руперт повернулся на сиденье и посмотрел через стекло назад. Но Гас уже развернулся и шагал прочь, а мгновение спустя потерялся из виду.

В тот же вечер, посоветовавшись с женой, Руперт позвонил в Дауэр-Хаус. Было почти девять часов, и Джудит с Филлис коротали время, сидя с вязаньем у огня и слушая по радио оперетту Штрауса-младшего «Венская кровь». Наконец музыка смолкла — вот-вот должны были начаться девятичасовые новости. И в этот момент за закрытой дверью зазвонил телефон.

— Черт! — пробурчала Джудит. Не то чтобы она так сильно жаждала послушать новости, просто телефон по-прежнему стоял в холле, а в этот холодный декабрьский вечер там гуляли ледяные сквозняки. Она отложила свое вязанье, накинула на плечи кофту и отважно направилась в холл.

— Дауэр-Хаус.

— Джудит, это Руперт. Руперт Райкрофт. Я звоню из Глостершира.

— Боже, какой приятный сюрприз! — Разговор, по-видимому, предстоит довольно продолжительный, подумала Джудит и решила, что лучше присесть на стул. — Как вы там поживаете? Как Афина?

— У нас все хорошо. Но я звоню по другому поводу. У тебя найдется несколько минут?

— Ну разумеется.

— Дело непростое, так что выслушай меня не перебивая. Она не перебивала. Он говорил — она слушала. Он ездил на день в Лондон. Видел Гаса Каллендера. Гас живет в каких-то убогих комнатах на Фулем-роуд. Они пошли пообедать в один паб, и Гас рассказал Руперту все, что с ним произошло, начиная с того момента, как он вернулся домой. Смерть родителей, судьба состояния его отца, лечение в психиатрической больнице.

— В психиатрической больнице?! — не на шутку встревожилась Джудит. — Почему он нам не сообщил? Он был просто обязан дать о себе знать! Я писала ему, но ответа так и не получила.

— Он говорил. Три письма. Но я думаю, он был не в состоянии отвечать на них.

— Теперь он здоров?

— Трудно сказать. Выглядел ужасно. Курил одну сигарету за другой.

— Что он делает в Лондоне?

— Я думаю, он просто хотел найти такое место, где мог бы остаться наедине с собой.

— Неужели ему нечем заплатить за номер в гостинице?

— Не думаю, что все настолько плохо. Но он не хотел жить в гостинице. Как я сказал, он хотел побыть один. Доказать себе, что может со всем этим справиться. Один приятель одолжил ему ключ от этой ужасной квартиры, а потом, не успев прибыть в Лондон, он сразу заболел гриппом. Может быть, поэтому он и выглядел так скверно, а квартира была так загажена.

— Он говорил о Лавди?

— Да.

— И что же? Руперт помялся.

— Он не распространялся на эту тему, но сдается мне, его душевный кризис во многом связан с ее изменой.

— О, Руперт, у меня сердце разрывается! Что мы можем сделать?

— За этим я и звоню. Я пригласил его поехать со мной в Глостершир. Побыть немного тут, со мной и Афиной. Но он не захотел. Он был сама вежливость, но не соглашался ни в какую.

— Тогда почему ты звонишь мне?

— Ты ему ближе, чем я. Это ты встретила его в Коломбо. И ты не член семьи. Мы с Афиной слишком «свои» по отношению к Лавди. Мы подумали, что ты при желании могла бы помочь.

— Каким образом?

— Ну, поехать в Лондон, повидаться с ним, попытаться увезти его оттуда. Мне кажется, с тобой он мог бы согласиться поехать в Корнуолл.

— Руперт, я просила его приехать. В письмах. В последнем письме я даже пригласила его к нам на Рождество. По-моему, он просто хочет, чтобы его оставили в покое.

— Я думаю, тебе придется пойти на риск. Ты смогла бы съездить?

— Да, смогла бы.

После некоторого колебания Руперт продолжал: — Дело в том, что… Я не хочу давить на тебя, Джудит, но я думаю, нам нельзя терять времени.

— Ты боишься за него?

— Да, очень боюсь.

— В таком случае я могу отправиться не откладывая. Завтра. Бидди в отъезде, но Филлис и Анна здесь. Я могу оставить дом на Филлис. — Она стала соображать, на ходу строить планы. — Я даже могла бы поехать на машине. Пожалуй, это будет лучше, чем ехать на поезде. Если у меня будет собственный транспорт, это прибавит весу моим доводам и уговорам.

— А как с горючим?

— Бидди оставила мне пачку просроченных талонов. Я отоварю их в местном гараже.

— По зимним дорогам путь будет долгим.

— Нестрашно. Я уже ездила раньше. И сейчас дороги не перегружены транспортом. Я поеду завтра, заночую на Мьюз, а наутро сразу же отправлюсь на Фулем-роуд.

— Может быть, когда ты увидишь его, тебе покажется, что я сделал из мухи слона. Но я не думаю, что это так. Больше всего сейчас, мне кажется, Гасу нужны старые друзья. О Нанчерроу не может быть и речи, так что остаешься только ты.

— Называй адрес.

Она отыскала карандаш и под его диктовку накарябала адрес Гаса на обложке телефонного справочника.

— Это примерно в середине улицы, за Бромптонской больницей, на правой стороне.

— Не беспокойся, я найду.

— Джудит, ты ангел! Ты сняла огромную тяжесть у меня с души.

— Быть может, у меня ничего не получится.

— По крайней мере, ты попробуешь.

— Да, попробую. Спасибо, что позвонил. Я так за него волновалась. У меня осталось тяжелое чувство, когда мы попрощались тогда, в Коломбо. Он казался таким чудовищно одиноким!

— Думаю, такой он и есть на самом деле. Дай нам знать, как все обернется.

— Непременно.

Они поговорили еще немного, потом попрощались, и Джудит положила трубку. Внезапно она почувствовала, что вся дрожит, — и не только от холода, царящего в холле, но и от жуткого осознания того, что все ее опасения насчет Гаса подтвердились. Через минуту-другую она встала и вернулась в гостиную, подложила в камин еще одно полено и присела на корточки перед его успокаивающим пламенем.

Новости заканчивались. Филлис потянулась к приемнику и выключила его.

— Ты долго разговаривала, — заметила она.

— Да, Звонил Руперт Райкрофт. Насчет Гаса Каллендера.

Филлис все знала о Гасе: за те два месяца, что Джудит прожила дома, она успела рассказать Филлис об их встрече в Коломбо и о том, как на ее долю выпало сообщить Гасу о замужестве Лавди.

— Что насчет Гаса? — спросила Филлис. Джудит рассказала.

Отложив вязанье, Филлис слушала и менялась в лице.

— Вот бедняга! Жестоко с ним судьба обошлась. Руперт не мог как-нибудь помочь ему?

— Он пригласил его к себе в Глостершир, но Гас отказался. — Так чего же он хочет от тебя? — насторожилась Филлис. — Чтобы я поехала в Лондон и попыталась уговорить Гаса приехать к нам.

— Он не буйный, нет?

— Ну, что ты, Филлис, конечно, нет.

— От этих душевнобольных всего можно ожидать. Почитай газеты — страшные вещи бывают…

— К Гасу все это не имеет ни малейшего отношения. — Она подумала о Гасе и добавила: — Гас — особенный случай.

— Значит, ты поедешь?

— Да. Думаю, я должна.

— Когда?

— Завтра. Не теряя времени. Поеду на машине, вернусь послезавтра.

Последовала длинная пауза, потом Филлис сказала:

— Завтра ты не можешь. Завтра же среда — ужин в Нанчерроу. Джереми Узллс. Ты обязательно должна там быть.

— Я забыла.

— Она забыла! — возмутилась Филлис. — Как ты могла забыть?! С какой стати тебе нестись Бог знает к кому в такой день? Тебе о своей жизни надо думать. О своем будущем. Отложи поездку в Лондон на день. Ничего страшного не случится, если ты поедешь днем позже.

— Филлис, я не могу.

— По-моему, это будет очень невежливо с твоей стороны. Что подумает миссис Кэри-Льюис? Что подумает Джереми, когда узнает о том, что, вместо того чтобы встретиться с ним после стольких лет, ты укатила в Лондон к какому-то другому человеку?

— Гас — не какой-то там другой человек.

— Подумаешь! Даже если он был другом Эдварда, это еще не повод, чтобы ради него забыть обо всем.

— Филлис, если я не поеду, то не прощу себе этого до конца жизни. Разве ты не понимаешь, через какой ад он прошел? Три с половиной года он прокладывал эту железную дорогу через джунгли, задыхаясь от жары, страдая от болезней и истощения. Чуть не умер от дизентерии, и охранники были настоящие садисты, не знали никакой жалости. У него на глазах гибли его друзья. Ничего удивительного, что с ним случился срыв. Как я могу в таких обстоятельствах думать о себе или о Джереми?

Эта тирада заставила Филлис замолчать. Уставившись в огонь, она сидела с надутым видом, но больше не спорила. Потом она заговорила:

— Это как немцы и евреи. Не понимаю, как люди могут быть такими жестокими к себе подобным. Джесс мне рассказывала. Всякое рассказывала. Иногда, когда мы возились вдвоем на кухне или когда я заходила к ней в спальню пожелать спокойной ночи. Может быть, ей и той девушке из Австралии было чуть легче, их, по крайней мере, не заставляли работать на строительстве железной дороги.,. В последнем лагере, в Асулу, были настолько плохие условия и так мало еды, что десять женщин во главе с доктором пошли жаловаться к коменданту. А он приказал их высечь, обрить наголо и посадить на пять суток в бамбуковую клетку. Этот случай у меня из головы не выходит, Джудит. Если они могли поступить так с женщинами и детьми…

— Да, — вздохнула Джудит.

Ей Джесс ничего не рассказывала, но говорила об этом с Филлис, и слава Богу — значит, она не держала страшные воспоминания в себе.

— Да, — повторила она.

— Ну, ладно, — вздохнула Филлис, — так тому и быть. Когда ты поедешь?

— Сразу же после завтрака. Возьму машину Бидди.

— Как думаешь, он приедет с тобой?

— Не знаю.

— Если он приедет, где же мы его положим?

— Придется отдать ему комнату Бидди.

— Я приберу там. Сменю постельное белье. Ты бы позвонила миссис Кэри-Льюис.

— Сейчас позвоню.

— У тебя измученный вид. Все эти проблемы… Как насчет чашечки горячего какао?

— Было бы чудесно.

— Тогда я пойду и приготовлю. — Филлис сложила свое вязанье и воткнула спицы в клубок шерсти. — Поднимем себе настроение на сон грядущий.

Вернувшись в холл, Джудит набрала номер Нанчерроу.

— Алло!

— Диана, это я, Джудит.

— Дорогая!

— Простите за поздний звонок.

— Что стряслось?

Опять объяснения. Диана то и дело в ужасе охала и ахала, но в остальном вела себя отлично — не перебивала и ненужных вопросов не задавала.

— Короче, завтра я еду в Лондон. Если вы не против, я переночую на Мьюз, а в четверг, Бог даст, вернусь с Гасом.

— Господи, а мой ужин?! Моя вечеринка в честь возвращения Джереми!

— Я помню. Очень жаль, ко я не смогу на ней быть.

— Дорогая, ты меня убила! Мы планировали настоящий праздник.

— Мне, правда, очень жаль.

— Проклятье! И почему только вечно что-нибудь случается не вовремя!

Ответить на это было решительно нечего, и Джудит спросила:

— Как быть с Лавди?

Наступило долгое молчание, затем Диана громко вздохнула и проговорила:

— Ах да, понимаю…

— Лавди не хочет, чтобы Гас приезжал в Корнуолл, Она не хочет его видеть. Сама мне так сказала.

— Боже, как все сложно!

— Я думаю, не стоит говорить ей о Гасе. Если он приедет в Дауэр-Хаус, лучше ей не знать об этом.

— Но рано или поздно она все равно узнает.

— Да, но не сразу. Из слов Руперта ясно, что Гас не готов к эмоциональным встряскам.

— Терпеть не могу эту таинственность!

— Я тоже. Но это лишь на пару дней, пока ситуация не прояснится. Вы продолжайте заниматься вашей вечеринкой, а Лавди скажите, что мне пришлось уехать. И полковника с Джереми попросите помалкивать. Если Гас приедет со мной и останется у нас на какое-то время, придется, конечно, рассказать все Лавди. Но пока, думаю, нам лучше держать язык за зубами.

Довольно долго Диана молчала. Джудит затаила дыхание. Наконец Диана сказала:

— Да, конечно. Безусловно, ты права.

— Вы уж простите, что я испортила вашу вечеринку.

— Джереми тоже будет расстроен.


Джереми отвели его старую, знакомую спальню, и он потащил свой потасканный зеленый чемодан флотского образца наверх. Он так давно не был в Нанчерроу, что не стал сразу разбирать вещи; бросив чемодан на багажную полку в изножие кровати, он подошел к окну, открыл его и с удовлетворением окинул взглядом пейзаж, который так долго хранил в памяти. Близился полдень. Солнце то и дело проглядывало из-за туч, на веревке болталось белье. Голуби расхаживали по мощенному булыжником двору, толпились на голубятне, наперебой воркуя, словно жалуясь на холода. Блаженная минута… он смаковал ее. Время от времени ему приходилось напоминать себе, что война кончилась и он действительно в

Корнуолле, вернулся насовсем. Это был один из таких моментов. Он знал, что теперь, даст Бог, ему никогда не придется надолго расставаться с этим волшебным местом, которое всегда было для него словно второй дом. И он горячо благодарил судьбу за то, что ему позволено жить, что его не убили и он смог вернуться сюда.

Немного погодя он закрыл окно и повернулся, намереваясь распаковать чемодан, ко в этот миг за дверью, в коридоре, послышались частые шаги и раздался голос хозяйки дома.

— Джереми!

Дверь распахнулась, и вошла она. Даже в простых серых фланелевых брюках и мешковатом голубом мохеровом свитере Диана умудрялась выглядеть хрупкой и чрезвычайно женственной.

— Дорогой мой! Извини, что я тебя не встретила — как всегда, болтала по телефону. Ну, как ты?

Она нежно поцеловала его и уселась иа кровать, явно приготовившись к долгому разговору.

— Как доехал? — начала она. Будто он ехал не из Труро, а проделал путь в добрую сотню миль. — Боже, какое удовольствие снова тебя видеть! И выглядишь великолепно. Средиземноморский загар. Дорогой, неужели у тебя на виске проглядывает седина?

Чуть смутившись, Джереми дотронулся рукой до этого печального признака приближающейся старости.

— Похоже на то.

— Не расстраивайся, так ты даже интересней, глянь-ка лучше на меня — седая как лунь! Слушай, мне столько нужно тебе сказать, что не знаю даже, с чего начать. Во-первых, ты знаешь о том, что Джудит вернулась?

— Да, отец говорил мне. И о смерти ее родителей, и о том, что Джесс нашлась.

— Бедняжка Джесс, вот уж кто настрадался! Но она такая сильная. Не хочу называть ее рассудительной — это такое омертвляющее слово, но ни в ком я не видела столько здравого смысла. Не говоря уже о том, что она пресимпатичная и с изумительной фигурой. Но самая важная новость другая. Джереми, ты помнишь Гаса Каллендера? Он гостил у нас тем летом, перед войной.

— Как же, любовь Лавди. Погиб в Сингапуре.

— Дорогой, он не погиб. Он остался в живых. Его взяли в плен и отправили на бирманскую железную дорогу. Сам понимаешь, что ему пришлось пережить. Джудит встретила его в Коломбо, когда он возвращался в Англию. Она сказала ему, что Лавди вышла замуж, и он, естественно, очень расстроился. Когда Джудит приехала, она сообщила Лавди о том, что Гас жив, а Лавди сказала нам с Эдгаром.

— Боже правый! — ахнул Джереми. Что еще тут можно было сказать?

— Вот-вот. Положеньице, а? В общем, он поехал к себе в Шотландию и, что называется, исчез. Джудит ему писала — думаю, она волновалась за него и чувствовала себя как бы ответственной, — но он ей не ответил. А вчера наш Руперт был в Лондоне и столкнулся с Гасом на улице. Одет Гас был как бродяга и производил впечатление опустившегося человека. Руперт уговорил его пойти с ним пообедать, и Гас рассказал ему, что у него был кошмарный нервный срыв и он чуть ли не в психушку попал. Его старенькие родители умерли, пока он был в плену, а все семейное состояние растаяло… В общем, сплошные несчастья. Руперт очень огорчился. Он пытался уговорить Гаса поехать с ним в Глостершир, но Гас наотрез отказался,

— Где он живет?

— В убогой квартирке в какой-то трущобе, где никто никогда не бывает.

— Так что произошло?

— Господи, я утомила тебя своими рассказами, но все это действительно важно. Произошло то, что Джудит поехала сегодня в Лондон, к Гacy, посмотреть, что и как, и нельзя ли ему помочь. Может быть, привезет его в Дауэр-Хаус.

— А что Лавди?

— Лавди заявила, что не желает видеть Гаса. Думаю, ей стыдно. Конечно, она ни в чем не виновата, и все-таки любому понятно, что… — Диана умолкла и с надеждой посмотрела на Джереми. — Тебе ведь понятно, Джереми, голубчик?

— Боюсь, что да, — вздохнул Джереми.

— Все это очень грустно, потому что сегодня я планировала чудесный вечер в честь твоего возвращения. Неттлбед уже ощипал фазанов, миссис Неттлбед собиралась сделать на десерт сливовое пюре со взбитыми сливками, а Эдгар торжественно спустился в погреб выбрать вино. Но вчера вечером позвонила Джудит и сказала, что едет в Лондон, а потом позвонила Лавди и сказала, что Уолтер тоже не может прийти. Ну, и мы решили пока отложить все это. Такое разочарование!

— Не унывайте, — попытался утешить ее Джереми. — Уже то, что вы все это задумали… мне очень приятно.

— Ладно, как-нибудь в другой раз…

Помолчав, Диана взглянула на свои крошечные золотые часики.

— Мне пора идти. Я обещала Эдгару позвонить поставщику зерна насчет корма для кур. Его не привезли, и бедняжки голодают. — Она поднялась. — Обед в час, о'кей?

— Отлично.

Она направилась к двери, но, уже взявшись за ручку, обернулась.

— Джереми, если Гас все-таки приедет с Джудит, Лавди — ни слова. Хотя бы первое время. Пока мы не поймем, в каком он состоянии.

Джереми все понял.

— Хорошо.

С удрученным выражением на лице Диана покачала головой.

— Какая мерзость эти заговоры молчания, не правда ли?

Но прежде чем он успел что-либо ответить, она уже ушла.

Он остался один — с неразобранным багажом и с хаосом в голове. Эта новая, послевоенная жизнь, похоже, переполнена проблемами. Нужно принимать решения, разбираться наконец с делами, которые слишком долго «висели».

Для окончательного увольнения из Добровольческого резерва военно-морских сил — с отличным отзывом командира и небольшим денежным пособием от благодарной родины — осталось уладить только несколько формальностей. Но, вернувшись домой, он застал своего старика отца в глубоком унынии. К власти пришло правительство лейбористов, и вовсю пошли разговоры о законопроекте «Народное здравоохранение», который обещал преобразить всю систему медицинского обслуживания и превратить традиционных «врачей общей практики» в пережиток прошлого. Джереми считал, что все это только к лучшему, но он понимал, что его отец слишком стар, чтобы угнаться за надвигающимися переменами.

Быть может, вместо того чтобы возвращаться к практике в Труро, попробовать начать новую? Новое место, новые, молодые партнеры и современные методики. Один коллега на флоте уже заговаривал с ним насчет этого, и его предложение показалось Джереми чрезвычайно заманчивым. Но он не мог связывать себя обещаниями, пока не поговорит с Джудит.

Джудит была самой насущной проблемой. Больше всего на свете он желал снова увидеть ее и вместе с тем страшился этой встречи, которая могла навсегда разрушить его заветные мечты. Все эти годы с той ночи, которую они провели вместе в Лондоне, он непрестанно думал о ней. Посреди Атлантического океана, в Ливерпуле, в Гибралтаре и на Мальте начинал письма, которые так и не были закончены. Всякий раз он не мог найти нужных слов, впадал в отчаяние и, скомкав очередное косноязычное послание, швырял его.в мусорный ящик. «Нет никакого смысла, — твердил он себе. — Наверняка она давно забыла обо мне и нашла себе кого-то другого».

Джудит еще не замужем, это обнадеживало. Но рассказ Дианы о Гасе Каллендере его встревожил. Что означает возвращение Гаса с того света для Лавди, было абсолютно ясно, но вдруг оказалось, что Джудит тоже имеет ко всему этому непосредственное отношение. В том, что она махнула рукой на вечеринку в честь его, Джереми, возвращения, которую планировала Диана, и умчалась в Лондон к Гасу, Джереми увидел для себя дурной знак. Правда, Гас был другом Эдварда, а Эдвард — большой любовью Джудит. Возможно, в этом все дело. Или же ее сочувствие к Гacy переросло в более глубокое чувство? В любовь? Этого он не знал. Слишком долгое время он ничего не знал.

Внезапно ему больше всего на свете захотелось выпить. Розового джина. Распаковать вещи всегда успеется. Он прошел в ванную, вымыл руки, провел расческой по волосам и направился вниз на поиски утешения.

Джудит в последний раз огляделась, чтобы убедиться, что ничего не забыла. Белье с постели снято, чашка с блюдцем вымыты и поставлены на сушилку, холодильник выключен, окна закрыты и заперты на шпингалеты. Она взяла в руку свой маленький чемодан для однодневных поездок, спустилась по узкой лестнице, вышла в переднюю дверь и крепко захлопнула ее за собой.

В девять часов еще не совсем рассвело, небо было темным и хмурым, ночью подморозило. В окнах маленьких домов на Мыоз все еще горел свет, отбрасывая желтые квадраты на заледеневшие тротуары. Кадки и оконные ящики для цветов пустовали, зато у дверей одного дома стояла прислоненная к стене рождественская елка. Быть может, сегодня ее внесут в дом, станут наряжать, украшать китайскими фонариками.

Она бросила чемодан в багажник машины Бидди и села за руль. Машине не понравилось стоять всю ночь на улице, и двигатель не хотел заводиться. Только чихнув два-три раза, автомобиль наконец ожил и заурчал, выдыхая облака газа. Джудит включила габаритные огни, прокатила по всей Мьюз и выехала с улицы через арку в дальнем ее конце.

Странным казался Лондон без висящих в небе аэростатов заграждения и с горящими уличными фонарями. Но следы бомбежек и произведенных войной опустошений все еще замечались повсюду. Проезжая по Слоун-стрит, Джудит видела, что, хотя заколоченные всю войну витрины щеголяли новенькими стеклами, ассортимент выставленных к Рождеству товаров не шел ни в какое сравнение с роскошным изобилием довоенных лет.

Ушцы в этот час были запружены народом. Мамаши подгоняли своих чад в школу, толпы служащих спешили в офисы; одних засасывал в свои недра метрополитен, другие терпеливо ждали автобусов. У всех был несколько измотанный и помятый вид, а некоторые женщины в мужских пальто, ботинках и платках выглядели не лучше деревенских баб.

Со Слоун-стрит Джудит свернула налево, проехала по Бромптон-роуд и вырулила на Фулем-роуд. По дороге она внушала себе: не суетиться, делать все по порядку. Она повторяла это про себя начиная со вчерашнего утра, когда выехала из Роузмаллиона. Заправить машину и наполнить запасные канистры (в гаражах могут заартачиться и не принять просроченные талоны на горючее). Приехать в Лондон; добраться до Мьюз; переночевать там. Теперь оставалось: найти дом Гаса; позвонить в дверь; подождать, пока он откроет. А если никто не откроет?.. Выломать дверь? Вызвать полицию или пожарных? Если же он все-таки появится, то что она ему скажет? Она подумала о Диане. Диана всегда бы нашлась, что сказать. «Гас, голубчик, доброе утро, это я!»

Джудит проехала мимо Бромптонской больницы, сбавила газ и стала высматривать над дверями и витринами номера домов. Где-то здесь. Между двумя переулками тянулся ряд лавчонок; хозяева выносили прямо на тротуар ящики с брюссельской капустой, газетчики открывали свои киоски.

Она увидела пирожковую, о которой упоминал Руперт, остановилась у тротуара, вылезла из машины и заперла ее. Между пирожковой и бакалейной лавкой втиснулась узкая дверь. На косяке было два звонка с картонными ярлычками, на одном из которых значилось: «КОЛАН», на другом — «ПЕЛОВСКИЙ». Она поколебалась, нажала на «ПЕЛОВСКИЙ» и стала ждать. Ничего не дождавшись, позвонила еще. Если так будет и дальше, придется попробовать «НОЛАН». Холод ледяного тротуара просачивался сквозь резиновые подметки ее сапог, и у нее начали мерзнуть ноги. Может быть, Гас еще в постели, спит. Или звонок не работает. А может, пора укрыться в теплой пирожковой и заказать чашку чаю…

Вдруг послышались шаги — кто-то спускался по лестнице. Она уставилась на дверь. Щелкнул замок, дверь открылась внутрь, и, почти не веря своим глазам, она увидела перед собой Гаса.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. От радости, что нашла его, Джудит на мгновение лишилась дара речи, да и сам Гас остолбенел от изумления, обнаружив ее на своем пороге.

Нужно было что-то сказать, и Джудит произнесла первое, что пришло в голову:

— Вот уж не знала, что тебя зовут Пеловский.

— Нет, это другой парень.

Выглядел он сносно. Не так плохо, как она опасалась. До ужаса худой и бледный, правда, но побритый и одетый по-человечески — в толстый свитер с воротом «поло» и вельветовые штаны.

— Ты бы поменял табличку на звонке.

— Джудит, что, черт побери, ты здесь делаешь?!

— Пришла в гости. Я замерзла. Можно войти?

— Конечно. Извини… — Он отступил назад, пропуская ее. — Заходи…

Она вошла и закрыла за собой дверь. Внутри было темно, в душном воздухе стоял неприятный, затхлый запах.

— Хоромы не слишком шикарные, сама видишь, — извинился он. — Идем.

Он повел ее по полутемной лестнице наверх. На площадке она увидела приоткрытую дверь, и они зашли в комнату с режущими глаз обоями и жалкими занавесками. От стоящего перед камином маленького электрообогревателя исходило слабое тепло. Но грязные оконные стекла заиндевели, и было жутко холодно.

— Лучше не снимай пальто, — посоветовал он. — Извини за грязь. Вчера утром я пытался прибраться, но заметного результата не добился.

На краю стола, заваленного бумагами и газетами, Джудит заметила чашку и тарелку с крошками.

— Я тебе помешала…

— Ничуть. Я уже позавтракал. Располагайся…

Он подошел к камину, взял с каминной полке сигареты и зажигалку, закурил, повернулся к ней. Джудит присела на подлокотник одного из громоздких диванов, а Гас остался стоять у камина, прислонившись спиной к каминной полке.

Ходить вокруг да около не было смысла.

— Мне позвонил Руперт, — сообщила она.

— А-а… — протянул он так, будто все моментально прояснилось. — Понятно. Я так и подумал.

— Ты на него не сердись, он и вправду беспокоился.

— Он славный малый. Боюсь только, что он застал меня не в лучшей форме. Грипп и так далее. Теперь мне уже лучше.

— Он сказал, что ты был болен. Лечился в больнице.

— Да.

— Ты получал мои письма?

Он кивнул.

— Почему ты не ответил?

Он покачал головой.

— Я был не в состоянии ни с кем общаться, тем более письменно. Прости, это нехорошо с моей стороны. А ведь ты была так добра.

— От тебя ничего не было, я беспокоилась.

— Не надо обо мне беспокоиться. У тебя и своих забот хватает. Как Джесс?

— Прекрасно. Обживается в школе.

— Какое чудо, что она нашлась и вернулась к тебе.

— Да. Но я пришла сюда не для того, чтобы разговаривать о Джесс…

— Когда ты приехала в Лондон?

— Вчера. На машине. Она стоит внизу. Я переночевала в доме Дианы. А потом поехала к тебе. Руперт дал мне адрес. Найти было нетрудно.

— Делаешь покупки к Рождеству?

— Нет, я не за покупками приехала. Я приехала разыскать тебя. Только для этого.

— Я польщен, но, право, я этого не заслуживаю.

— Я хочу, чтобы ты поехал со мной в Корнуолл. Он ни секунды не колебался с ответом.

— Нет. Спасибо, но я не могу.

— Что тебя держит в Лондоне?

— Здесь ничем не хуже, чем везде.

— Не хуже для чего?

— Для того, чтобы побыть одному. Разобраться в самом себе, Привыкнуть к самостоятельной жизни, научиться стоять на собственных ногах. После психиатрической больницы чувствуешь себя никуда не годным. И когда-то надо начинать искать работу. Здесь у меня есть знакомые. Школьные друзья, сослуживцы по армии…

— Ты уже виделся с кем-нибудь из них?

— Нет еще…

Она не могла до конца верить ему, подозревая, что он просто пытается отделаться от нее.

— Это так важно — найти работу?

— Да. Не настолько срочно, но необходимо. Руперт, вероятно, посвятил тебя в обстоятельства кончины моего отца. От его состояния остался сущий пшик. Я не могу больше вести вольготную жизнь обеспеченного человека.

— Насколько я знаю тебя, убеждена, что у тебя не будет проблем с получением работы.

— Да, но от меня потребуются определенные усилия.

— Но не прямо же сейчас. Ты должен дать себе шанс. Ты был болен, ты хлебнул горя. Зима в самом разгаре, такое тоскливое время, и Рождество совсем скоро. Ты не можешь остаться в Рождество один. Поедем со мной. Прямо сейчас. — Она услышала в своем голосе мольбу. — Соберись, запрем дверь — и домой!

— Прости. Правда. Не могу.

— Из-за Лавди? — едва осмелившись, спросила она. Она думала, что он будет отрицать, но он кивнул:

— Да.

— Тебе вовсе не обязательно встречаться с ней…

— О, брось, Джудит, не валяй дурака. Как ты это себе представляешь? Как мы можем не встретиться?

— Мы ничего не скажем… никому…

— А мне что прикажешь делать? Ходить с приклеенной бородой и в темных очках, говорить с каким-нибудь жутким иностранным акцентом?

— Можно выдать тебя за мистера Пеловского. Это была довольно посредственная шутка, и он даже не улыбнулся.

— Я не хочу создавать ей проблемы.

«Об этом и без тебя уже позаботились! Уолтер Мадж и Арабелла Блямб». Слова эти так и рвались наружу, но Джудит вовремя прикусила язык. Слово — не воробей… Вместо этого она сказала:

— Ты важнее, чем Лавди, Гас. Сейчас мы должны думать о тебе.

Он ничего не ответил.

— Слушай, если ты не хочешь в Корнуолл, давай я отвезу тебя в Глостершир и оставлю у Афины с Рупертом. Они будут очень рады тебе, я знаю.

Он слушал ее с каменным лицом, запавшие темные глаза смотрели мрачно. Джудит слишком долго сдерживалась, пытаясь быть терпеливой, но теперь разозлилась. Ничто так не раздражает, как непоколебимое мужское упрямство.

— Гас, ты ведешь себя как болван и упрямый осел! Почему ты не хочешь принять помощь?

— Я не нуждаюсь в помощи.

— Бред! Это отвратительный эгоизм. Ты ни о ком не думаешь, кроме себя. А что должны чувствовать мы, зная, что ты предоставлен самому себе и у тебя нет больше ни семьи, ки дома… ничего? Мы не сможем ничего для тебя сделать, если ты сам себе не поможешь. Я знаю, ты прошел через ад, ты был болен, но ты должен дать себе шанс. А не сидеть в этой конуре, жалея себя и тоскуя о Лавди…

— Да заткнись же!

Это был ужасный момент, Джудит думала, что расплачется. Она встала с дивана, отошла к окну и глядела на движущийся по улице поток машин до тех пор, пока глаза не перестало щипать и она не почувствовала, что в состоянии сдержать слезы.

— Прости, — сказал он у нее за спиной. Она промолчала.

— Я бы с удовольствием принял твое приглашение. Часть меня рвется ехать с тобой. Но я боюсь самого себя. Боюсь того, что может произойти. Что я опять не выдержу и сломаюсь.

— Хуже этой квартиры ничего быть не может, — пробормотала Джудит.

— Прости, что?..

— Я говорю, хуже уже ничего не может быть. Наступило молчание. Через какое-то время он заговорил:

— Слушай, у меня кончились сигареты. Я спущусь на улицу, куплю в газетном киоске. Подожди здесь, не уходи, Я мигом. А потом напою тебя чаем.

Джудит не шевельнулась. Она слышала, как он вышел из комнаты и побежал вниз по темной лестнице. Открылась и захлопнулась уличная дверь.

Замерзшая, усталая и упавшая духом, она тяжело, судорожно вздохнула. Что теперь? Что говорить? Она отвернулась от окна и оглядела унылую комнату. Побрела к столу и взяла вчерашнюю газету — единственное, что могло представлять какой-то интерес. Как попало сложенные листы скрывали под собой другие предметы: раскрытый потертый дипломат, набитый старыми газетами, письмами и счетами, картонную папку, блокнот для черновых записей и книгу (или альбом) в холщовом переплете, стянутую толстой резинкой. Заинтригованная, Джудит бросила газету и придвинула книгу к себе. Засаленная, в пятнах обложка, мятые углы страниц. Она вспомнила, как сидела с Гасом на террасе отеля «Галле-Фейс» и он рассказывал ей о последних днях Сингапура. О том, как он продал свои часы за сингапурские доллары и подкупил охранника, чтобы тот принес ему бумагу для рисования, карандаши и блокнот.

Его альбом для зарисовок. «Что-то вроде документального архива. Правда, не для всеобщего пользования…»

Она знала, что не имеет права смотреть, и не хотела этого делать. Но руки ее, казалось, действовали по своей собственной воле. Она стянула резинку и наугад открыла альбом. Рисунки карандашом. Очень детальные. Страница за страницей. Длинная вереница бредущих через джунгли изнуренных полуголых людей, сгорбившихся под тяжестью деревянных шпал. Поникшая фигура привязанного к столбу несчастного, оставленного умирать от жажды и зноя на безжалостно палящем солнце. Японский солдат, занесший приклад ружья над худым, как скелет, заключенным, распростертым в грязи. Следующая страница… Казнь, кровь хлещет из обезглавленного тела…

Ей стало дурно от подступившей к горлу тошноты. Хлопнула входная дверь, и Джудит услышала шаги Гаса на лестнице. Она захлопнула альбом и надавила обеими ладонями на обложку, будто на крышку коробки с ожившими кошмарами, извивающимися и ядовитыми.

Хватит. Она произнесла это вслух.

— Все, хватит.

Он стоял в дверях.

— Ты что-то сказала?

Джудит повернулась к нему,

— Да, сказала. И я тебя тут не оставлю, Гас. Я не прошу тебя ехать со мной — я тебе говорю, что ты поедешь. А если не поедешь, я сяду здесь и буду тянуть из тебя душу до тех пор, пока ты не согласишься.

Ошеломленный ее эмоциональным взрывом, Гас перевел взгляд с ее лица на стол и увидел альбом, а рядом — резинку, которая его стягивала. Очень спокойно он проговорил:

— Тебе не нужно было его открывать.

— Но я открыла. И я увидела. Ты не должен носить это в себе, будто это единственные воспоминания, которые у тебя есть. Они останутся с тобой навсегда, они никогда не исчезнут. Но когда-нибудь они поблекнут, если ты сам не станешь за них цепляться. И в одиночку у тебя ничего не выйдет. Ты должен поделиться с другими. Раз ты со мной не едешь, значит, все оказалось напрасно. Я проделала такой путь, притом что на машине Бидди больше сорока пяти миль в час не выжать, и мне пришлось пропустить вечеринку, которую Диана устроила в честь возвращения Джереми Уэллса, а теперь мне тащиться обратно в такую даль, а тебе на все наплевать, стоишь как столб, зомби несчастный!..

— Джудит…

— Не хочу больше об этом говорить. Но в последний раз прошу тебя — пожалуйста! Если я не выеду прямо сейчас, то мне уже не попасть сегодня домой. Ехать так долго, а в четыре часа уже стемнеет…

Тут она не выдержала: усталость и разочарование, его нежелание слушать ее, ужасное содержимое альбома — все это было слишком. Ее голос прервался, лицо скривилось, и она разразилась неудержимым, истерическим плачем.

— О, Гас!..

— Не плачь.

Он подошел, обнял ее и не отпускал до тех пор, пока ее рыдания не стихли.

— Ты действительно отказалась от этой вечеринки со всеми ними, с Дианой и Джереми… из-за меня?

Джудит кивнула и сказала:

— Не страшно. Отпразднуем в другой раз. Она отыскала платок и высморкалась.

— Мне неприятно думать, что ты поедешь одна до самого Корнуолла. Да еще на скорости сорок пять миль в час.

Джудит вытерла рукой мокрые щеки.

— Боюсь, ты ничем не можешь помочь.

— Нет, могу. — Он впервые улыбнулся. — Дай мне только пять минут.

Они отправились на запад через Хаммерсмит и Стейнс и вскоре выехали на шоссе А-30. Машину вела Джудкт: она подумала, что Гас, вероятно, захочет поспать, к тому же, она приноровилась к своеобразному характеру старого автомобиля Бидди. Сидя рядом с ней на переднем сиденье, Гас изучал их маршрут по рваной дорожной карте и сосал карамельки — он, по его словам, был слишком хорошо воспитан, чтобы курить в чужой машине. Когда они добрались до Хартли-Уинтни, лондонские пригороды остались позади, начались провинциальные городки с их рынками, пабами с названиями типа «Красный лев» или «Голова короля», домами из красного кирпича на главных улицах. Солсбери, Крукерн, Чард, Хонитон… В Хонитоне они остановились; Гас наполнил бак из последней запасной канистры, а Джудит отправилась за съестным и принесла два странных на вид пирожка с мясом и пару бутылок имбирного лимонада. Они съели этот скромный обед в машине.

— Пирожок с мясом, — обрадовался Гас. Он надкусил свой пирог и, чуть-чуть пожевав, взглянул на Джудит с гримасой недоумения.

— Это не похоже на пирожок с мясом!

— На что же это похоже?

— На мышь с грязью, запеченные в бумажном полотенце.

— А ты ожидал таких пирогов, как у миссис Неттлбед? Боюсь, после шести лет войны это невозможно. Для этого требуется отборная говяжья вырезка, а большинство людей уже забыли даже, как она выглядит.

Оки поехали дальше. Лондонские облака рассеялись, наступил ясный и холодный вечер. Зимнее солнце, оранжевое, как апельсин, опустилось на холмы Дартмура. Эксетер, Окехамптон, Лонсестон… Стемнело, и Джудит включила фары. По обе стороны узкой дороги расстилались лишь пустынные вересковые поля.

Наконец Корнуолл.

Гас замолчал. Долгое время он не произносил ни слова, а потом спросил:

— Джудит, ты в детстве любила фантазировать?

— В каком смысле?

— Ну, обычные грезы подростка. О том, как ты скачешь по пустыне в одном седле с красавцем шейхом или спасаешь утопающего, а он вдруг оказывается твоим любимым киноактером.

— Нет, таких именно фантазий у меня не было. Но я любила представлять, что Корнуолльская Ривьера — это Восточный экспресс[32] и я должна доставить в Стамбул секретные документы, а за мной охотятся всякие коварные шпионы. Захватывающие приключения в духе Агаты Кристи. А о чем грезил ты?

— Мои грезы были куда менее авантюрными. Я вообще не очень увлекался приключениями. Но я отдавался своим фантазиям со всей страстью. Их было три, каждая сама по себе. Прежде всего я мечтал о том, что приеду в Корнуолл, где никогда не был, и стану художником. Я воображал, что живу в беленом рыбацком домике с порогом из булыжника — волосы до плеч, шляпа а-ля Огастес Джон[33], сандалии на веревочной подошве и синие парусиновые брюки, какие носят французские рабочие; курю я крепкие сигареты из черного табака «Житан», и у меня своя мастерская. Иногда я наведываюсь в какой-нибудь уютный паб, где люди не дают мне проходу и наперебой угощают выпивкой.

— Довольно невинные мечты. Но почему именно Корнуолл, ты же здесь никогда не бывал.

— Я знал Корнуолл по произведениям искусства — по картинам. Читал в журнале «Студия» о ньюлинской и порткеррисской школах живописи. Художники с необыкновенным ощущением света, по-особому передававшие цвет моря и скал.

— В живописи ты добился бы успеха, я в этом не сомневаюсь.

— Возможно. Но это было всего лишь маленькое хобби. Так говорил мой отец. И я поступил в Кембридж, выбрал техническую специальность. Диаметрально противоположное направление. — Он замолчал, погрузившись в задумчивость. — Наверно, мы были последним поколением молодых людей, которые делали то, что им говорят старшие.

— А две другие твои мечты?

— Вторая тоже была связана с живописью, с картиной Лоры Найт, репродукцию которой я вырвал из журнала, вставил в рамку и с тех пор никогда с ней не расставался — ни в школе, ни дома, ни в университете. Девушка на берегу, в старом свитере и теннисных туфлях, смуглая, как цыганка, с падающей на плечо косой медных волос. Прелестная девушка.

— У тебя осталась эта репродукция?

— Нет, она погибла в Сингапуре вместе со всем остальным.

— А твоя третья мечта?

— Это было нечто менее конкретное. Трудно объяснить. Мне грезилось какое-то место, какой-то дом, который я найду и который смогу назвать своим. Дом, где мне было бы легко и я чувствовал бы себя свободно. Где меня приняли бы, не глядя на воспитание, материальное положение и репутацию. Где я мог бы просто оставаться самим собой.

— Никогда не думала, что у тебя бьиа такая проблема.

— Была, пока я не познакомился с Эдвардом Кэри-Льюисом. После встречи с ним все изменилось. Даже мое имя. Прежде я был Энгус, а теперь — Гас. Мы вдвоем поехали на отдых во Францию. Потом Эдвард пригласил меня в Нанчерроу. Я никогда не бывал в Корнуолле, но сел в машину и поехал. Проделал в одиночестве весь путь из одного конца страны в другой. И когда пересек границу Корнуолла, меня охватило необыкновенное чувство, будто я возвращаюсь домой. Казалось, что я уже видел это раньше. А в Нанчерроу все сошлось воедино, словно партии разных инструментов в великолепной симфонии. Словно так и было задумано, точно это бьиа судьба. В Нанчерроу я нашел Лавди; а когда Эдвард представил меня своему отцу, то полковник сказал: «Гac, дружище, как мы рады тебя видеть! Как хорошо, что ты к нам приехал». Или что-то в этом роде. И в этот момент мои грезы на какой-то миг стали явью.

Джудит вздохнула.

— Не знаю, Гас, в чем тут дело — в самом ли доме или в людях, которые в нем живут, — только ты не единственный, кого так очаровало Нанчерроу. Но не все еще потеряно. Эдварда больше нет, это так. И Лавди, полагаю, тоже для тебя больше не существует. Но на этом жизнь не кончается. Что мешает тебе стать художником? Поселиться здесь, завести мастерскую, совершенствоваться в деле, которое ты любишь, быть может, даже зарабатывать им на жизнь. Ничто не может тебе помешать.

— Да, ничто. Кроме неуверенности в себе, апатии и боязни провала.

— Это все преходящее. Ты был болен. Все это пройдет. Ты почувствуешь себя лучше. Сильнее. Все переменится.

— Может быть. Поглядим. — Он заерзал на сиденье, распрямляя затекшие конечности. — Бедняжка, ты, наверно, устала.

— Уже недалеко.

Он опустил оконное стекло, и их захлестнул порыв холодного ветра. Повернувшись к окну, Гас набрал полную грудь свежего воздуха и сказал:

— Слушай, мне кажется, пахнет морем.

— Да.

Он поднял окно.

— Джудит.

— Что?

— Спасибо.


С кружкой крепкого дымящегося чая в руке Джудит постучала в дверь спальни Бидди.

— Гас!

Она открыла дверь, и ее окатило волной ледяного воздуха. Окна были открыты настежь, сквозняк взметнул занавески, и дверь чуть не вырвалась из ее руки. Она торопливо закрыла ее за собой, и занавески успокоились.

— Ты, наверно, продрог до костей!

— Нет.

Он полулежал в постели на высоко поднятых подушках, сцепив руки за головой. На нем была голубая пижама, на подбородке темнела выросшая за сутки щетина.

— Я принесла тебе чаю.

Она поставила кружку на столик у кровати.

— Ты чудо. Который час?

— Половина одиннадцатого. Ты не будешь возражать, если я закрою окно? Сквозняк гуляет по всему дому, а мы стараемся беречь тепло.

— Извини, об этом я не подумал. Просто так приятно было ощутить на своем лице дуновение свежего воздуха. В больнице так усердно топили, что я задыхался, а в Лондоне воздух всегда какой-то несвежий. Не говоря уже о шуме уличного движения.

— Я понимаю, о чем ты говоришь.

Она закрыла старое подъемное окно и постояла минутку, глядя на улицу. Небо было дождливое, затянутое облаками. Недавно прошел ливень, и теперь все предвещало новый. На дорожках поблескивали лужи, капли срывались с голых ветвей и падали в зимнюю траву лужайки. Ветер, завывая, бился о стены дома, и стекла дребезжали под его напором. Джудит отвернулась от окна, подошла к двуспальной кровати Бидди и облокотилась о ее медную перекладину.

— Как спалось?

— Неплохо.

Он приподнялся и сел, его длинные пальцы обхватили горячую кружку; под одеялом выступили колени, на лоб упала черная прядь.

— Когда я проснулся, было еще темно. Я лежал и смотрел, как светлеет небо. Мне надо было встать к завтраку?

— Нет, я же сказала тебе вчера. Я тебя побеспокоила только потому, что еду сейчас за продуктами в Пензанс и подумала, не нужно ли тебе что-нибудь купить,

— Сигарет.

— Хорошо.

— И мыла для бритья.

— В тюбике или в чашечке?

— А еще можно достать чашечки?

— Попробуем.

— Тогда мне понадобится кисточка.

— Это все?

— Думаю, да. Я дам тебе деньги.

— Не надо. Рассчитаемся, когда приеду. Я долго не задержусь, вернусь к обеду. Филлис испекла пирог с кроликом. Ты ешь крольчатину?

— После девонских «пирожков с мясом» я могу есть все что угодно.

Она рассмеялась.

— Вставай, когда встанется. Прими ванну, если хочешь. Утреннюю газету я положила в гостиной. И разожгла камин. — Она подошла к двери и открыла ее. — Увидимся.

— Пока.

Когда она вернулась, в кухне приятно пахло пирогом с кроликом, а Филлис ставила на плиту кастрюлю с брюссельской капустой. Джудит опустила тяжелые корзины с покупками на край стола и стала их разгружать.

— Я достала свежей скумбрии, можно будет приготовить ее на ужин, И мозговую кость для супа. И получила наши нормы сахара и сливочного масла. Кажется, они уменьшаются с каждой неделей.

— А у мистера Каллендера есть продовольственная карточка?

— Сомневаюсь. Надо будет у него спросить.

— Она ему понадобится, — предупредила Филлис. — Такой рослый мужчина, он съест вдвое больше нас.

— Придется пичкать его картошкой. Он встал?

— Да. Зашел поздороваться, потом погулял в саду, а сейчас сидит в гостиной с газетой. Я велела ему следить, чтобы огонь не угас, подкладывать время от времени новое полено.

— Как он тебе с виду?

— Худоват, по-моему. Бедняга! О том, что он пережил, лучше не думать.

— Да.

Джудит выложила на стол все продукты, осталось только то, что она купила Гacy. Она сложила все это в потрепанный бумажный пакет и направилась в гостиную. Уютно устроившись в глубоком кресле Бидди, Гас читал газету. Когда вошла Джудит, он отложил ее.

— Меня уже совесть мучает: я так обленился.

— Тебе сам Бог велел. Хочешь чего-нибудь выпить? У нас, кажется, есть бутылка пива.

— Нет, спасибо.

— Вот то, что ты заказывал.

Она села на табурет у камина и стала подавать ему одну за другой свои покупки.

— Мыло для бритья «Ярдли» с запахом лаванды, в кедровой чашечке, так-то вот! Их завезли к Рождеству, и аптекарь достал для меня из-под прилавка. И кисточка из барсучьего волоса,.. Сигареты… А это — подарок от меня…

— Джудит! Что это?

— Посмотри.

Это был большой, увесистый сперток в белой бумаге, перевязанный шнурком. Гас положил его себе на колени, развязал шнурок, разорвал бумагу и обнаружил внутри толстый блок плотной рисовальной бумаги, коробку карандашей, набор красок в черном эмалированном футляре и три тонкие кисточки из собольего волоса.

Джудит торопливо начала оправдываться.

— Я знаю, сейчас тебе не хочется рисовать, но я уверена, что скоро все изменится, Надеюсь, ты не будешь сердиться на меня за такой подарок. Бумага, может быть, не настолько хороша для тебя, но это лучшее, что пока есть…

— Бумага превосходная, прекрасный подарок! — Подавшись вперед, Гас положил руку ей на плечо, притянул к себе и поцеловал в щеку. — Ты — прелесть. Спасибо.

— Я больше не буду командовать.

— Я ничего не имею против такого командира.

Они втроем пообедали в теплой кухне, и после пирога и сливового компота со сливками Джудит и Гас надели непромокаемые куртки и отправились на прогулку. Но не к морю, а дальше по склону в направлении, противоположном Роузмаллиону, по дороге, уходящей в поля. Потом, свернув с дороги, углубились в пустошь, заросшую зимней травой и коричневым орляком с островками вереска, по извилистым овечьим тропам стали подниматься к вершине холма. Тени облаков, бегущих с моря, гнались за ними по пятам, в небе носились чайки и кроншнепы, и, когда они наконец вскарабкались по камням и встали на вершине, вокруг них сомкнулся горизонт и под ногами раскинулась вся округа.

Домой они возвращались другим путем, и прогулка из-за этого очень растянулась. Когда они зашли наконец в ворота Дауэр-Хауса, на часах было уже полпятого и начинало темнеть. Анна вернулась из школы и, сидя за кухонным столом, добросовестно корпела над уроками. Когда они вошли, обветренные и изнуренные, она положила карандаш, подняла голову и с любопытством уставилась на незнакомца, который приехал к ним в гости и о котором она столько слышала от своей матери.

Филлис поставила чайник.

— Вы загулялись. Должно быть, еле держитесь на ногах,

— Непривычно гулять без Мораг. Нам надо будет завести свою собаку. Привет, Анна! Познакомься с Гасом Каллендером. Вы ведь еще не виделись?

Разматывая кашне, Гас улыбнулся девочке.

— Здравствуй, Анна.

На Анну напала застенчивость.

— Здравствуйте.

— Чем занимаешься?

— Готовлю уроки. Математику. Он выдвинул стул и сел рядом с ней.

— Задачи с деньгами… Они всегда были труднее всего… Филлис намазывала маргарином ломтики шафранного хлеба.

Не поднимая глаз, она сообщила:

— Звонил Джереми Уэллс, из Нанчерроу.

У Джудит невольно екнуло сердце, и она разозлилась на себя — надо же быть такой дурой!

— Что он хотел?

— Да ничего. — Новый ломтик хлеба и еще слой маргарина. — Спросил, вернулась ли ты из Лондона. Я сказала, что вернулась. И что вы с мистером Каллендером ушли на прогулку.

— Как прошел ужин в его честь?

— Миссис Кэри-Льюис все отложила. Ты уехала, и Уолтер тоже не мог — какие-то дела.

Джудит ждала от Филлис продолжения, но та замолчала. Она явно все еще дулась на Джудит из-за всей этой истории с Джереми. Чтобы задобрить ее, Джудит поинтересовалась:

— Он просил меня позвонить?

— Нет, сказал, пусть не беспокоится, ничего особенно важного.


Одиннадцать часов вечера, а Уолтер все еще не вернулся.

Поджав под себя ноги, Лавди сидела в углу дивана и смотрела на часы. Медленно тянулись минуты. Ветер с моря усилился. Он с воем кидался на окна и стучал дверьми. То и дело она слышала, как лают в будках собаки Уолтера, но не отваживалась пойти разузнать, что их встревожило. Может быть, лиса рыскает где-то рядом. Или барсук копается в мусорных ящиках.

Он ушел в семь. Закончил дойку, вымылся, переоделся и укатил на машине, не удосужившись даже попробовать картофельную запеканку с мясом, которую она приготовила ему к чаю. Запеканка так и стояла до сих пор в духовке — теперь уже, наверно, совсем остыла и засохла. Ну и пусть. Лавди проводила его угрюмым молчанием. Она понимала, что если начнет препираться и требовать объяснений, то не миновать взрыва — они разругаются в пух и прах, а потом Уолтер уйдет, оглушительно хлопнув дверью.

Казалось, им нечего больше сказать друг другу, кроме жестоких слов и оскорблений.

Приглашение матери на ужин в Нанчерроу по случаю возвращения Джереми Уэллса повергло Лавди в смятение. Трудно было рассчитывать на то, что Уолтер в своем теперешнем настроении сможет разыгрывать комедию «семейное счастье»; родители неизбежно почуяли бы неладное и стали задавать вопросы. Даже для того, чтобы сказать Уолтеру о приглашении, Лавди пришлось собраться с духом, и она почти обрадовалась, когда муж ответил, что у него есть дела поважнее, чем таскаться на всякие званые ужины, и вообще у него другие планы на этот вечер.

— Тебе же нравился Джереми.

— Ну и?..

— Разве ты не хочешь повидаться с ним?

— Успеем еще. А если он хочет меня видеть, так пусть сам приезжает сюда, на ферму.

Лавди позвонила матери, чтобы извиниться за Уолтера, и Диана сказала ей, что вечеринка откладывается на неопределенный срок, потому что Джудит тоже не может присутствовать.

— Что у нее за дела? — удивилась Лавди.

— Она поехала в Лондон. — В Лондон? Зачем?

— Не знаю. Может быть, за рождественскими покупками? В общем, пока все отменяется, родная. До другого раза. Как Нат?

— Хорошо.

— Поцелуй его за меня.

Итак, о злополучном ужине можно было не волноваться, но оставалось еще полно причин для беспокойства. С тех пор как заходила Джудит и они по душам поговорили, отношения Лавди с Уолтером ухудшались с пугающей быстротой, и теперь она уже начала подозревать, что он не только разлюбил ее, но и возненавидел. Вот уже дней пять, как Уолтер не сказал сыну ни единого слова, и если им случалось садиться за стол всем вместе, упорно молчал, уткнувшись в газету или перелистывая последний номер «Фермерского еженедельника». Первое время Лавди пыталась расспрашивать его о ферме, о животных — о том немногом, что их теперь связывало, но он в ответ лишь буркал одно-два слова, и все старания разговорить его были напрасны. И она оставила уже всякие попытки растопить лед его мрачной, зловещей неприязни. У нее было ужасное чувство, что, если она будет слишком усердствовать, он может просто встать и ударить ее.

Четверть двенадцатого. Не находя себе места, Лавди решила выпить какао. Она встала с дивана, поставила на плиту кастрюльку с молоком и включила для развлечения радио. «Радио Люксембург» всегда радовало хорошей музыкой. Она узнала голос Бинга Кросби. «Густой багрянец», любимая песня Афины в то, последнее перед войной, лето. Когда Гас приехал в Нанчерроу.

Лавди подумала о Гасе. Вообще она старалась о нем не думать: при воспоминании о том, что она наделала, ее охватывали отчаяние и раскаяние. Она была самой себе противна и нисколько не сомневалась, что Гас испытывает к ней такое же отвращение. Теперь она понимала, каких глупостей натворила в девятнадцать лет из-за своего детского упрямства, стремления во что бы то ни стало настоять на своем. Она отказывалась даже допустить мысль о том, что может ошибаться в своей непоколебимой уверенности в смерти Гаса. Она твердо решила остаться навсегда в Нанчерроу, в лоне любящей семьи и, как утопающий хватается за любую соломинку, ухватилась за Уолтера. Оглядываясь назад, она понимала, что появление Арабеллы Блямб не было простой случайностью. Не будь Арабеллы, на ее месте обязательно оказался бы кто-нибудь еще. Если не считать Ната, ничего хорошего из этого злосчастного брака не вышло.

Лавди была уверена, что никогда больше не увидит Гаса. «Я не хочу, чтобы он приезжал», — заявила она Джудит, но сказала так не потому, что действительно не хотела видеть Гаса — ей было мучительно стыдно за то, что она совершила. Если она сама так беспощадно казнила и корила себя, что же должен был думать о ней Гас? Любовь без веры и без надежды… кому нужна такая любовь? Если Гас вычеркнул ее из своей памяти, можно ли винить его за это? Лавди винила во всем лишь себя.

И все-таки счастливое было время…

Дожидаясь, когда закипит молоко, она почувствовала, что ее глаза наполняются слезами, но о ком были эти слезы — не знала.

Она услышала, что Нат заплакал. Отставив молоко, немного подождала: вдруг он уймется и снова заснет, но, естественно, он и не думал успокаиваться, только ревел еще громче. Пришлссь пойти в спальню. Лавди вынула мальчика из кроватки, закутала в большое шерстяное одеяло, принесла в кухню и положила на диван.

447

— Ну, чего ты надрываешься?

— Маму хочу-у!

— Я здесь, хватит плакать.

Сунув большой палец в рот, он следил за ней прищуренными глазами. Отыскав кружку, она заварила какао, потом опять подошла к Нату и, разговаривая, напоила его. Вскоре он заснул. Выпив какао, Лавди поставила кружку на сушилку, выключила радио и легла на диван рядом с Натом, подпихнув руку под его теплое пухленькое тельце и укрывшись его одеялом. Губами она касалась шелковистых волос ребенка. От него сладко пахло мылом.

Проснулась Лавди в семь. Свет горел всю ночь, и, взглянув на часы, она сразу поняла, что Уолтера нет, что он не ночевал дома. Нат продолжал спокойно спать. Она осторожно высвободила руку, на которой он лежал, привстала, соскользнула с дивана и подоткнула ему одеяло.

Она потянулась. После сна в неудобной позе на краю дивана у нее ныли мышцы рук и ног, затекла шея. Ветер не стихал, а здесь, на склоне холма, место было открытое. Она вспомнила о собаках и прислушалась, но лая слышно не было. Наверно, Уолтер, вернувшись после ночного веселья на утреннюю дойку, по пути в коровник выпустил их из будок. С каким-то безразличием Лазди пыталась угадать, каково ему сейчас — страдает ли он от ужасного похмелья или, может быть, его мучают угрызения совести. Скорее всего, ни то ни другое. Так или иначе, это уже не имеет значения. После сегодняшней ночи все, что касалось мужа, перестало ее волновать.

Она подошла к плите, открыла духовку, вынула зачерствевшую запеканку и соскребла ее в ведро для свиней. Потом выгребла золу и развела огонь. Плита была готова к предстоящему дню. Ничего больше Лавди делать не собиралась.

В передней она натянула свой толстый непромокаемый плащ, набросила на голову шерстяной шарф, сунула ноги в резиновые сапоги. Потом вернулась на кухню и взяла Ната на руки, завернув его, как младенца в пеленки, в толстое шерстяное одеяло, которым он был укрыт. Он спал как сурок. Она выключила свет, прошла из темной кухни в переднюю и вышла из дома. Холодное, ветреное декабрьское утро было темным, но Лавди не нужен был свет: она знала наизусть каждый шаг и каждый камешек на своем пути. Она спустилась к подножию холма по тропинке, уходящей в поля, и вышла на проселочную дорогу, ведущую к Нанчерроу. С Натом на руках Лавди пустилась в долгий путь домой.

В семь часов утра Неттлбед всегда первым спускался вниз. В былые времена он, невзирая на ранний час, неизменно одевался по всей форме, как подобало его высокому положению дворецкого. Но во время войны стало не до церемоний: ему пришлось по совместительству заведовать еще и огородом, и в результате он выработал для себя некий компромисс: фланелевая рубашка в полоску, отстегивающийся белый воротник, черный галстук и темно-синий пуловер с треугольным вырезом. Если он занимался грязной работой, к примеру, стряпал или ощипывал птицу, то поверх этой униформы повязывал мясницкий фартук в сине-белую полоску, который, по мнению миссис Неттлбед, был практичным и вместе с тем нисколько не ронял достоинства ее мужа.

Утренний обход подчинялся раз и навсегда заведенному порядку. Отпереть и открыть парадную дверь, раздернуть занавески и приоткрыть окна в столовой и гостиной, чтобы впустить капельку свежего воздуха и выветрить запах табачного дыма. Далее — кухня. Поставить чайник для утреннего чая полковника, отпереть дверь судомойни. Потом — по черному коридору в оружейную, где спал Тигр. (Пеко с годами прочно обосновался в спальне миссис Кэри-Лыоис и спал там. В углу комнаты ему для проформы поставили корзину, но ни для кого не было секретом, что ему больше нравится спать в ногах хозяйкиной постели.)

По утрам Тигра плохо слушались лапы, и Неттлбед жалел старого пса, ибо и сам страдал от ревматизма, в свой шестьдесят пять проводя почти весь день на ногах. Когда дул восточный ветер, его опухшие колени красноречиво давали знать о себе.

— Ну, приятель, пошли, — поманил Неттлбед. Тигр с усилием поднялся на свои четыре лапы, проковылял к двери и вышел в темный сад. Неттлбед пошел за ним, чтобы убедиться, что Тигр сделал свои дела.

Сегодня пес копался битый час, и Неттлбед продрог до костей, пока ждал его на холодном ветру. Грустно было видеть, как дряхлеет хорошая собака. Неттлбед никогда не был заядлым собачником, но Тигра он любил. Столько лет этот пес был полковнику верным другом и утешителем в горестях.

Он пошел обратно на кухню, Тигр, пыхтя, поплелся за ним. На кухне старый пес улегся на своем одеяле у плиты. Вода вскипела, Неттлбед ошпарил белый заварочный чайник. На часах была половина восьмого. Он потянулся за кипятком, и в этот момент стукнула входная дверь. По полу прошелся резкий сквозняк. Неттлбед вздрогнул от неожиданности.

Эй, кто там? — прокричал он и сам пошел посмотреть.

— Всего лишь я, Неттлбед.

Лавди ногой захлопнула за собой дверь — ее руки были заняты бесформенным свертком из одеяла. В облепленных грязью сапогах, замотанную шарфами, ее можно было принять за какую-нибудь беженку.

— Лавди! Ты что здесь делаешь в такую несусветную рань?

— Я пришла из Лиджи.

Неттлбед был в ужасе.

— И несла Ната?!

— Да. От самого дома. Ног под собой не чую. Я и не подозревала, что он такой тяжелый.

Она прошла на кухню и осторожно положила Ната на громадный стол, сделав из уголка одеяла что-то вроде подушки и стараясь устроить малыша как можно удобнее.

Мальчик даже не пошевелился. Лавди медленно выпрямилась, держась за поясницу.

— Уф, — тихо вздохнула она от облегчения. Изумление Неттлбеда сменилось негодованием.

— Ты с ума сошла! Тащить на себе Ната в такую даль! Ты же надорвешься!

— Ничего, я в порядке. Только замерзла немножко.

Она подошла к плите и погрела руки, приложив их к теплой стенке, потом присела на корточки перед Тигром.

— Привет, дружочек.

Пес мотнул хвостом. Они всегда души друг в дружке не чаяли.

Неттлбед с тяжелым сердцем наблюдал, как она разговаривает с собакой. Он давно понял, что в Лиджи назревает беда. У Неттлбеда вошло в традицию пару раз в неделю (не более того) наведываться вечером в роузмаллионский паб — потрепаться с парочкой закадычных друзей, сыграть в «дротики», выпить пива. Он видел Уолтера с этой женщиной, Арабеллой Блямб, и сразу же понял, чем дело пахнет. Он замечал их вместе не раз, они любили уединяться за угловым столиком, подальше от посторонних, и всякому, у кого есть глаза, было ясно, что их встречи неслучайны.

Уолтер Мадж начал зарываться. Когда-то он очень даже нравился Неттлбеду, но это было до его женитьбы на Лавди, когда он доставлял в Нанчерроу молоко и сливки и помнил свое место (а именно — конюшню). Когда было объявлено о его с Лавди помолвке, Неттлбеды были решительно против этого брака, но из уважения к воле своих хозяев помалкивали. Единственное, что мог сделать Неттлбед, это одеть Уолтера в приличный свадебный костюм, чтобы тот не опозорил Кэри-Льюисов перед лордом-наместником и их блестящими друзьями.

Однако в последнее время старик начал думать, что, может быте, лучше бы ему было задушить Уолтера галстуком, бросить в море и взять на себя всю ответственность.

Тигр задремал. Лавди встала, прислонилась спиной к плите.

— Где миссис Неттлбед?

— У себя. Взяла на сегодняшнее утро отгул. Ноги разболелись. Это варикозное расширение вен вконец ее измучило.

— Ох, бедненькая! Может быть, ей все-таки решиться на операцию?

— Завтрак сегодня готовлю я. Выпьешь чаю?

— Может быть. Через минутку. Ты не беспокойся, я сама себе сделаю.

Лавди размотала шерстяной шарф, повязанный у нее на голове, и сунула его в карман плаща. Под глазами у нее Неттлбед заметил синяки. И, несмотря ка долгую пешую прогулку, в лице ни кровинки.

— Лавди, все в порядке? — спросил он.

— Нет, Неттлбед, не в порядке. Все плохо.

— Уолтер?

— Он не ночевал дома. — Закусив губу, она встретила его встревоженный, печальный взгляд. — Ты ведь знаешь о ней? Об Арабелле Блямб? Я уверена, что знаешь.

— Да, — вздохнул он. — Я догадывался.

— Мне кажется, все кончено. Между мной и Уолтером. Нет, я знаю, что все кончено. Видимо, с самого начала это была ужасная ошибка.

— Значит, ты вернулась домой?

— Да, насовсем.

— А как быть с Натом? Он ведь сын Уолтера.

— Я не знаю, как быть с Натом. Я вообще ничего не знаю. Я еще не успела все обдумать. — Она наморщила лоб. — Мне нужно привести в порядок мысли, прежде чем я покажусь им на глаза. Папчику, маме и Мэри. По-моему, лучше всего мне сейчас побыть немножко в одиночестве. Прогуляться. Проветрить мозги.

— Разве ты не нагулялась, пока шла сюда из Лиджи?

— Теперь я пойду без Ната. — Она взглянула на ребенка, крепко спящего в своей импровизированной постели. — Если они увидят Ната, то поймут, что я здесь. Я не хочу, чтобы они знали… пока у меня не будут готовы ответы на все вопросы.

Глядя на нее, слушая ее спокойный голос, Неттлбед подумал вдруг, что перед ним — совсем другая Лавди, не та, которую он знал всегда. Ни слез, ни раздражения, ни наигранности. Просто мужественное приятие своего бедственного положения и ни слова возмущения или упрека. Наверно, она наконец-то повзрослела, подумал Неттлбед с восхищением. Теперь он стал уважать ее по-другому.

— Можно оставить Ната у нас в квартире, — предложил он. — Миссис Нетглбед за ним приглядит. Тогда никто не узнает, что он здесь, пока ты не вернешься.

— Да, но ее ноги…

— Она будет всего лишь за ним присматривать, а не таскать его на руках.

— Неттлбед, голубчик, ты такой добрый! И ты ведь ничего не скажешь, правда? Я хочу сама все объяснить.

— Завтрак в половине девятого. Я буду помалкивать, пока ты не вернешься.

— Спасибо.

Она подошла к нему, обняла его за талию и легонько стиснула, прижавшись щекой к его шерстяному пуловеру. Никогда раньше она такого не делала, и Неттлбед на какое-то мгновение оторопел, не зная, куда девать руки. Но прежде чем он успел ответить на её объятие, она отошла к столу, взяла спящего Ната и подала ребенка ему. Мальчишка, казалось, весит целую тонну, и ревматические колени Неттлбеда слегка подогнулись под его тяжестью. Но он терпеливо понес ребенка через кухню и вверх по узкой черной лестнице в свои апартаменты над гаражом. Когда он вернулся, оставив Ната на руках у изумленной жены, Лавди уже ушла, взяв с собой Тигра.

Пробуждение напоминало выныривание из темной глубины моря. Сначала все черным-черно, затем чернота превращается в цвет индиго, потом просветляется до лазури, и вот наконец поверхность и ослепительный свет. Гас открыл глаза и с изумлением увидел, что еще темно и небо за окном усеяно звездами. Снизу, из холла, донесся нежный звон — высокие стоячие часы пробили семь. Он даже не помнил, когда в последний раз спал так долго, крепко и спокойно. Никаких снов, никаких кошмаров, никаких пробуждений посреди ночи с застрявшим в горле криком. Простыня была гладкая, несмятая — верный признак того, что он ночью почти не шевелился. Во всем теле он ощущал мир и покой.

Пытаясь понять, откуда происходит это непривычное ощущение блаженства, Гас вспомнил вчерашний размеренный, безмятежный день, когда он до отвала нагулялся и надышался свежего воздуха. Вечером они с Джудит сыграли в карты и послушали по радио концерт Брамса. А на сон грядущий Филлис приготовила ему кружку молока с медом, куда добавила чайную ложку виски. Может быть, его усыпил этот волшебный эликсир, но он знал, что главная причина — в необыкновенной, целебной атмосфере старого дома Лавинии Боскавен. Дом, в котором время как будто остановилось. Мирная обитель. По-другому его не назовешь.

Гас почувствовал, что после хорошего отдыха его просто переполняет энергия. Лежать больше было невмоготу. Он встал, подошел к открытому окну и высунулся наружу, облокотившись на подоконник. В холодном воздухе пахло морем, ветер шумел в соснах, стоящих в дальнем конце сада. Скоро, ближе к восьми, взойдет солнце. Внезапно его с новой силой захватили давние мечты о море, глубоком, холодном и чистом, о волнах, накатывающих на берег, о бурунах, которые, шипя и пенясь, разбиваются о скалы.

Он подумал о предстоящем дне. Солнце медленно выплывало из-за горизонта, первые его лучи прочертили в небе розовые полосы, и отблески заиграли на свинцово-серой колыхающейся глади моря. И его вновь охватило хорошо знакомое желание — нарисовать все это, перевести на свой язык. Запечатлеть карандашом и акварельными мазками переходы тонов исчезающей тьмы, оттенки света. Гас почувствовал, что весь дрожит, будто в каком-то экстазе — так обрадовался он, вновь ощутив в себе жажду творить.

Или дело было в холоде? Он отступил от окна и закрыл его. На туалетном столике аккуратной стопкой лежали альбом, карандаши, краски и кисти, которые купила ему Джудит. Он посмотрел на них и сказал себе: «Не сейчас. Попозже. Когда станет совсем светло, будут тени и на траве заблестят капли росы. Тогда и начнем». Он сбросил пижаму и быстро оделся. Вельветовые брюки, теплая рубашка, толстый свитер с глухим воротом, кожаная куртка. Неся ботинки в руках (как влюбленный, крадущийся ночью по коридору с самыми романтическими намерениями), он вышел из спальни, тихонько закрыл за собой дверь и спустился по лестнице в холл. Тихо тикали, отсчитывая секунды, старые часы. Гас прошел на кухню, надел ботинки и завязал шнурки. Потом отодвинул засов задней двери и вышел из дома.

Идти пешком — слишком далеко. Он сгорал от нетерпения, но помнил по прежним временам длину подъездной аллеи Нанчерроу. Он открыл тяжелую дверь гаража, где дремали, стоя одна за другой, две старые машины. И велосипед Джудит. Гас взял его за руль, вывел на гравий, включил переднюю фару. Задней не было, и не велика беда: в такую рань на проселочной дороге будет пусто.

Велосипед, купленный когда-то четырнадцатилетней девочке, был для него слишком мал, но это не имело значения. Он закинул ногу на седло и, раскорячив худые колени, помчался вниз по холму и через Роузмаллион. После моста пришлось слезть с велосипеда и подниматься в гору пешком. У ворот Нанчерроу Гас снова сел на велосипед и покатил, вихляя и подпрыгивая, по темной, изрытой колеями подъездной аллее, когда-то покрытой безукоризненно ровным слоем гудрона. Высоко над головой качались и причудливо скрипели на ветру голые ветви вязов и берез, иногда в дрожащей полоске света от фары мелькал перебегающий дорогу кролик.

Деревья кончились, и в сумраке обрисовалась бледная громада дома. В занавешенном окне над парадной дверью горел свет. Ванная полковника. Гас представил себе, как полковник, стоя перед зеркалом, бреется своей старомодной опасной бритвой. Гравий захрустел под колесами велосипеда, и Гас внимательно следил за занавеской в окне, боясь, как бы полковник не выглянул и не заметил крадущийся в темноте силуэт. Но все обошлось. Он поставил велосипед к стене рядом с парадной дверью, выключил фару, осторожно обошел дом сбоку и вышел на лужайку.

Небо светлело. За голыми деревьями, над которыми висело продолговатым пятном темно-серое облако, поднимался из моря кроваво-красный диск солнца, и низ облака уже порозовел. Звезды меркли. В воздухе пахло мхом и сырой землей, все вокруг было омыто росой и сияло девственной чистотой. Спустившись по газонам, Гас вышел на тропинку, которая скрывалась в лесу. Вскоре он услышал журчание воды и вышел к ручью. Пройдя вдоль его русла, перешел деревянный мостик и, пригнув голову, нырнул в тоннель гуннеры. Когда он добрался до карьера, было уже достаточно светло, чтобы разглядеть ступени, высеченные в его стенке, и не заплутать на дне в зарослях ежевики и утесника. Он выбрался через ворота каменоломни на дорогу, перелез по приступкам через каменную ограду и наконец очутился на обрыве.

Здесь он остановился — это и была его конечная цель. Начался отлив, и серый песчаный пляж бухточки обрамлял темный полукруг выброшенных на берег водорослей. Солнце взошло, и на дернистую вершину утеса легли первые длинные тени. И Гас вспомнил тот день последнего лета перед войной, когда впервые увидел сестру Эдварда и она привела его сюда, в бухточку. Они сели, укрывшись от ветра за валуном, и у него было такое чувство, будто он знал ее всю свою жизнь. А когда они собрались уходить и она встала и повернулась к морю, он узнал в ней девушку на утесе с картины Лоры Найт.

Он нашел взглядом то самое место, на котором они сидели тогда, И сощурился, не веря своим глазам, когда в ослепительном блеске утреннего солнца увидел ее. Она сидела спиной к нему, прислонившись к валуну и одной рукой обняв за шею лежащего рядом пса. В первое мгновение он подумал, что опять сошел с ума, что его выздоровление — одна видимость и у него начались галлюцинации. Но Тигр, инстинктивно почувствовав его присутствие, навострил уши, принюхался, потом тяжело поднялся и, карабкаясь по заросшему травой, усеянному камнями склону, направился к чужаку. «Ты кто? Не подходи!» — предостерегающе залаял он. А потом его старые глаза увидели Гаса, и он перестал лаять, завилял хвостом и с довольным урчанием потрусил к нему со всей быстротой, на какую только был способен.

Он подбежал, и Гас наклонился, чтобы погладить его по голове. Он увидел его седую морду и тяжкое бремя собачьих лет.

— Привет, Тигр, привет, старина.

А потом он выпрямился и увидел, что она стоит лицом к нему. Руки в карманах, шерстяной шарф с головы сполз на затылок, и ее темные вьющиеся волосы, освещенные сзади солнцем, сияют вокруг головы, словно ореол.

Лавди.

Ничего, ничего не изменилось. К горлу у него подступил комок — он опять ее встретил, снова нашел. Все было так, будто она знала, что он придет, и ждала его.

Он услышал, как она зовет его. «Гас!..» Ветер подхватил ее голос и унес его в зимние поля. «Господи, Гас…» Она побежала к нему, и он бросился ей навстречу.

В субботу Джереми разоспался — вероятно, потому, что заснул только рано утром. После ужина он выпил три чашки кофе, а потом полковник угостил его превосходным коньяком. Не в силах унять работающий вхолостую мозг, Джереми лежал в постели с открытыми глазами, прислушиваясь к шуму ветра и дребезжанию оконного стекла, то и дело включая свет, чтобы посмотреть на часы. В конце концов он оставил свет зажженным и почитал часик-другой.

И в результате проспал завтрак. Ненамного… и тем не менее, в Нанчерроу было принято за правило выходить к завтраку в половине девятого, а он спустился в столовую без четверти девять, когда Диана, полковник и Мэри Милливей уже доедали тосты с джемом и пили по второй чашке чая и кофе.

— Прошу прощения, — проговорил Джереми. — Проспал.

— Ничего страшного, голубчик. Сегодня у нас вареные яйца — завтрак готовил Неттлбед. Свои нормы бекона мы, по-видимому, израсходовали.

Диана просматривала корреспонденцию, на столе перед ней были разложены полупрочитанные письма и вскрытые конверты.

— Что случилось с миссис Неттлбед?

— Она сегодня утром отдыхает. Бедняжка! Жуткое варикозное расширение вен. Может, тебе ее осмотреть? Мы пытаемся убедить ее обратиться к врачу, но она панически боится операции. Не хочет, мол, ложиться под нож. Признаться, я ее понимаю. О Боже, приглашение на коктейль из Фалмута. Неужели они думают, что кому-то захочется потратить весь свой паек горючего ради какой-то жалкой рюмки хереса!

Это был вопрос риторический, не требующий ответа. Полковник был погружен в «Таймс». Проходя к буфету, Джереми положил руку ему на плечо.

— Доброе утро, сэр.

— А, Джереми! Доброе утро. Хорошо спалось?

— Не очень. Черный кофе в сочетании с воем ветра. Мэри тоже подошла к буфету.

— До сих пор завывает, хотя теперь уже потише. — Она потрогала кофейник. — Остыл. Я сварю вам свежего.

— Это совсем не обязательно, Мэри. Я могу выпить чаю.

— Но я же знаю, что вы больше любите кофе. Я мигом. И она вышла.

Джереми достал из плетеной корзинки в виде курицы яйцо, налил себе чашку крепкого чая и сел за стол. Полковник молча подал ему аккуратно сложенную «Вестерн морнинг ньюс». Диана возилась со своими письмами. В Нанчерроу не поощрялись разговоры во время завтрака. Джереми взял ложку и аккуратно снял верхушку яйца.

На часах было уже без двадцати минут девять, а Лавди все не появлялась, и Неттлбед начал нервничать. Нет, у него и мысли не возникало о каком-либо несчастном случае, он не боялся, что Лавди упала с обрыва и сломала себе лодыжку. Лавди знала береговые скалы как свои пять пальцев и была ловкой, как горная коза. Но его тяготило бремя ответственности. Он уже жалел об их сговоре, и ему хотелось только одного — чтобы она вернулась прежде, чем он будет вынужден сообщить полковнику, что его дочь не только ушла от мужа, но и вообще исчезла.

Не находя себе места, старик в совершенно несвойственной ему манере бродил по кухне — подходил к окну, отпивал глоток чаю, шел с одной-единственной кастрюлей в судомойню, подтирал лужицу пролитого молока, опять направлялся к окну.

Противная девчонка как сквозь землю провалилась. Теперь к его беспокойству уже примешивалось раздражение. Пусть только явится — он ей намылит голову, свирепо думал Неттлбед, словно какая-нибудь мамаша, что грозится всыпать своему ребенку по первое число за то, что он чуть не попал под автобус.

Без десяти девять, устав слоняться из угла в угол и поглядывать на часы, Неттлбед вышел из судомойни во двор, прошелся до задней подъездной дороги и постоял там, высматривая Лавди на дорожке, выходящей из леса. Нет, никого. Отсюда был хорошо виден большой гараж, где держали весь автотранспорт Кэри-Льюисов. Почему одна из дверей открыта? Неттлбед пошел вьшснить, в чем дело, и обнаружил, что маленький «рыбный» автофургон исчез. Это был очень дурной знак. Конечно, можно было предположить, что ночью здесь побывали воры. Но какой нормальный вор взял бы фургон, если рядом стоял — так и просился, чтобы его угнали, — «бентли» миссис Кэри-Льюис?

В состоянии, близком к панике, старик вернулся в дом, но не через судомойню, а через оружейную — и там обнаружил Тигра, мирно спавшего в своей корзине.

— Где она?! — вскричал он, но пес только моргнул и опять погрузился в сон.

И тут случилась третья неожиданность, которая и решила исход дела. Не успел Неттлбед зайти в кухню, как сверху, из его собственной квартиры, послышались яростные вопли, которые могли исходить только от Натаниеля Маджа.

Это конец, подумал Неттлбед.

В этот момент в кухню зашла Мэри Милливей с кофейником в руке.

— Я только за… — начала она и запнулась. — Что это?! Неттлбед почувствовал себя мальчишкой, который попался,

когда таскал яблоки из чужого сада.

— Это Нат Мадж. Он у нас в квартире, с миссис Неттлбед.

— Что он там делает?!

— Лавди его оставила. Она приходила в половине восьмого.

— Лавди? А сама она где?

— Не знаю, — горестно признался Неттлбед. — Она пошла прогуляться, сказала, что хочет привести мысли в порядок и все обдумать. Обещала вернуться к завтраку. И не вернулась.

— Обдумать? Что обдумать?

— Ну, все это… отношения с Уолтером.

— О Боже… — проговорила Мэри, и ничто не могло более красноречиво выразить ее отчаяния, ибо за долгие годы их совместной работы Неттлбеду практически ни разу не доводилось слышать, чтобы она поминала имя Господа всуе.

— Она взяла с собой Тигра, — продолжал Неттлбед тоном человека, находящегося на исповеди, — но собака спит у себя в оружейной. А маленького фургона в гараже нет.

— Думаешь, она сбежала?

— Не знаю.

Вопли Ната становились все громче. Мэри поставила кофейник.

— Пойду-ка я займусь этим малым. Бедная миссис Неттлбед, она этого не вынесет!

Она вышла и стала подниматься по узкой лестнице, а через минуту Неттлбед услышал ее голос: «Кто это тут так расшумелся, а? Мэри желает знать!»

Итак, по крайней мере, одна проблема с плеч долой. Оставшись один, Неттлбед развязал фартук и повесил его на спинку стула, пригладил руками свои редкие волосы и, прямой и важный, направился в столовую, чтобы облегчить душу перед полковником.

Когда он вошел и закрыл за собой дверь, никто не обратил на него особенного внимания. Он кашлянул. Полковник оторвался от газеты и посмотрел на него.

— Что такое, Неттлбед?

— Не могли бы вы выслушать меня, сэр?

— Разумеется.

Теперь уже подняли глаза и миссис Кэри-Льюис с молодым доктором.

— Дело довольно деликатное, сэр.

—Деликатное, Неттлбед? —вмешалась миссис Кэри-Льюис. — Насколько деликатное?

— Семейное, мадам.

— Что ж, мы здесь в семейном кругу, Неттлбед. Или, может быть, вы не хотите, чтобы мы с Джереми знали?

— Никак нет, мадам.

— Тогда говорите, пожалуйста, при всех.

— Это касается Лавди, мадам.

— Лавди? Что случилось? — резко спросил полковник. Он сердцем почуял, что произошло нечто серьезное.

— Она явилась утром ко мне на кухню, сэр, в половине восьмого. С маленьким Натом. Пришла пешком из Лиджи. Похоже… — Он откашлялся и начал заново: — Похоже на то, что между молодыми супругами возникли разногласия.

Длинная пауза. Затем миссис Кэри-Льюис спросила тоном, в котором не осталось ни намека на игривое добродушие:

— Она что, его бросила?

— По всей видимости, мадам.

— Но что произошло?

— Полагаю, мадам, внимание Уолтера привлекла другая особа. Одна молодая женщина. Они неоднократно встречались в роузмаллионском пабе. Вчера он не ночевал дома.

Все трое смотрели на него во все глаза, онемев от изумления. «Они ни о чем не догадывались», — подумал Неттлбед. От этого, разумеется, ему ничуть не полегчало.

Полковник нарушил молчание.

— Где она сейчас?

— В этом-то все дело, сэр. Небольшая проблема. Она пошла прогуляться — хотела побыть одна. Сказала, что вернется в половине девятого, к завтраку.

— А сейчас уже почти девять.

— Да, сэр. И ее нет. Она брала с собой Тигра, и он дома. А маленький фургон исчез из гаража.

— О Боже… — В голосе миссис Кэри-Льюис слышалось отчаяние, и в этом не было ничего удивительного. — Не говорите только, что она удрала.

— Моя вина, мадам. Я отпустил ее, а потом не услышал, как она вернулась. Я возился на кухне, ветер шумел, и, видимо, из-за него я не услышал, как она уехала.

— Нет, Неттлбед, вы ни в чем не виноваты. А вот Лавди поступила гадко и некрасиво. — Диана задумалась. — Куда же, интересно, она поехала? И где Нат?

— Он в нашей квартире, миссис Неттлбед с ним сидела. Он все это время спал, а недавно проснулся. Сейчас с ним Мэри.

— Бедное дитя! — Миссис Кэри-Льюис оставила свои письма, отодвинула стул и поднялась. — Я должна сходить к малышу… — Проходя мимо мужа, она остановилась, обняла его и чмокнула в макушку. — Не переживай. Все будет хорошо. Мы ее найдем.

Она вышла. Полковник поднял глаза на Неттлбеда, их взгляды встретились.

— Неттлбед, это, так сказать, увлечение Уолтера для вас новость?

— Не совсем, сэр. Я не раз видел его с этой женщиной в роузмаллионском пабе.

— Кто она?

— Некая Арабелла Блямб. Совершенно несимпатичная личность. Легкого поведения.

— Вы ничего нам не говорили.

— Да, сэр. Не моего это ума дело. И потом, я надеялся, что все само собой уладится.

— Понятно, — вздохнул полковник.

Еще одна пауза, а потом впервые заговорил Джереми.

— Вы уверены, что она не у моря?

— Абсолютно уверен, сэр.

— Может быть, мне все-таки пойти и поискать ее? Полковник поразмыслил над его предложением и ответил:

— Это, пожалуй, можно. Для очистки совести. Но я все же полагаю, что Неттлбед прав. И Тигр ни за что бы не вернулся домой без нее.

— И все-таки я схожу, прочешу окрестность.

— Это будет очень любезно с твоей стороны. Спасибо. Полковник тоже встал, свернул свою газету и аккуратно положил ее на стол рядом со своей тарелкой.

— Думаю, прежде чем нам что-либо предпринимать, я сам должен сходить в Лиджи и выяснить, что, черт возьми, происходит.

За полчаса Джереми быстрым шагом дошел до берега, провел тщательную разведку и вернулся в усадьбу. К счастью, он был в хорошей физической форме.

Диана, Мэри, Неттлбеды и Нат находились в кухне — все собрались вместе, как всегда бывает в минуту неизвестности и тревожного ожидания. Мальчика наконец-то утихомирили; сидя на дальнем конце стола, он уплетал самый взрослый завтрак. Рядом с ним сидела Мэри, а остальные в различных позах расположились кто где. Подойдя к двери, Джереми услышал шум их голосов и пронзительный писк требующего чего-то Ната, но как только он вошел, разговор прекратился и все посмотрели на него. Он покачал головой:

— Никаких следов. Я прошел весь берег вплоть до самого мыса. Лавди там нет.

— Я же говорил, — напомнил Неттлбед, но Диана поблагодарила Джереми за то, что он взял на себя труд пойти и удостовериться. Миссис Неттлбед, чьи толстые ноги были стянуты лечебными эластичными чулками, сидела около плиты, чтобы иметь под рукой дежурный чайник.

— Чаю, доктор Уэллс?

— Нет, спасибо.

— Как вы думаете… — начала Диана и запнулась, поглядев на Ната, тыкающего поджаренной корочкой хлеба себе в лицо. — Джереми, мы стараемся не наговорить лишнего в присутствии сам знаешь кого.

— У маленьких зайчиков большие ушки, — заметила Мэри.

— Мэри, может быть, когда он позавтракает, ты отведешь его в детскую? Найди ему что-нибудь из одежды, чтобы ему не ходить в пижаме. — Она взглянула с несчастным видом на Джереми. — Узнать бы наконец, в чем дело. Скорей бы вернулся Эдгар и все нам рассказал…

И почти в тот самый момент, как она произнесла эти слова, вошел полковник. Он ходил в Лиджи пешком: ехать долгим кружным путем по дороге не было смысла. И обратно тоже пришел пешком. Пересек внутренний двор и зашел через оружейную. Они услышали, как громко хлопнула дверь, и в следующую минуту он уже был перед ними. Он стянул свое твидовое кепи; Джереми еще не видел на его лице такого мрачного и сердитого выражения.

— Мэри, уберите мальчика, — велел он, и когда она торопливо вытащила Ната из кухни, закрыв за собой дверь, подошел к столу, выдвинул стул и сел.

Они с волнением ждали, когда он заговорит, и он поведал им печальную повесть. Добравшись до Лиджи и войдя в фермерский дом, он застал Маджей в душевном состоянии, которое иначе как шоком не назовешь.

Мистер Мадж, потрясенный, пристыженный, за все время не произнес почти ни слова. Зато миссис Мадж, для который несчастья и беды всегда были излюбленной темой — даже если это были ее собственные несчастья, — в ярких красках описала полковнику все события, шумно негодуя и заливая свое возмущение бесчисленными чашками чая.

Уолтер не вернулся в срок на дойку, и его старым родителям пришлось управляться самим. Только после того как они закончили с дойкой, выгнали коров назад на пастбище и вымыли доильню, появился их блудный сын в сильно помятом выходном костюме.

Он не выказал никакого раскаяния, а когда родители стали ему выговаривать, заявил, что с него хватит — он сыт по горло, выбывает из игры и начинает новую жизнь. Ему опротивело Нанчерроу, Лиджи, Кэри-Льюисы и кабальный труд. Ему надоело кормить жену и ребенка, у него в печенках сидит этот брак, в который его втянули, и будь неладны эти женины родственнички, которые смотрят на него свысока. Все, он уходит. Ему предложили работу в гараже около Нанкледры, и он будет жить с Арабеллой Блямб, в ее жилом автоприцепе за Веглосом.

Когда полковник закончил, воцарилось долгое молчание, которое нарушалось лишь гулким тиканьем кухонных часов и тихим гуденьем холодильника. Все молчали, точно матросы в строю, ожидающие распоряжений капитана. Диана открыла было рот, как будто собираясь что-то сказать, но, поймав необычно суровый взгляд мужа, благоразумно воздержалась от замечаний.

— Таково положение дел. Я как мог постарался успокоить Маджей. Они ни в коей мере не отвечают за поступки своего сына. Я попросил их также держать пока язык за зубами. Для Маджа это не составит труда, а вот миссис Мадж по природе своей болтлива как сорока. Тем не менее, они прекрасно понимают, что чем меньше будет разговоров, тем лучше. И все-таки боюсь, что не пройдет и двух дней, как новость разнесется по всему западному Пенуиту. Требование благоразумной скромности в равной степени относится ко всем нам. Ради Лавди. В первую очередь необходимо сообщить обо всем нашему адвокату мистеру Бейнсу. — Полковник полез в нагрудный карман и вынул свои золотые карманные часы. — Десять часов. Бейнс уже должен быть у себя в офисе. Я позвоню ему из кабинета.

Полковник оглядел присутствующих, переводя взгляд с одного серьезного лица на другое. Все кивнули в знак согласия с его предложением. Потом его взгляд остановился на жене, его лицо смягчилось, и он улыбнулся.

— Извини, моя дорогая Диана, ты, кажется, хотела что-то сказать?

— Я только хотела… я подумала, что Лавди, может быть, поехала к Джудит. К кому еще ей было направиться.

— Разве Джудит не позвонила бы в этом случае нам?

— Возможно, она еще не успела. Может быть, они все еще разговаривают.

— Резонно. Ты предлагаешь позвонить в Дауэр-Хаус?

— Нет, я не думаю, что мы должны звонить. Телефонные звонки — не то, что разговор с глазу на глаз. Если мы позвоним, а Лавди там не окажется, Джудит может разволноваться. Я думаю, кто-то должен съездить в Дауэр-Хаус и объяснить Джудит ситуацию. — Она повернула голову к Джереми, и ее прекрасные глаза встретились с его глазами. — Джереми нам не откажет, я уверена.

— Разумеется, — ответил Джереми. Знает ли Диана, что эта поездка может значить для него?

— И позвони нам оттуда — чтоб мы знали, там Лавди или нет.

Джереми поднялся.

— Ну, тогда я поехал.


В кои-то веки Джудит осталась одна. Была суббота, Анне не нужно было в школу, и Филлис приняла предложение мистера Дженнингса, жена которого заведовала почтовым отделением Роузмаллиона, подбросить ее на машине до Сент-Джаста. Сразу после завтрака, в восемь часов, старый «остин» мистера Дженнингса подъехал к задней двери дома, мать с дочерью уселись на заднее сиденье и не без шика покатили на целый день в Сент-Джаст — в гости к матери Филлис.

Шел уже одиннадцатый час, а Гас еще не давал о себе знать. Дверь его спальни оставалась плотно закрыта, и Джудит радовалась: значит, он отсыпается и набирается сил. Когда он выйдет, она приготовит ему завтрак, а пока ее мысли были заняты другими делами.

Она решила, что это самый подходящий момент для того, чтобы осуществить свой давний замысел, а именно — смерить в гостиной окна, после чего можно будет уже вплотную заняться новыми шторами. Старые настолько обветшали, что трещали при каждой попытке задернуть или раздернуть их. Замер окон можно было, в принципе, произвести и при Филлис. Но Филлис была такая непоседливая и толковая хозяйка, что стоило только начать какое-нибудь дело, и она была тут как тут — сначала давала мимоходом советы, потом начинала помогать и в конце концов выполняла всю работу сама. Досадно, конечно… но всем бы такие огорчения.

Джудит нашла стремянку, линейку, сантиметр и принялась за дело. Ее талоны на одежду наконец-то пришли после нескончаемых бюрократических проволочек, и она рассчитала, что их как раз хватит на ткань для новых портьер, при условии, что она пустит на подкладку старые портьеры или лишние хлопчатобумажные простыни. Как только у нее будут размеры окон и станет ясно, сколько ярдов материи необходимо, можно будет писать письмо в Лондон, в «Либерти», с просьбой прислать образцы. Цвета должны быть не слишком яркими и резкими — для примера она отрежет лоскуток от старой портьеры и вложит его в письмо.

Стоя на верхушке стремянки, Джудит с высунутым от усердия кончиком языка замерила ламбрекен и как раз думала о том, что будь он на два дюйма длиннее, то, пожалуй, смотрелся бы лучше, когда вдруг услышала, как открылась парадная дверь. Господи, только не это! Она стала ждать, надеясь, что гость, кем бы он ни был, подумает, что в доме никого нет, и уйдет.

Но он не ушел. Джудит услышала шаги по холлу, потом дверь гостиной отворилась и вошел Джереми.

Он был в толстом твидовом свитере, с алым шарфом на шее, и первой мыслью Джудит было то, что он ни капельки не изменился, будто всех этих лет, пролетевших с момента их последней встречи, вовсе не было. А вторая мысль была та же, что той ночью в Лондоне, когда она была так больна и несчастна, а он явился на Мьюз, нежданно-негаданно, и, видя, как он подымается по лестнице, она поняла, что будь у нее выбор, она бы не пожелала видеть в ту минуту никого другого, кроме него.

Собственная реакция была для нее неожиданностью, и весьма неприятной, потому что она почувствовала себя обезоруженной, тогда как собиралась держаться с ним спокойно и холодно.

— Что ты там делаешь? — спросил он.

— Замеряю окна.

— Зачем?

— Собираюсь поменять портьеры. Он улыбнулся и только теперь сказал:

— Привет.

— Привет, Джереми,

— Ты не могла бы спуститься? У меня к тебе дело, а если ты останешься там, то я могу растянуть себе шею.

Джудит стала осторожно спускаться, и когда она была уже на последних шатких ступеньках, он подошел и подал ей руку. Когда она ступила на пол, он продолжал держать ее руку, а потом поцеловал в щеку и сказал:

— Сколько лет, сколько зим… Как хорошо снова тебя увидеть! Ты одна?

— Филлис вместе с Анной поехала в Сент-Джаст…

— Я только что из Нанчерроу…

— Они поехали в гости к матери Филлис.

— Лавди не у тебя?

— Лавди?

Она посмотрела ему в лицо и поняла, что он пришел не просто ради того, чтобы повидаться с ней. Что-то здесь было не так.

— С какой стати ей быть у меня?

— Она пропала.

— Пропала?!

— Ушла от Уолтера. Точнее, Уолтер ее бросил. Слушай, дело довольно запутанное. Может, нам лучше сесть? И я все тебе объясню.

Джудит не развела огонь, и в комнате было холодно, но они устроились на широком сиденье в оконной нише — пусть там и не было а прямом смысле слова тепло, но, по крайней мере, туда попадали косые лучи утреннего солнца. Кратко, но толково Джереми рассказал ей обо всем, что произошло в Нанчерроу за утро, начав с прихода из Лиджн Лавди с Натом и закончив открытиями, которые сделал полковник, и его последующим решением.

— …Такие вот дела. Браку, похоже, пришел конец. И мы не знаем, где искать Лавди.

С возрастающим волнением Джудит слушала его печальный рассказ. Когда он закончил, она не знала, что сказать, — все это было ужаснее даже самых мрачных ее ожиданий.

— Боже мой, бедная Лавди!.. Я знала, что ей несладко приходится. Уолтер так плохо с ней обращался. И я знала об Арабелле Блямб, но Лавди просила меня молчать.

— Значит, она не приходила к тебе?

— Нет, — покачала головой Джудит.

— А Гас тут?

— Конечно, тут. Он гостит у меня.

— Где он?

— Наверху. Еще не выходил. Спит.

— Ты уверена?

Джудит нахмурилась. Казалось, Джереми не верит ей и что-то подозревает.

— Разумеется, уверена. С какой стати мне в этом сомневаться?

— Нет, я просто подумал… Может, все-таки пойти посмотреть? Если хочешь, я сам схожу.

— Нет, отчего же, — сказала она сухо. — Я схожу.

Джудит все еще держала в руке сантиметр. Теперь она аккуратно смотала его, положила на диванную подушку, встала и, выйдя из комнаты, поднялась по лестнице.

— Гас?

В ответ тишина.

Она открыла дверь спальни Бидди и увидела пустую кровать, откинутые простыни, вмятину на подушке на том месте, где лежала его голова. Окно было закрыто. На туалетном столике лежало несколько вещей: деревянные щетки для волос, коробочка пилюль, альбом и краски, которые она ему подарила. Его голубая пижама покоилась на стуле, его одежды, обуви, кожаной куртки не было. И самого Гаса тоже не было.

В недоумении она закрыла дверь и вернулась вниз.

— Ты прав, — сказала она Джереми, — его нет. По-видимому, он встал очень рано, еще до нас. Я ничего не слышала, думала, что он спит.

— У меня такое чувство, что он с Лавди, — сказал Джереми.

— Гас? С Лавди?..

— Нужно позвонить в Нанчерроу..,

Но только он произнес эти слова, как зазвонил телефон.

— Может быть, это Диана… — сказала Джудит и пошла в холл. Джереми двинулся за ней и, когда она взяла трубку, встал рядом.

— Дауэр-Хаус.

— Джудит!

Это была не Диана — это был Гас.

— Гас? Ты откуда? Куда ты делся?

— Я в Порткеррисе, звоню от твоих друзей Уорренов.

— Что ты там делаешь?!

— Лавди хочет все тебе объяснить. Она хочет с тобой поговорить.

— Она с тобой?

— Конечно.

— Она позвонила родителям?

— Да, только что. Сначала им, теперь тебе. Послушай, прежде чем я передам ей трубку, я хочу сказать тебе три вещи. Во-первых, прости, что стащил твой велосипед. Он так и остался в Нанчерроу, я поставил его у парадной двери. Во-вторых, я решил последовать твоему совету и собираюсь стать художником. Во всяком случае, попытаюсь. Смотря по тому, как пойдет дело.

У Джудит голова пошла кругом — слишком много невероятных новостей для одного раза,

— Но когда ты успел…

— И последнее. Я уже говорил тебе это, но хочу повторить снова.

— Что такое?

— Спасибо.

— О, Гас…

— Даю трубку Лавди.

— Гас!.. Послушай…

Но на проводе уже была Лавди — в трубке раздался ее высокий, пронзительный, захлебывающийся от счастья голос.

— Джудит, это я!

И такой радостью и облегчением было услышать ее, что Джудит вмиг позабыла о всех волнениях и о том, что собиралась отчитать подругу.

— Лавди, ты меня с ума сведешь! Что происходит?

— Бога ради, Джудит, не поднимай шум. Во-первых, я говорила сейчас с мамой и папчиком, так что можешь на этот счет больше не беспокоиться. И я —с Гасом. Я пошла на море, одна, просто чтобы подумать над тем, что всем сказать. И взяла с собой голубчика Тигра. Мы уныло сидели в сумраке, встречая восход. И вдруг Тигр вскочил и давай лаять, я оборачиваюсь и вижу — Гас! Он не думал найти меня там, он ничего не знал и пришел просто так, потому что ему тоже захотелось побывать на утесе. А я как раз уже решила, что не вернусь больше к Уолтеру, и от этого все было еще волшебнее и удивительнее. Я ведь даже не знала, что Гас приехал в Корнуолл, что он у тебя. И вдруг он оказался там, именно в тот момент, когда был нужен мне больше всего.

— Ах, Лавди, я так за тебя рада!

— А уж как я сама за себя рада, просто не передать словами.

— И что вы делали?

— Мы говорили и говорили, без конца. И когда я поняла, что нам не наговориться, то решила, что нужно просто еще немного времени побыть вместе. Тогда мы вернулись домой, я на цыпочках отвела Тигра назад в оружейную, а Гас тихонько вывел из гаража рыбный фургон, и мы поехали в Порткеррис.

— Почему именно в Порткеррис?

— Заехать куда-нибудь подальше нам не хватило бы бензина… Да нет, конечно, не из-за этого. Мы выбрали Порткеррис, потому что знали, что здесь можно подыскать мастерскую для Гаса. Где он мог бы работать и, я надеюсь, жить, чтобы никогда больше не возвращаться в Шотландию. Он всегда хотел быть художником. Но, конечно же, мы не знали, как взяться за поиск мастерской, и тут я подумала об Уорренах: кому как не мистеру Уоррену знать Порткеррис, уж он-то сможет указать нам нужных людей, и, может быть, ему даже известна какая-нибудь мастерская, которая сдается или продается. Да и некуда нам было пойти, кроме как к Уорренам: у нас не было с собой ни денег, ни чековых книжек. Милый Гас посчитал мелочь, которая была у него в кармане брюк, и набралось пятнадцать шиллингов четыре с половиной пенса. Курам на смех! Что с такими деньгами сделаешь? И мы пришли сюда. Уоррены были, как всегда, бесконечно гостеприимны, миссис Уоррен приготовила нам роскошный завтрак, мистер Уоррен сел за телефон, и сейчас, сразу же после нашего разговора, мы все идем смотреть квартирку на Норт-Бич. Всего лишь мастерская, но с какой-никакой ванной и с так называемой пульмановской кухней[34]. Я даже не знаю, что это такое — «пульмановская кухня», но уверена, она будет очень даже недурна…

Лавди восторженно тараторила, как в былые времена, когда они были еще детьми, не знающими ни забот, ни печалей, и могла бы продолжать так до бесконечности, однако Джудит решила, что пора ее перебить.

— Когда ты вернешься домой?

— А, вечером. Вечером вернемся. Мы не «сбежали» и ничего такого. Мы просто вместе. Строим планы, думаем о нашем будущем.

— А как быть с Уолтером?

— Уолтер ушел. Папчик мне рассказал. Арабелла Блямб выиграла, и желаю ей удачи.

— А Нат?

— Папчик говорил с мистером Бейнсом. Они рассчитывают, что я смогу оставить Ната у себя. Там видно будет. А Гас говорит, что всегда хотел, чтобы у него был маленький мальчишка, что это даже лучше — начать супружескую жизнь, имея уже готовую семью. — Лавди на секунду замолчала, а потом продолжила совершенно другим тоном: — Я всегда любила его, Джудит. Даже когда думала, что его нет в живых. Но мне трудно было объяснить это всем вам. Гас был единственным человеком, которого я любила по-настоящему. Когда ты сказала мне, что он жив, это была самая горькая и самая счастливая новость. Но нелегко было говорить об этом. Я знаю, я вела себя ужасно…

— Господи, Лавди, иначе ты была бы не ты.

— Приходи сегодня. В Нанчерроу, вечером. Давайте соберемся все вместе. Как раньше. Только Эдварда нет. Но я думаю, он тоже будет с нами, тебе так не кажется? Он будет где-то поблизости и выпьет за наше здоровье…

Сквозь слезы Джудит проговорила:

— Такой случай он не пропустил бы ни за что на свете. Удачи, Лавди.

— Люблю тебя.

Джудит положила трубку, обливаясь слезами.

— Зто я от счастья плачу. У тебя нет платка?

Разумеется, у Джереми был платок. Он вытащил его, белоснежный и аккуратно сложенный, из кармана и подал ей; она высморкалась и вытерла глупые, бессмысленные слезы.

— Насколько я понимаю, — сказал Джереми, — все благополучно.

— Великолепно. Они вместе. Они любят друг друга. Всегда любили. Гас собирается вернуться к живописи и поселиться в Порткеррисе, в мастерской с пульмановской кухней,

— И с Лавди?

— Не знаю, наверно. Она не сказала. Это уже неважно. — Слезы прекратились. — Я оставлю пока твой платок у себя — постираю и отдам.

Она сунула платок за рукав свитера и улыбнулась ему. Внезапно как-то сразу почувствовалось, что они остались вдвоем. Не было больше никаких помех, не было других людей — только он и она. И впервые возникла маленькая неловкость, какое-то стеснение. Пытаясь скрыть смущение, Джудит спросила:

— Хочешь кофе?

— Нет. Я не хочу кофе, хватит с меня Лавди с Гасом и всех остальных. Нам пора поговорить. О нас с тобой.

И в самом деле, пора было. Они вернулись в гостиную и сели на широкое сиденье у окна. Теперь уже лучи низкого солнца то и дело падали на старомодную мебель, выцветшие ковры, рассыпались радужными зайчиками с подвесок хрустальной люстры Лавинии Боскавен.

— С чего начнем? — спросила Джудит.

— С начала. Почему ты не ответила на мое письмо?

— Но ты не писал, — нахмурилась она.

— Писал. С Лонг-Айленда.

— Я не получала письма. Теперь уже нахмурился он.

— Ты уверена?

— Неужели же нет. Я все ждала, ждала… Ты сказал, что напишешь — тогда, утром, в Лондоне, Обещал написать, а сам не написал. Я не получала никакого письма. И я подумала, что ты просто передумал, сдрейфил, решил в конце концов, что не хочешь иметь со мной ничего общего.

— О, Джудит!.. — Он вздохнул, и это больше было похоже на стон, чем на вздох. — Все эти годы… — Он взял ее руку. — Нет, я писал. Я гостил у одних людей на Лонг-Айленде, и весь измучился, чуть голову себе не сломал, пытаясь найти нужные слова. Потом я вернулся в Нью-Йорк и отправил письмо армейской почтой с «Сазерленда».

— Так что же произошло?

— Я думаю, судно потопили. Битва за Атлантику была в самом разгаре. И мое письмо вместе с остальными, видимо, ушло на дно морское.

Она покачала головой.

— Мне это и в голову не приходило. О чем говорилось в письме?

— О многом. Там говорилось, что я никогда не забуду той ночи, которую мы провели вместе в Лондоне, когда ты была так несчастна, а мне пришлось уйти рано утром, чтобы попасть на свой корабль. И там говорилось, как сильно я тебя люблю. Я всегда тебя любил, с той самой минуты, когда впервые увидел. А потом были другие события, которые все решили для меня. Я приехал в Нанчерроу н услышал, как в твоей спальне играет «Иисус — утоление жаждущих». В этот момент я понял — ты мне необходима. И в конце письма я просил тебя выйти за меня замуж. Потому что я уже не мог представить себе свое будущее без тебя. И я просил тебя написать. Ответить. Сказать да или нет, чтобы я не терзался больше неизвестностью.

— И ты не получил ответа.

— Нет.

— Тебе это не показалось странным?

— В общем-то, нет. Я всегда был весьма невысокого мнения о своих достоинствах и не считал себя завидным женихом. К тому же, я на тринадцать лет старше тебя и никогда не мог похвастаться большим достатком. А у тебя было все. Молодость, красота, материальная независимость. Весь мир был у твоих ног. И, может быть, ты заслуживаешь большего, чем быть женой простого провинциального доктора. Поэтому — нет. Не получив от тебя ответа, я не нашел в этом ничего странного. Просто это был конец всего.

— Наверно, я сама должна была написать тебе, но я не была настолько уверена в себе. Да, мы были близки тогда в Лондоне. И все казалось так прекрасно. Но Эдвард любил меня из жалости. Он хотел подарить мне те радости, которых я была, по его мнению, лишена. И я боялась, что ты действовал из тех же побуждений. Просто утешил в трудную минуту.

— Ничего подобного, любимая.

— Теперь я понимаю. Но тогда я была моложе. Мне не хватало уверенности в себе и опыта. — Она взглянула на него. — Теперь у меня Джесс. Мы с ней — единое целое, мы — семья. Все, что происходит со мной, касается и ее тоже.

— Она не будет против, если я появлюсь в твоей жизни? Я бы очень хотел, чтобы мы трое были вместе. Я навсегда запомнил ее тогда, в поезде, когда она капризничала и швырнула в тебя своей куклой. Мне не терпится снова увидеть ее.

— Ей уже четырнадцать, и она очень самостоятельная. А бедного Голли больше нет, он утонул в море.

— Мне ужасно стыдно. Я до сих пор не сказал ни слова ни о твоих родителях, ни о Джесс. Все о себе да о себе. Но я очень горевал о твоих родителях. А потом очень радовался, когда отец рассказал мне о Джесс. Она в «Святой Урсуле»?

— Да, и ей там хорошо. Но пока она не вырастет, я за нее отвечаю.

— Дорогая моя Джудит, для тебя это не в новинку. Сколько я тебя знаю, ты всегда за что-нибудь отвечала. За себя, за Бидди Сомервиль, за Филлис, за свой дом. А потом война и служба в ЖВС. — Он вздохнул. — Это-то меня и тревожит.

— Не понимаю.

— Я боюсь, что, перед тем как взвалить на себя бремя замужества, тебе, может быть, хотелось бы какое-то время просто пожить в свое удовольствие. Пожуировать, как Афина до войны. Ну, знаешь, ни о чем не думать, покупать себе шляпки, ходить в ночные клубы, обедать в «Рице» с элегантными кавалерами, плавать на частных яхтах и потягивать мартини на залитых солнцем верандах.

— Какой полет фантазии! — засмеялась Джудит. — В твоем изображении это больше похоже на кошмар.

— Нет, серьезно.

Какой он милый, подумала она и сказала:

— Ты случайно не был знаком на флоте с человеком по имени Хьюго Хэлли? — Нет, не припомню такого.

— Приятный человек. Я познакомилась с ним в Коломбо, когда жила у Боба Сомервиля. Война уже кончилась, так что мы могли наконец-то позволить себе быть беззаботными. И мы предавались всем этим развлечениям, о которых ты говорил. Мы не были влюблены друг в друга, не были связаны какими-либо обязательствами — просто бездельничали и веселились. Так что мне это знакомо. Пусть все длилось очень недолго, но я это испытала. Так что обещаю тебе, когда мы поженимся, я не буду до конца дней ходить разочарованная, будто бы меня одурачили.

— Я не ослышался, ты действительно это сказала?

— Сказала что?

— «Когда мы поженимся».

— Кажется, да.

— Я ведь уже начинаю седеть.

— Знаю. Я заметила, но это абсолютно не важно.

— Тридцать семь лет, настоящий старик! Но я так тебя люблю, и мне остается только надеяться, что возраст — не помеха.

Он ожидал, что она скажет: «Конечно, не помеха», — но Джудит ничего не сказала. Она молчала, и на ее лице выражалась глубокая сосредоточенность.

— О чем ты задумалась?

— Я произвожу вычисления. А я всегда медленно считала в уме.

— Вычисления?

— Да. Ты знаешь, как высчитывается идеальный возраст для супружеской пары?

Озадаченный, Джереми покачал головой.

— Жена должна быть вдвое моложе мужа плюс еще семь лет. Так, тебе тридцать семь. Тридцать семь поделить на два — это будет восемнадцать с половиной. А восемнадцать с половиной плюс семь равняется…

— Двадцати пяти с половиной.

— Ну, а мне двадцать четыре с половиной. Почти в самую точку. Какое совпадение! Если бы мы не подождали три с половиной года, мы бы не подходили друг другу. Наш брак, скорее всего, был бы несчастливым. А так…

Вдруг она прыснула, и он впился губами в ее раскрытые смеющиеся губы. Поцелуй длился долго, и Джереми почувствовал, как в нем проснулось желание. В мозгу его мелькнула гениальная мысль — подхватить ее на руки, отнести в постель и любить долго, страстно. Но здравый смысл не совсем покинул его — пожалуй, момент не самый удачный, ведь на повестке дня стояли драматические события, происходящие в Нанчерроу, а он хотел, чтобы их любовь была неторопливой и продолжалась, по возможности, целую ночь.

Он осторожно выпустил ее и, отодвигаясь, пригладил ладонью медовый локон, упавший ей на лицо. Потом сказал:

— Кому принадлежит эта фраза о том, что все страсти рождаются в шезлонге, а в двуспальной кровати царят мир и покой?

— Миссис Патрик Кэмпбелл[35].

— Я так и думал, что ты знаешь. Может быть, нам следует взять до поры до времени себя в руки и попробовать рассмотреть кое-какие планы на будущее?

— Я не уверена, что в настоящий момент способна думать о будущем.

— Тогда я подумаю за тебя. Правда, я даже для себя ничего еще не решил, не говоря уже о тебе и Джесс.

— Ты намерен вернуться в Труро и занять место своего отца?

— А ты бы этого хотела?

— Нет, — честно призналась Джудит. — Извини, это ужасно, но я не хочу расставаться с этим домом. Я знаю, нельзя становиться рабом неодушевленного камня, но это место — такое необыкновенное. Не только из-за тети Лавинии, но еще и потому, что оно стало как бы тихой гаванью для стольких людей. Стало домом. Сюда после смерти Неда приехала Бидди со своим горем. А потом — Филлис с Анной. И Джесс, после всего, что пережила, нашла здесь свой дом. И даже Гас, который был на грани отчаяния и думал, что уже никогда не будет счастлив. Ты понимаешь?

— Абсолютно. Итак, вычеркиваем Труро из списка.

— Твой отец очень расстроится?

— Не думаю.

— Так что мы будем делать?

— У меня есть хороший друг, старый товарищ по службе в Добровольческом резерве ВМС. Его зовут Билл Уотли. Пару месяцев назад, когда мы были на Мальте, он подал мне идею. Что если мы с ним начнем новую практику прямо здесь, в Пензансе?

Не смея надеяться, Джудит смотрела на него во все глаза.

— Это возможно?

— А почему нет? Война кончилась, и мы можем делать все, что хотим. Билл сам из Лондона, но он хочет поселиться с семьей где-нибудь в деревне, желательно у моря. Он — старый морской волк. Мы подробно все обсудили, но я не хотел связывать себя обещаниями, пока не знал, как обстоит дело с тобой. Я не хотел опять свалиться на твою голову, если ты не пожелаешь меня видеть. Не очень-то приятно иметь у себя под боком несчастного влюбленного, которому ты дала отставку.

— Если бы ты работал в Пензансе, то едва ли был бы у меня под боком. Отсюда до Пензанса все-таки не ближний свет. Как же ночные вызовы и тому подобное?

— Нас же будет двое, я и Билл. Я могу ездить каждый день туда и обратно на машине. Мы сделаем превосходную современную приемную, куда будет входить и удобная квартира для ночных дежурств.

— С пульмановской кухней? Джереми рассмеялся.

— Знаешь что, моя дорогая, мы забегаем вперед. Пытаемся переходить мосты, до которых еще не дошли.

— Какие штампы! Ты выражаешься, как политический деятель.

— Да? Я еще и не так могу. — Джереми посмотрел на часы. — Боже милостивый, без четверти двенадцать! Думаю, мне пора назад в Нанчерроу, а то Диана решит, что я тоже сбежал. Ты поедешь со мной, любимая моя?

— Если хочешь.

— Хочу.

— Мы им все расскажем? О нас.

— Почему бы и нет.

При мысли об этом отчего-то становилось боязно и немножко стыдно.

— Интересно, что они скажут?

— А вот давай-ка поедем и узнаем.



предыдущая глава | Возвращение домой.Том 2. | Примечания