home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава одиннадцатая

Аббату Хериберту подобало по сану, чтобы на королевском ужине кто-нибудь стоял за его креслом и подавал блюда, и оказалось совсем нетрудно убедить старика в том, что лучше всего иметь под рукой того самого брата, который справился с нелегким делом захоронения казненных, и даже говорил с королем о человеке, убитом без приговора: вдруг по ходу беседы потребуется что-нибудь уточнить.

Приор Роберт захватил с собой свою тень, неизменного прихлебателя — брата Жерома. Вот уж кто будет неутомимо и угодливо подавать салфетки, кувшины да чашу для омовения пальцев на протяжении всего вечера. От брата Кадфаэля, мысли которого витали где-то далеко, едва ли приходилось ожидать подобного усердия. Кадфаэль давно терпеть не мог Жерома, разумеется, в той степени, в какой вообще мог позволить себе испытывать недобрые чувства к ближнему, но что поделать — болезненно-бледную тонзуру Жерома Кадфаэль на дух не переносил. Впрочем, неприязнь была обоюдной.

Улицы города выглядели празднично, быть может, не столько в честь короля, сколько оттого, что горожане знали: вскоре высокий гость уберется восвояси. Однако важны, как известно, не мотивы, а результаты. Эдрик Флешер вышел из своей лавки на главную улицу — поглазеть на направлявшихся в замок королевских гостей, и брат Кадфаэль, встретившись с ним взглядом, едва заметно подмигнул ему, как бы давая понять, что им будет о чем поговорить, но это можно сделать попозже, ибо все идет как по маслу и спешить некуда. Ответом была широкая довольная ухмылка и приветственно поднятая столь же широкая ладонь: несомненно, мясник его понял. Петронилла, конечно, поплачет из-за разлуки со своей козочкой, но и она будет рада тому, что девочке уже не угрожает опасность и ее сопровождает надежный друг. «Надо будет зайти к ней не откладывая, — подумал монах, — сразу же, как исполню этот, последний долг».

У городских ворот Кадфаэль заметил слепого старика, сидевшего чуть ли не с горделивым видом — на нем были добротные штаны, некогда принадлежавшие Жилю Сиварду, и даже руку за милостыней он протягивал жестом, исполненным достоинства. На перекрестке монаху попалась маленькая старушонка, державшая за руку своего слабоумного внука с отвисшей губой. Чудесная коричневая туника пришлась ему впору, и вид у него был чрезвычайно довольный. «О Элин, — подумал Кадфаэль, — тебе стоило бы самой заняться раздачей милостыни, чтобы убедиться в том, что это дарит нечто большее, чем возможность утолить голод и прикрыть наготу!»

По краям мощеной дороги, которая вела от главной улицы к воротам замка, расположились нищие, перебравшиеся сюда от королевского лагеря — в надежде на то, что только что прибывший королевский юстициарий — епископ Роберт из Солсбери — привез с собой немало важных и состоятельных клириков, а стало быть, можно рассчитывать на щедрое подаяние.

Под прикрытием надвратной башни притулилась маленькая тележка калеки Осберна. Устроился он удобно и мог просить милостыню, не двигаясь с места. Деревянные башмаки, который увечный надевал на свои мозолистые руки, сейчас покоились на тележке поверх свернутого черного плаща, согревавшего его по ночам. Плащ был сложен так, что бронзовая шейная застежка гордо красовалась на виду. На черном фоне выделялся символ вечности — дракон, кусающий себя за хвост.

Кадфаэль задержался, пока остальные проходили в ворота, и остановился, чтобы перемолвиться с калекой парой слов.

— Как поживаешь? Помню, последний раз я видел тебя у сторожевого поста королевского лагеря. Вижу, ты приглядел себе местечко получше.

— Я тебя тоже помню, — отозвался Осберн, поднимая на монаха чистые, ясные глаза, странно выглядевшие на его изможденном, сморщенном лице. — Ты тот самый брат, что пожертвовал мне этот плащ.

— Сослужил ли он тебе добрую службу?

— Воистину так, и я непрестанно молюсь за добрую леди, как ты просил. Но, брат, кое-что не дает мне покоя. Само собой, что человек, который носил этот плащ, мертв — это верно?

— Да, — ответил Кадфаэль, — но это не должно тебя тревожить. Леди, которая пожертвовала тебе этот плащ, его сестра. Поверь мне, это благословенный дар, пользуйся им спокойно.

Кадфаэль собрался было идти дальше, но рука нищего торопливо ухватилась за полу его рясы, и Осберн воззвал к нему умоляющим голосом:

— Постой, брат, я боюсь, что на мне есть вина, и это тяготит меня. Я видел человека, на котором был этот плащ, я видел его живого, как сейчас вижу тебя...

— Ты видел его? — вырвалось у Кадфаэля на одном дыхании.

— Да, это было ночью, я весь продрог и подумал про себя: вот бы добрый Боженька послал мне такой плащ, чтобы согреться. Брат, мысль — это ведь та же молитва! И вот не прошло и трех дней, как Господь и впрямь послал мне плащ, этот самый плащ. Ты дал мне его. Как могу я носить его спокойно? Тот юноша подал мне серебряную монету и попросил помолиться за него на следующий день. Я так и сделал, но что, если одна моя молитва свела на нет силу другой? Что, если я своей мольбой сгубил человека, чтобы заполучить плащ?

Кадфаэль воззрился на убогого, онемев от изумления, чувствуя, как холодок пробегает по его спине. Он понял, что этот человек в здравом уме и отдает себе отчет в том, что говорит, а его душевная боль искренна и неподдельна.

— Выкинь такие мысли из головы, приятель, — твердо заявил Кадфаэль, сочтя своим долгом утешить калеку, — только дьявол мог нашептать их тебе. Если Господь послал тебе вещь, о которой ты его просил, то сделал это затем, чтобы даже из великого зла, к которому ты никоим образом не причастен, могла проистечь крупица добра. Твои молитвы за прежнего владельца плаща теперь помогают его душе. Этот молодой человек был сподвижником Фиц Аллана, одним из тех защитников замка, которых казнили по приказу короля. Тебе нечего бояться: ты не виноват в его смерти, и никак не мог бы его спасти.

Осберн как будто успокоился и лицо его просветлело, но тем не менее он недоуменно покачал головой:

— Человек Фиц Аллана? Но как же это могло быть — ведь я сам, своими глазами видел, как он заходил в королевский лагерь.

— Ты уверен, что видел именно его? Почему ты думаешь, что это именно тот плащ?

— Да по застежке у горла, вот почему. Я отчетливо разглядел ее в свете костра, когда он подал мне монету.

Сомневаться не приходилось — калека не мог ошибиться. Трудно было предположить, что ему могла случайно встретиться вторая точно такая же застежка, и к тому же пряжку с этим рисунком Кадфаэль сам видел на поясе Жиля Сиварда.

— Расскажи мне, — ласково попросил монах, — когда ты видел его? Как вообще это случилось?

— Это было в ночь перед штурмом, около полуночи. Я пристроился неподалеку от сторожевого поста, поближе к костру, и тут он появился из кустов. Он не открыто пришел, а подобрался крадучись, словно тень. Выпрямился, только когда его стража окликнула, и попросил, чтобы его отвели к офицеру, дескать, ему нужно что-то сообщить, что выгодно для короля. Лица он не открывал, но по голосу было ясно, что он молод и что ему страшновато. А кто бы не боялся на его месте? Стража увела его, а потом я видел, как он вернулся и его выпустили из лагеря. Он еще сказал им, что получил приказ воротиться, чтобы не возникло подозрений. Это все, что я расслышал. Но он уже приободрился и не был так напуган, а когда я попросил у него милостыни, подал монету и велел помолиться за него. «Помолись за меня завтра», — так он сказал, а на следующий день, представь себе, умер! В чем я точно уверен, так это в том, что смерти он не ждал.

— Да, — промолвил Кадфаэль, снедаемый печалью и жалостью ко всем несчастным, сломленным страхом, — конечно, не ждал. Никто не ведает, когда придет его час. Но ты помолился за него, и твоя молитва пойдет на пользу его душе. И оставь всякую мысль о том, что причинил ему зло — это вовсе не так. Ты никогда не желал и не делал ему ничего дурного, и Господь, читающий в сердцах, знает об этом.

Успокоив Осберна, Кадфаэль продолжил путь в замок, подавленный невеселыми мыслями.

Так всегда бывает, рассуждал монах, освободить другого от бремени — значит взвалить его на себя. И какое бремя! Неожиданно Кадфаэль вспомнил, что забыл задать один, самый важный вопрос, и повернул назад.

— Скажи, друг, а ты не помнишь, кто командовал стражей в ту ночь?

Осберн покачал головой:

— Нет, брат, этого я сказать не могу. Начальник стражи сам не выходил, и я его не видел.

— Ну ладно, больше ни о чем не тревожься. Ты все рассказал — и теперь знаешь, откуда у тебя этот плащ, и что на нем благословение, а не проклятие. Ни в чем не сомневайся и носи его — ты это заслужил.


— Отец аббат, — обратился Кадфаэль к Хериберту во дворе замка, — если я сейчас не нужен, то могу ли я, пока не позвали к столу, заняться одним делом, касающимся Николаса Фэнтри?

Король Стефан давал аудиенцию во внутренних покоях, и потому большой двор кишмя кишел клириками, прелатами, местной знатью и другими важными особами — там и графа можно было встретить, но уж никак не простых слуг, которые должны были приступить к своим обязанностям, только когда начнется пир. Аббат, разговорившийся со своим старым другом, епископом Солсбери, охотно отпустил Кадфаэля, и тот, не мешкая, отправился на поиски Хью Берингара.

Тяжким бременем на сердце монаха лежал рассказ Осберна, и мучил последний вопрос, на который он так и не получил ответа, хотя нынче прояснились многие мрачные загадки. Тайину сокровищ Фиц Аллана выдал вовсе не охваченный ужасом пленник с наброшенной на шею петлей. Нет, это было предательство, и свершилось оно накануне штурма. Ценой измены этот человек рассчитывал купить себе жизнь. Он прокрался в королевский лагерь и попросил отвести его к начальнику стражи, ибо собирался рассказать нечто такое, что могло принести пользу королю. И уходя, он заявил стражникам, что ему велено вернуться, чтобы не вызвать подозрений. Он был тогда бодр и весел — бедняга, недолго ему оставалось бодриться!

Интересно, каким образом удалось ему выбраться из замка — может быть, под предлогом разведки вражеских позиций? И разумеется, он выполнил данное ему указание вернуться в замок, чтобы не возбуждать подозрений. Он вернулся, чтобы принять смерть, которой надеялся избежать путем предательства.

Хью Берингар вышел на ступени ратуши и остановился, высматривая среди снующей толпы нужного ему человека. То там, то сям мелькали черные бенедиктинские рясы, резко выделяясь на фоне разрядившейся в пух и прах окрестной знати. Кадфаэля, который ростом был пониже, чем большинство теснившихся вокруг, углядеть было непросто. Монах первым заметил того, кто был ему нужен. Лавируя в толпе, Кадфаэль направился прямо к крыльцу, и озиравшие двор живые черные глаза блеснули, завидев его. Берингар спустился, взял Кадфаэля под руку и отвел в сторону.

— Идем, поднимемся на сторожевую площадку, там нет никого, кроме караульных, а то здесь не поговоришь.

Они поднялись на стену замка и Хью отыскал уголок, к которому никто не смог бы приблизиться незамеченным. Внимательно посмотрев в глаза монаху, он сказал:

— У тебя на лице написано, что ты что-то выведал. Выкладывай поскорее свои новости, а я поделюсь своими.

Кадфаэль кратко изложил все, что узнал от калеки Осберна, и Берингар моментально понял значение этого рассказа. Он оперся спиной о зубец крепостной стены, словно приготовясь к жестокой схватке. На лице его читались горечь и уныние.

— Ее брат! И никуда не денешься — это не мог быть кто-то другой. Он вышел из замка ночью, украдкой, скрывая лицо, поговорил с начальником королевской стражи и вернулся так же, как и ушел. Черт, голова кругом идет! — вскричал Берингар. — И все оказалось напрасно! Он пал жертвой предательства, еще более коварного, чем его собственное. Ты ведь еще не знаешь, Кадфаэль, ты не знаешь всего! И надо же было случиться, чтобы это оказался именно ее брат!

— Тут делу не поможешь, — промолвил Кадфаэль, — это был он. В страхе за свою жизнь и горько сожалея, что поспешил встать не на ту сторону, он отправился к осаждающим, чтобы выторговать себе пощаду. В обмен на что? На нечто, выгодное для короля! В тот самый вечер в замке держали совет и решили вывезти золото Фиц Аллана. Вот откуда убийца заранее знал о том, что и когда повезут Торольд и Николас, и каким путем они поедут. И он вовсе не стал передавать это сообщение королю, а задумал воспользоваться им в собственных интересах. Чем другим это могло кончиться! Осберн сказал, что юноша вернулся, как было велено, — и он был спокоен, не испытывал опасений.

— Ему обещали жизнь, — с горечью сказал Берингар, — а к тому же, наверное, посулили королевскую милость, а может, и милость при дворе. Не удивительно, что он возвращался довольный. А на деле убийца с самого начала замыслил захватить его и казнить вместе со всем гарнизоном крепости, чтобы все сохранить в тайне. Слушай, Кадфаэль, что я разузнал у одного фламандца, который участвовал в казни от начала до конца. Он сказал, что после того, как был повешен Арнульф Гесденский, Тен Хейт указал палачам на одного юношу и сказал, что тот должен умереть следующим, поскольку таков приказ сверху. Ну, они его и вздернули. А этот бедняга, он поначалу думал, что его схватили только для того, чтобы отделить от других пленных, а когда понял, какова суровая правда, завопил что было мочи, что он не должен умереть, что ему обещана жизнь, что если ему не верят, пусть пошлют и спросят...

— Спросят Адама Курселя, — закончил за него Кадфаэль.

— Нет... Этот солдат не расслышал имени, они в это время все от смеха животы надрывали. А что заставило тебя вспомнить именно о нем? Его как раз там и близко не было. По словам этого человека, Курсель только раз подошел и взглянул на тела, что валялись во рву, причем в самом начале, когда и мертвецов-то было всего ничего. Потом он отправился в город, вроде бы по поручению короля, и больше его не видели. Они еще потешались, что у него, дескать, живот прихватило.

— А кинжал? Был у Жиля кинжал, когда его вешали?

— Был, и этот мой собеседник присмотрел его для себя, но ему пришлось отлучиться, а когда вернулся, кинжал уже исчез.

— Для человека, который нацелился на солидный куш, — покачал головой Кадфаэль, — и маленький выигрыш тоже кстати.

Они молча смотрели друг на друга.

— Почему все-таки ты думаешь, что это Курсель? — прервал молчание Берингар.

— Потому, — отвечал монах, — что я помню, какой ужас овладел им, когда Элин опознала своего брата, и он понял, что натворил. «Если бы я знал, — кричал он, — если бы я знал, я бы спас его ради вас — неважно, какой ценой». Он просил прощения у Всевышнего, но хотел получить прощение Элин. Хотел от всей души, хотя я бы не назвал это настоящим раскаянием. И он отдал ей плащ, помнишь? Сдается мне — я и правда так думаю, — он вернул бы ей и кинжал, но не мог. К тому времени кинжал был уже сломан. Интересно, что же он с ним сделал? Человек, снявший кинжал с мертвеца, не расстанется с ним так просто, даже и ради девушки. И все же он не осмелился показать его Элин. Кажется, он увлечен ею не на шутку. А кинжал, наверное, где-то прячет, хотя не исключено, что уже и избавился от него.

— Если ты прав, — задумчиво сказал Берингар, у которого еще оставались сомнения, — мы должны найти этот кинжал — это наша улика. И все-таки, Кадфаэль, ради Бога, скажи, что же теперь делать? Господь свидетель, трудно сказать что-либо хорошее о человеке, который ценой измены пытался купить себе спасение, оставив товарищей на погибель. Но ни ты, ни я не решимся рассказать Элин всю правду — это было бы новым ударом для невинной и достойной девушки. Довольно того, что она оплакивает своего брата. Пусть продолжает думать, что хотя путь, избранный Жилем, был ошибочным, зато сам он был верен своему выбору до конца и отдал жизнь за свои убеждения, а не испустил дух с жалким лепетом на устах, как трус, которому обещали милость за низкое предательство. Она не должна узнать об этом, никогда!

С этим брат Кадфаэль не мог не согласиться.

— Однако, — заметил он, — если мы выдвинем против убийцы обвинение и дело дойдет до суда, все неизбежно выплывет наружу. А этого мы допустить не можем — и в этом наша слабость.

— И наша сила, — яростно вскричал Берингар, — ибо он тоже не может этого допустить. Ему нужна королевская благосклонность, ему нужны почести и должности, но ему нужна и Элин. Ты думаешь, я этого не знаю? И кем он будет в ее глазах, если даже намек на это коснется его? Нет, он не меньше нас будет стараться похоронить всю эту историю. Предоставь ему подходящий случай покончить с ней одним ударом — и увидишь, он ухватится за такую возможность.

— Твои мысли в основном об Элин, — мягко проговорил Кадфаэль, — и я тебя понимаю и вполне сочувствую. Но и ты меня пойми: у меня есть и другой долг. Николас Фэнтри не обретет покоя, пока не свершится правосудие.

— Доверься мне и будь готов поддержать меня сегодня вечером за королевским столом, что бы я ни предпринял, — заявил Берингар. — Правосудие свершится, и Фэнтри будет отомщен, но пусть это произойдет так, как задумал я.


Кадфаэль приступил к своим обязанностям за креслом аббата Хериберта, оставаясь в некотором недоумении, ведь он не имел четкого представления о том, что же замыслил Берингар, и не был уверен, что без сломанного кинжала удастся выдвинуть против Курселя весомое обвинение. Фламандец не видел, как Курсель брал кинжал, а те слова, которые он в отчаянии кричал Элин над телом ее брата, — это не доказательство. И все же Хью Берингар обещал возмездие — ради Элин Сивард и погибшего Николаса Фэнтри. Главное, что имело сейчас значение для Хью, — это чтобы Элин никогда не узнала, что ее брат опозорил их род, и ради этого он готов был без колебаний пожертвовать своей жизнью, не говоря уж о жизни Адама Курселя.

«А ведь я, — с грустью размышлял Кадфаэль, — успел привязаться к этому юноше, очень бы не хотелось, чтобы с ним стряслось что-то худое. Я бы предпочел довести дело до суда, даже если бы нам пришлось действовать осторожно, накапливая улики, и умолчать обо всем, касающемся Торольда Бланда и Годит Эдни. Но для этого потребуются — обязательно потребуются — веские доказательства того, что Адам Курсель завладел кинжалом Жиля Сиварда, и желательно было бы предъявить сам кинжал, чтобы примерить к нему найденный на месте убийства обломок. В противном случае Курсель будет попросту лгать и изворачиваться, отрицать все и вся и заверять, что он отродясь не видел ни этого топаза, ни кинжала, к рукоятке которого он крепился. При том высоком положении, которое он занимает, без неопровержимых улик к нему не подступиться».

В тот вечер дамы приглашены не были — гости собрались для обсуждения политических и военных вопросов, однако пиршественный зал ратуши был украшен позаимствованными для этой цели драпировками и ярко освещен светильниками. Король был в прекрасном настроении: те, кому было поручено потрясти горожан, отменно справились со своей задачей, и провизии для войска было запасено в достатке.

Со своего места, позади кресла Хериберта, стоявшего на помосте за королевским столом, Кадфаэль оглядел битком набитый зал и прикинул, что гостей набралось человек пятьсот. Он поискал глазами Берингара и нашел его за столом пониже. Хью был в пышном наряде, любезный и оживленный, и прекрасно владел собой — даже встретившись взглядом с Кадфаэлем, он и виду не подал, что затеял что-то серьезное.

Курсель сидел за столом, стоявшим на возвышении, вместе с высшими сановниками. Статный, великолепно одетый, прославленный воин в чести у короля — глядя на него, немыслимо было представить, что такой человек мог опуститься до низкого грабежа. Хотя что в этом странного? Сейчас, в хаосе междоусобной войны, когда благосклонности короля запросто мог прийти конец вместе с его правлением, когда бароны беспрерывно переходили то на ту, то на другую сторону — в зависимости от того, куда склонялась фортуна, когда даже графы думали только о своей корысти, напрочь забывая о благе государства, которое того и гляди рухнет и погребет их под своими обломками, — поведение Курселя было всего лишь симптомом поразившего страну недуга. Если эти распри не прекратятся, подумал Кадфаэль, то скоро такие молодчики будут попадаться на каждом шагу.

«Да, не нравится мне, что творится с Англией, — размышлял Кадфаэль с тревожным предчувствием, — а больше всего мне не по нраву то, что здесь затевается, ибо, видит Бог, Хью Берингар вознамерился вступить в неравный бой, не вооружившись как следует».

Все время, пока длился пир, монах не находил себе места от беспокойства и почти не уделял должного внимания аббату Хериберту, благо тот всегда воздерживался от вина и был неприхотлив в еде. Кадфаэль машинально подливал, убирал, предлагал чашу для омовения и салфетки, а голова его была занята совсем другим.

Когда унесли последнюю перемену блюд и в зале заиграли музыканты, а на столах осталось только вино, слуги, в свою очередь, получили возможность полакомиться остатками королевской трапезы, а повара с поварятами разбрелись по укромным уголкам и принялись за угощение. Кадфаэль взял большой поднос, сложил на него куски мяса и вынес через двор к воротам — для Осберна. Впридачу он прихватил с собой и мерку вина. Почему бы бедняге хоть раз не угоститься за счет короля, а то ведь чем человек беднее, тем меньше перепадает ему от королевских щедрот... Деньги из бедняков выколачивают исправно, а вот как доходит дело до пиршества, о них забывают напрочь.

Кадфаэль уже возвращался в пиршественный зал, когда взгляд его упал на паренька лет двенадцати — тот сидел, удобно привалясь спиной к внутренней стенке караульни, и при свете факела разрезал мясо на мелкие кусочки. Орудовал он ножом с длинным, узким лезвием. Кадфаэль уже видел этого парнишку раньше, на кухне — там он этим же ножом разделывал рыбу. Тогда Кадфаэль рукоятки не увидел, как не увидел бы и сейчас, если бы мальчуган, принявшись за еду, не отложил нож в сторону.

Монах замер, уставившись на рукоятку. Это был не обычный кухонный нож, а превосходный кинжал с серебряным эфесом тонкой филигранной работы. С одной стороны удобной, округленной по руке рукояти, у самой гарды, светилась и переливалась россыпь мелких камней, а с противоположной серебряное плетение было обломано на конце. Трудно было поверить своим глазам, но и не поверить тоже было нельзя. Может, и впрямь всякая мысль — молитва?

Кадфаэль заговорил с мальчиком ровным, доброжелательным голосом, стараясь не напугать и не насторожить его.

— Дитя, где ты взял такой чудесный нож?

Мальчик спокойно поднял на монаха глаза и улыбнулся. Он проглотил мясо, которым был набит его рот, и дружелюбно ответил:

— Я его нашел. Я не украл эту вещь, клянусь, отче.

— Боже упаси, паренек, у меня и в мыслях такого не было. Но где же ты его нашел? А ножны к нему у тебя есть?

Ножны лежали рядом, в тени, и мальчик горделиво погладил их.

— Я все это выловил из реки. Пришлось нырять, но я достал со дна и ножик, и ножны. Он ведь теперь мой, отче, — хозяину этот нож был ни к чему, раз он его выбросил. Наверное, потому, что у него рукоятка сломана. Но лучшего ножа для разделки рыбы нельзя и придумать.

Значит, он его все-таки выбросил! Но вовсе не потому, что сломалась усыпанная драгоценными камнями рукоять.

— Ты сам видел, как он зашвырнул его в реку? А где и когда это случилось?

— Я удил рыбу под крепостной стеной и увидел, как со стороны тех ворот, что выходят к реке, спустился человек. Он бросил что-то в реку и сразу вернулся в замок. Ну а я нырнул туда, где эта штука плюхнулась, да и вытащил ее. Это было рано утром, в тот день, когда всех мертвецов унесли в аббатство — завтра тому как раз неделя будет. Это был первый день, когда можно было порыбачить спокойно.

Да, все сходилось. В тот самый день Элин забрала тело Жиля в церковь Святого Алкмунда, а Курсель остался в смятении, наедине со своим запоздалым и бесполезным раскаянием, а заодно и с такой вещицей, которая могла бы навек отвадить от него девушку, стоило ей только ее увидеть. Вот он и нашел выход, который сам напрашивался — взял, да и закинул кинжал в реку. Ему и в голову не пришло, что ангел мщения рукою мальчика-рыболова может вернуть кинжал из речных глубин, чтобы предъявить эту улику тогда, когда он считал, что ему уже ничто не угрожает.

— А ты запомнил этого человека? Каков он собой? Каких лет? — спросил Кадфаэль.

Ибо сомнение все-таки оставалось. До сих пор единственным, что питало его убежденность, было воспоминание об искаженном ужасом лице Курселя и его дрожащем голосе, когда он заверял Элин в своей преданности над телом Жиля Сиварда.

Мальчик равнодушно пожал плечами: ему было трудно описать незнакомца, хотя он разглядел его и запомнил.

— Человек как человек, я его не знаю. Не больно старый, помоложе тебя, отче, но и не скажешь, что молодой.

Конечно, для мальчика всякий ровесник его отца выглядит немолодым, хотя отцу-то, наверное, лет тридцать с небольшим.

— А узнал бы ты его, если бы увидел снова? Смог бы опознать его среди других?

— Ясное дело! — заверил мальчик чуть ли не обиженным тоном.

Пусть парнишка и не слишком боек на язык, зато наблюдательности, видно, ему не занимать. Глаза у него молодые да зоркие — наверняка он узнает этого незнакомца.

— Тогда вложи свой кинжал в ножны, дитя мое, бери его и следуй за мной, — решительно распорядился Кадфаэль, — и не переживай, никто у тебя твое сокровище не отнимет, ну а если и придется потом его отдать, тебе хорошо заплатят. Единственное, что мне от тебя нужно, — это чтобы ты повторил то, что уже рассказал мне, — и внакладе не останешься.

Но когда Кадфаэль, сгорая от нетерпения, спешил с мальчиком в пиршественный зал, его тревожило недоброе предчувствие, и как только он вошел, то понял, что опоздал.

Музыка стихла, а к помосту, на котором стоял королевский стол, направлялся Хью Берингар. Кадфаэль увидел, как он остановился перед королем и услышал его отчетливый, звонкий голос.

— Ваша милость, прежде чем вы уедете в Ворчестер, я прошу выслушать меня и рассудить по справедливости. Я взываю к правосудию, и обвиняю одного из ваших приближенных, злоупотребившего своим положением и обманувшего доверие короля. Он обобрал мертвеца, что недостойно благородного рыцаря, и совершил подлое убийство, что недостойно мужчины. На том я стою и посылаю ему вызов на смертный бой. Вот моя перчатка!

Вопреки собственным сомнениям, Хью поверил в догадку Кадфаэля, поверил настолько, что поставил на карту свою жизнь. Берингар наклонился и что-то маленькое и яркое покатилось по столу и замерло, звякнув о королевскую чашу. В зале воцарилась мертвая тишина. Все сидевшие за королевским столом, вытянув шеи, следили за тем, как по нему катился поблескивавший желтый предмет, а затем, повернув головы, воззрились на бросившего это человека.

Король поднял топаз и повертел его в руках. Вначале лицо его не выражало ничего, кроме недоумения, а потом оно стало задумчивым и тревожным. Король устремил взгляд на Хью Берингара, а Кадфаэль, который пробирался в лабиринте столов, ведя за собой озадаченного парнишку, не отрывал глаз от Адама Курселя, сидевшего на конце стола. Он, видимо, обо всем догадался, однако прекрасно владел собой. Выглядел Курсель не более удивленным и заинтересованным, чем другие, и только рука, судорожно сжимавшая кубок с вином, выдавала его испуг. А может быть, Кадфаэлю это только показалось в силу предубеждения. Монах уже не был уверен в справедливости своих подозрений, и эта неопределенность приводила его в отчаяние.

— Ты выбрал подходящее время, чтобы ошарашить нас своим вызовом, — промолвил наконец король, переводя угрюмый взгляд с камня, который держал в руках, на Берингара.

— Я не хотел испортить вашей милости ужин, но не мог откладывать то, что не терпит отлагательств. Всякий честный человек вправе рассчитывать на королевское правосудие.

— Тебе придется многое объяснить. Что это за вещь?

— Это навершие от рукоятки кинжала. Кинжал, от которого оно отломано, по праву принадлежит леди Элин Сивард — той, что предоставила свои родовые земли в распоряжение вашей милости. Прежде им владел ее брат Жиль — он был среди тех, кто оборонял эту крепость от войска вашей милости, и поплатился за это. Кинжал был снят с мертвого тела — поступок, обычный для простой солдатни, но недостойный рыцаря и дворянина. Это первое обвинение. Второе же — убийство, о котором поведал вашей милости брат Кадфаэль, из бенедиктинской обители в Шрусбери, после того как сосчитал тела казненных. За спиной вашей милости и тех, кто исполнял приказ, пытался укрыться убийца — тот, который, как, наверное, помнит ваша милость, удушил человека, набросившись на него сзади.

— Я это помню, — мрачно сказал король. Он испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, Стефан досадовал на необходимость слушать и принимать решения, тогда как по природной лености был более склонен беспечно веселиться и пировать, но, с другой стороны, его стало одолевать любопытство: что же за всем этим кроется.

— Какая связь между убийством и этим камнем?

— Ваша милость, брат Кадфаэль находится здесь и может подтвердить, что ему удалось найти место, где произошло убийство, именно там он и подобрал этот камень, обломанный в схватке и втоптанный в землю. И он поклянется, так же, как и я, что тот, кто украл кинжал, и тот, кто убил Николаса Фэнтри, — одно и то же лицо. Он по оплошности оставил на месте преступления это доказательство своей вины.

Кадфаэль к тому времени подошел уже близко, но внимание всех присутствующих было сосредоточено на том, что происходило на возвышении, так что его приближения пока никто не заметил.

Курсель по-прежнему сидел на своем месте — он расслабился и лицо его выражало только живую заинтересованность.

Что же это могло значить? Несомненно, он подметил слабое место в обвинении: нет нужды опровергать тот факт, что человек, укравший кинжал, и есть убийца — ведь никто не мог утверждать, что кинжал похищен Курселем. Единственная улика навеки погребена на дне Северна. Пусть себе говорят, что хотят, охают да ахают — все равно никто не сможет назвать имя убийцы и подкрепить это доказательствами. А если имя назовут без доказательств — это ли не оговор невинного человека?

— Итак, — упорно продолжал Берингар, — я повторяю обвинение, выдвинутое мною здесь, перед лицом вашей милости. Одного из присутствующих в этом зале я обвиняю в мародерстве и убийстве, и предлагаю доказать свою правоту, встретившись с ним с оружием в руках. Я вызываю Адама Курселя!

С этими словами Берингар повернулся к человеку, которому бросил вызов, и тот, потрясенный, вскочил на ноги, что, впрочем, никого не удивило. Потрясение тут же сменилось возмущением, что казалось естественным для честного человека, неожиданно столкнувшегося со столь нелепым и смехотворным обвинением.

— Ваша милость! — вскричал Кур-сель, — это либо безумие, либо подлость. Как может столь гнусная клевета коснуться моего имени? Возможно, что кинжал был похищен у мертвеца, я даже допускаю, что именно этот вор убил человека и потерял камень на месте преступления. Но каким образом тут замешано мое имя? Пусть Хью Берингар объяснит это — сдается мне, это не просто ложь, порожденная завистью. Как ко мне попал кинжал, о котором он тут толкует? Когда он у меня был? Где он сейчас? Кто-нибудь вообще видел у меня подобную вещь? Милорд, прикажите перетряхнуть мои жалкие солдатские пожитки, и если там отыщется подобная вещь, скажите мне об этом!

— Постойте! — властно возгласил король и, насупив брови, оглядел возбужденные лица своих гостей и приближенных. — Это дело и впрямь необходимо рассмотреть со всей тщательностью, ибо если подобное обвинение — злобная напраслина, кому-то придется держать ответ. Адам говорит разумно. Здесь этот монах? Может он подтвердить, что нашел этот обломок там, где свершилось убийство? И что этот камень с того самого кинжала?

— Брат Кадфаэль пришел со мной сегодня вечером, — отозвался аббат Хериберт, озираясь по сторонам.

— Я здесь, отец аббат, — откликнулся Кадфаэль и подошел к помосту, чтобы его было видно. Рука монаха лежала на плече парнишки. Завороженный происходящим, тот навострил уши и смотрел во все глаза.

— Ты подтверждаешь то, что сказал Берингар? — требовательно вопросил король. — Ты действительно нашел камень там, где был убит тот человек?

— Истинно так, ваша милость. Он был втоптан в землю на месте, где, видимо, происходила схватка, и противники, сцепившись, катались по земле.

— А кто может засвидетельствовать, что этот камень украшал кинжал, принадлежавший брату леди Сивард? Хотя, я думаю, тому, кто видел кинжал прежде, узнать такой камень будет нетрудно.

— Сама леди Сивард. Ей показали камень, и она его опознала.

— На это свидетельство можно положиться, — согласился король. — Верно и то, что тот, кто украл, вполне мог и убить. Но чего я в толк не возьму, так это почему вы с Берингаром думаете, что это сделал Адам. С тем же успехом можно было бы обвинить любого из нас — взять да указать на кого-нибудь из этих достойных сквайров, а то и на епископа Роберта из Солсбери. А можно просто завязать глаза и ткнуть в кого-нибудь пальцем. Какой в этом смысл?

— Я рад, — вымолвил побагровевший Курсель, выдавливая натянутый смешок, — что ваша милость изволили указать на самую суть дела. При желании и я мог бы на таком же основании обвинить этого доброго брата в воровстве и убийстве из-за угла. А Берингару лучше бы поостеречься связывать мое имя с этими преступлениями, как, впрочем, и имя любого честного человека. Разматывайте свой клубок, мессир, если он у вас есть, но пока ниточка не привела вас ко мне, будьте осторожнее, разбрасывая перчатки — одну из них, к превеликому вашему конфузу, могут и поднять.

— Моя перчатка лежит на столе, — с невозмутимым спокойствием произнес Берингар, — остается только поднять ее. Я от своих слов не отказываюсь!

— Господин мой король, — вмешался Кадфаэль, возвышал голос, чтобы перекрыть поднявшийся вокруг стола ропот, — нельзя утверждать, что в этом деле нет никаких указаний на связь кинжала с определенным человеком. А лучшим доказательством того, что камень отломан именно от этого кинжала, послужит сам кинжал. Вот он — пусть ваша милость убедится собственными глазами.

Монах протянул оружие, и Берингар, подойдя к краю помоста, словно во сне взял его и в трепетном молчании преподнес королю. Глаза мальчика следили за ним с беспокойством, а во взгляде Курселя застыли неверие и ужас — как будто призрак, восстав из небытия, явился, чтобы уличить его. Стефан осмотрел кинжал, со знанием дела оценил тонкую работу, попробовал, легко ли выходит клинок из ножен, и с растущим любопытством примерил топаз к обломанному серебряному когтю на рукояти.

— Несомненно, камень от этого кинжала. Все видели? — Стефан посмотрел вниз на Кадфаэля и спросил: — Как ты его раздобыл?

— Говори, дитя, — поощрительно сказал монах мальчику, — расскажи королю все, что ты сейчас поведал мне.

Мальчик разрумянился и сиял от возбуждения, которое пересилило его страх. Звонким от сознания собственной значимости голосом он изложил всю историю столь же безыскусно, как перед этим преподнес ее Кадфаэлю, и никто из присутствующих не усомнился в правдивости его слов.

— ...я сидел в кустах у самой воды, так что он меня не заметил. Зато я его разглядел. Ну а как он ушел, я тут же нырнул туда, куда что-то плюхнулось, и вытащил этот нож. Я живу у реки, родился у реки, и мать говорит, что я научился плавать раньше, чем ходить. Ножик я оставил себе — что тут дурного, раз хозяину он не нужен. Это тот самый нож, мой господин, и коли вы все посмотрели, можно, я заберу его назад?

На какой-то миг король позабыл о всей серьезности дела, в котором предстояло разбираться, и улыбнулся раскрасневшемуся бойкому мальчугану. Пленительная улыбка Стефана излучала доброту, которая отличала его натуру, пока проснувшееся честолюбие не побудило его вступить в нелегкую борьбу за престол и усвоить суровые правила такого рода состязаний.

— Стало быть, рыбу сегодня разделывали ножом, усыпанном драгоценными камнями, не так ли, мой мальчик? Воистину по-королевски. Кстати, и рыба получилась отменная. Ты ее только ловишь, или готовить тоже умеешь?

Мальчик смущенно признался, что ему помогал повар.

— Ну что ж, с этим делом ты справился совсем недурно. А теперь скажи: знаешь ли ты человека, который выбросил нож в воду?

— Нет, мой господин, имени его я не знаю. Но я узнаю его, если увижу?

— Так посмотри вокруг. Ты видишь его? Он здесь, в зале?

— Да, мой господин, — отозвался мальчик и указал пальцем прямо на Адама Курселя. — Это тот самый человек.

Все глаза обратились к Курселю — самому испытанному и осмотрительному из приближенных короля. На мгновенье зал погрузился в молчание. Казалось, никто не дышал, все замерли, и само здание ратуши излучало напряжение.

— Ваша милость, это наглая ложь! — с едва сдерживаемым гневом заявил Курсель. — У меня никогда не было этого кинжала, и я не мог забросить его в реку. Я отрицаю, что когда-либо держал эту вещь в руках или даже видел ее до сегодняшнего дня.

— Ты хочешь сказать, — холодно спросил король, — что этот ребенок лжет? По чьему наущению? Уж не Берингара ли — мне что-то сдается, что он ошарашен появлением этого свидетеля никак не меньше, чем ты или я сам. Неужели я должен поверить, что бенедиктинский орден подбил мальчишку сочинить подобную историю? Но с какой целью?

— Ваша милость, я уверяю, что это глупая ошибка, недоразумение. Может быть, мальчик и на самом деле видел то, о чем говорит, и достал кинжал из реки. Но он ошибается, заявляя, что видел меня. Я не тот человек! Я отрицаю все, в чем меня обвиняют!

— А я настаиваю на этом, — провозгласил Хью Берингар, — и пусть меч нас рассудит!

Король обрушил кулак на стол с такой силой, что затрещали доски, подскочили чаши и расплескалось вино.

— Довольно! Я сам хочу во всем разобраться, мне необходимо установить истину. — Он снова повернулся к пареньку и, сдерживая раздражение, более мягким тоном сказал: — Ты уверен в том, что видел именно этого человека? Если у тебя есть хоть какие-то сомнения, не скрывай их — ошибиться не грех. Может, ты видел кого-то другого, похожего телосложением или цветом волос? Но если ты все же уверен, то говори и ничего не бойся.

— Я уверен, — промолвил мальчик, сдерживая дрожь, но без колебаний, — я видел именно его.

Король откинулся в своем большом кресле, с силой ударил кулаками по подлокотникам и призадумался, а потом бросил мрачный, недовольный взгляд на Хью Берингара.

— Похоже, теперь, когда мне больше всего нужна свобода действий и скорость, ты повесил мне камень на шею. Я не могу отмахнуться от того, что услышал, и должен докопаться до истины. Но закон решает такие дела неспешно, а я не могу тратить время на судебные процедуры. Ничто не заставит меня выступить позже, чем через два дня! У меня свои планы, и я не позволю их менять.

— Задержки не будет, — сказал Берингар, — если ваша милость разрешит судебный поединок. Я обвинил Адама Курселя в убийстве и стою на своем. Если он примет вызов, я готов сразиться с ним без лишних церемоний, не тратя время на подготовку. Тогда ваша милость получит результат уже завтра, а послезавтра вы сможете выступить в поход, избавившись от этого бремени.

Во время этого разговора Кадфаэль не отводил глаз от лица Курселя и с тревогой отметил на нем признаки возвращавшейся уверенности. Испарина, выступившая на лице Адама, уже исчезла, а затравленный взгляд сменился улыбкой. Теперь, когда он был загнан в угол, у него оставалось только два выхода: долгая судебная волокита с бесконечными расспросами или поединок — и в нем Курсель усмотрел свое спасение.

Кадфаэль заметил, как он окинул Берингара с головы до пят пристальным, оценивающим взглядом, и понял, какие мысли роились в голове Курселя. Противник молод, с виду не слишком силен, на полголовы ниже, чем он, неопытен и самоуверен — он будет легкой добычей. Отправить обвинителя на тот свет будет совсем несложно, а на этом все и кончится — опасаться будет нечего. Небеса укажут правого, и никто не посмеет усомниться в справедливости Божьего суда, даже Элин, не подозревающая о том, что он причастен к гибели ее брата. Он отделается и от слишком настойчивого соперника, и от обвинения, которое будет признано ложным. В конце концов, все складывается для него не так уж плохо, и может завершиться наилучшим образом.

Курсель прошел вдоль стола, взял в руку топаз и с презрением отшвырнул его, так что камень покатился в сторону Берингара.

— Пусть будет так, ваша милость. Я принимаю вызов. Сразимся завтра, без лишних формальностей и без подготовки. Ваша милость выступит на следующий день, — промолвил он вслух, а на лице его читалось: и я с вами.

— Быть по сему, — хмуро провозгласил король. — Раз уж мне суждено потерять одного хорошего слугу, пусть это будет худший из двоих, а кто из вас лучший, вы сами между собой разберетесь. Итак, завтра, в девять утра, после мессы. И не здесь, в помещении, а на свежем воздухе — луг за городскими воротами, между рекой и дорогой, как раз подойдет. Прескот, вы с Виллемом проследите, чтобы все было как положено. И лошадьми мы рисковать не станем, — рассудительно добавил Стефан. — Драться будете пешими и на мечах!

Хью Берингар послушно склонил голову.

— Согласен! — сказал Курсель и улыбнулся, подумав о том, какое преимущество дают ему при схватке на мечах более длинные руки.

— Не на жизнь, а на смерть! — воскликнул король и рывком поднялся из-за стола, положив тем самым конец омраченному пиру.


Глава десятая | Один лишний труп | Глава двенадцатая