home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава двенадцатая

Гости короля возвращались из замка по темным, но отнюдь не тихим улочкам города: повсюду ощущались напряженность и беспокойство, напоминавшие крысиную возню в покинутом доме. Хью Берингар трусил на своем костлявом сером жеребце рядом с Кадфаэлем. Он намеренно слегка попридержал коня и пустил его шагом. Близкое соседство насторожившего уши брата Жерома его ничуть не смущало — он держался так, будто любопытного монаха вовсе не существовало. Впереди, приглушенно переговариваясь, ехали аббат Хериберт и приор Роберт. Их печалило то, что должна пролиться человеческая кровь, а они, служители церкви, не в силах этому помешать. Как горько, что эти два молодых человека желают друг другу смерти. Согласившись с условиями поединка, оба противника уже не могли отступить: им предстоял Божий суд, и потерпевший поражение считался осужденным самими небесами. И даже если он избежит меча, его все равно ждет виселица.

— Ну назови меня первейшим болваном на всем белом свете, если тебе от этого легче станет, — сговорчиво заявил Берингар. В голосе его слышались поддразнивающие нотки, но Кадфаэля это не обмануло.

— Я меньше других вправе судить тебя, — отозвался монах, — или даже сожалеть о том, что ты натворил.

— Как монах? — вопросил вкрадчивый голос, в звучании которого чуткое ухо могло уловить усмешку.

— Как человек! Черт бы тебя побрал!

— Брат Кадфаэль, — сердечно промолвил Хью, — я тебя очень люблю. И ты прекрасно знаешь, что на моем месте сам поступил бы точно так же.

— Ничего подобного! А если даже и так, то вовсе не потому, что одного старого дурака, видишь ли, осенило. А если бы я ошибся?

— Но ведь ты не ошибся! Он и есть убийца — и убийца вдвойне, ибо обрек на смерть ее малодушного брата столь же подло, как прикончил Николаса Фэнтри. Об одном тебя прошу: ни слова Элин, пока все не кончится — так или иначе.

— Буду молчать, если только она не заговорит первой. Ты что, думаешь, эта новость еще не разнеслась по всему городу?

— Знаю, что так, но надеюсь, что она уже легла спать, и стало быть, узнает об этом не раньше завтрашнего утра, когда закончится месса, а к тому времени, вероятно, все уже решится.

— А ты, — заметил Кадфаэль язвительно, поскольку терзавшая его душевная боль требовала какого-то выхода, — небось всю ночь проведешь на коленях, не сомкнув глаз, умерщвляя плоть накануне поединка?

— Не такой уж я дурак, — укоризненно возразил Хью и погрозил старшему другу пальцем. — Стыдно, Кадфаэль! Ты, монах, не веришь, что Господь на стороне правого. Я лягу спать и высплюсь как следует, чтобы встретить испытание свежим и бодрым. А вот ты, наверное, возьмешься быть моим ходатаем и заступником перед небесами?

— Ну уж нет, — буркнул Кадфаэль, — я тоже завалюсь на боковую и поднимусь не раньше, чем меня разбудит колокол. Неужто у меня меньше веры, чем у нахального молодого язычника, вроде тебя?

— Узнаю брата Кадфаэля! — уступчиво промолвил Берингар. — Но все-таки будь добр, замолви за меня словечко на заутрене. А уж если Он тебя не услышит, то мне протирать колени тем более ни к чему.

И Берингар, склонившись с седла, коснулся рукой широкой тонзуры Кадфаэля, как бы шутя благословляя его, а потом пришпорил коня и припустил рысью. Обогнав аббата, он почтительно поклонился ему и исчез за излучиной Вайля.


Брат Кадфаэль предстал перед аббатом сразу же после заутрени. Похоже, Хериберт не слишком удивился ни его появлению, ни его просьбе.

— Отец аббат, в этом деле я поддерживаю того юношу, Хью Берингара. Это я раздобыл улики, на которых держится обвинение. И несмотря на то, что он предпочел взять все на себя и избавить меня от какого бы то ни было риска, я не могу оставаться в стороне. Я прошу позволить мне пойти и разделить с ним это испытание. Сумею я помочь ему или нет, но я должен быть там. В таких обстоятельствах я не могу покинуть друга, тем более, что, обвиняя, он говорил и от моего лица.

— Меня и самого все это взволновало, — тяжело вздохнув, признался аббат. — Что бы ни решил король, я буду молиться о том, чтобы этот поединок не завершился ничьей смертью.

«А я, — с грустью подумал Кадфаэль, — даже не смею молиться об этом, ибо оба соперника стремятся к тому, чтобы один из них замолчал навеки».

— Скажи мне, — попросил Хериберт, — это правда, что этот человек, Курсель, убил того бедного паренька, которого мы похоронили в церкви?

— Увы, отче, в этом нет сомнения. Именно у него был тот кинжал, и только он мог обронить камень на месте схватки. Здесь все ясно — в этом поединке добро сразится со злом.

— Тогда ступай, — разрешил аббат, — я освобождаю тебя от всех обязанностей до завершения этого дела.

Ибо бывало, что подобные поединки длились целый день — до тех пор, пока участники были уже не в состоянии не только наносить удары, но даже держаться на ногах и видеть друг друга. В конце концов кто-то валился с ног от изнеможения и истекал кровью там, где упал, не в силах подняться. Если ломалось оружие, противники обязаны были продолжать бой руками, ногами и зубами. Случалось, что кто-то не выдерживал и молил о пощаде, но такое происходило нечасто, ибо означало поражение, обвинительный приговор Божьего суда и позорную смерть на виселице.

«Горькая участь, — подумал Кадфаэль, подоткнув рясу и выходя из ворот, — быть осужденным самим Господом и лишиться благодати. Однако, пожалуй, в этом можно усмотреть Божий промысел — само Провидение дает надежду правому. Имею ли я, — размышлял монах, — столько же веры, сколько и он? Интересно, неужто он и вправду хорошо спал?»

Как ни странно, Кадфаэль готов был в это поверить. Правда, сам он в эту ночь не сомкнул глаз.

Кинжал Жиля Сиварда вместе с обломанным топазом монах унес из замка с собой и оставил в келье, пообещав обеспокоенному мальчугану либо вернуть его, либо выдать взамен приличную награду. Но говорить об этом с Элин было еще рано: придется подождать до исхода дня. Если все обойдется, Хью Берингар сам вернет ей кинжал, ну а в противном случае... нет, о такой возможности он и думать не станет.

«Беда моя в том, — удрученно размышлял монах, — что, изрядно помотавшись по свету, я уразумел: сколь бы безупречно хороши ни были намерения Создателя в отношении нас, грешных, они порой не совпадают с нашими желаниями и чаяниями. И даже мое старое сердце может возроптать, если Господь — неважно, во имя какой высшей цели — сочтет за благо забрать из этого мира Хью Берингара, оставив в нем Адама Курселя».


За северными воротами Шрусбери, у замка Форгейт, теснились пригородные домишки и лавки. Там, где они кончались, по обеим сторонам дороги раскинулись луга, ограниченные изгибами реки. Королевские маршалы — распорядители поединка — подготовили арену на лугу, по левую сторону от дороги. Она представляла собой просторную, ровную, квадратную площадку, которую со всех сторон стеной обступили шеренги фламандцев со скрещенными копьями. Им велено было отгонять не в меру ретивых зрителей, которым могло прийти в голову сунуться на ристалище, а заодно и следить за тем, чтобы кто-нибудь из участников поединка не сбежал с поля боя. На невысоком холме за площадкой поставили кресло для короля, а пространство близ него было предназначено для придворных и знати.

С трех других сторон ристалище окружала густая толпа. Слух о предстоящем поединке, словно ветер, облетел весь город. Любопытно, что при всем этом столпотворении было довольно тихо. Разумеется, люди за стеной копий беспрерывно переговаривались, но столь приглушенно, что гул голосов над полем казался не громче жужжания пчелиного роя на солнцепеке.

Косые лучи утреннего солнца отбрасывали на траву длинные расплывчатые тени, а небо над головами было подернуто легкой облачной дымкой. Кадфаэль остановился возле того места, где стражники расчистили путь для приближавшейся из замка процессии. Из почти не видимых из-за тумана ворот выехала кавалькада, радовавшая глаз яркими одеяниями и блеском стали. Показался король Стефан — статный и величественный, с льняными локонами. Он смирился с неизбежностью потери одного из своих слуг, но от этого легче ему не стало, и он был явно не расположен идти на послабления, которые могли бы затянуть поединок. Судя по выражению его лица, схватка предстояла жестокая, и на смягчение условий рассчитывать не приходилось. Король желал поскорее покончить с этой историей. Сопровождавшие его рыцари, бароны и клирики сдерживали коней, чтобы ненароком не опередить своего государя. Когда Стефан и его свита заняли свои места, появились оба противника.

Щитов нет, — отметил Кадфаэль, — и кольчуг тоже, только толстые кожаные жилеты. Да, король хочет, чтобы развязка наступила побыстрее — у соперников не будет возможности целый день молотить друг друга мечами по доспехам, пока один из них не поднимет руки. На следующий день главное войско должно выступить вдогонку головному отряду, независимо от исхода поединка, а до этого Стефан еще собирался обсудить с военачальниками детали похода.

Обвинитель — Хью Берингар — первым преклонил колено перед королем, резко поднялся и направился к ристалищу. Фламандцы расступились, давая ему дорогу. Стоявший неподалеку Кадфаэль заметил, что лицо Берингара сосредоточено и серьезно, но в черных глазах по-прежнему притаилась смешинка.

— Я знал, — сказал Хью монаху, проходя мимо, — что ты меня не подведешь.

— Смотри, — уныло отозвался Кадфаэль, — сам меня не подведи.

— Не бойся, — заверил его Хью, — я исповедался и ныне чист и невинен, как новорожденный ягненок. — Голос его звучал ровно и задумчиво. — Я готов, как никогда в жизни, и знаю, что ты меня поддержишь.

«Да, мысленно я буду с тобой на арене», — ощущая свою беспомощность, подумал Кадфаэль и усомнился в том, что годы спокойной монашеской жизни смогли повлиять на его мятежную натуру и смирить некогда буйный и непокорный дух. Он чувствовал, как кровь закипает в жилах, словно это ему предстояло вступить в смертельную схватку.

Курсель также преклонил колено перед королем и последовал на площадку за своим обвинителем. Противники заняли места на противоположных концах ристалища, а Прескот встал между ними и высоко поднял жезл распорядителя, глядя на короля в ожидании сигнала. Герольд громогласно зачитал обвинение, назвал имя обвинителя и уведомил собравшихся, что обвиняемый вины за собой не признает. Толпа качнулась к арене с единым, словно порыв ветра, вздохом. Кадфаэль ясно видел лицо Хью: теперь оно было решительным и суровым, улыбка исчезла. Пристальный взгляд был устремлен на противника.

Король обозрел арену и поднял руку. Прескот опустил жезл и отступил к краю ристалища, а противники двинулись навстречу друг другу. На первый взгляд, силы противников были неравны. Курсель был старше, гораздо опытнее и значительно сильнее. Высокий рост, могучее телосложение и несомненная искушенность в воинском деле давали ему неоспоримое преимущество. По сравнению с ним Берингар казался сухопарым юнцом, и хотя можно было предположить, что его легкости будут сопутствовать быстрота и проворство, с первых же мгновений стало очевидно, что Курсель тоже необычайно подвижен и ловок. Лишь только послышался звон стали о сталь, как Кадфаэль почувствовал, как рука его невольно сжалась, как будто обхватив рукоятку меча, и повернулась, парируя удар тем же движением, каким отбил смертоносный клинок Курселя Хью Берингар. Отразив первый натиск противника, Хью развернулся, и теперь его можно выло увидеть из-под арки ворот.

Из темного проема возникла фигура девушки — словно ласточка в черно-белом одеянии, она летела к арене с развевающимися золотистыми волосами. Она спешила, позабыв обо всем на свете, подхватив юбки чуть ли не выше колен, а за ней, задыхаясь и заметно поотстав, пыталась поспеть другая молодая женщина. Запыхавшаяся Констанс из последних сил умоляла свою госпожу остановиться и вернуться домой, но Элин ее не слушала. Со всех ног бежала она туда, где в схватке не на жизнь, а на смерть сошлись оба ее поклонника. Она не смотрела по сторонам, и только вытягивала шею, стараясь разглядеть происходящее на арене поверх множества голов. Кадфаэль устремился ей наперерез, и, увидев монаха, она бросилась к нему.

— Брат Кадфаэль, что это? Что он наделал? И ты — ты знал и не сказал мне!

Если бы Констанс не пошла в лавку за мукой, я бы так ничего и не узнала...

— Тебе здесь не место, — проговорил Кадфаэль, прижимая к груди дрожащую и задыхавшуюся девушку, — ты ничем не можешь ему помочь. Я обещал ему, что не скажу тебе ни слова. Он не хотел, чтобы ты приходила сюда, незачем тебе на это смотреть.

— Нет! Я останусь! — пылко возразила девушка. — Неужели ты думаешь, что я могу уйти и оставить его одного? Но скажи мне, — голос ее звучал умоляюще, — это правда — то, что говорят в городе? Что он обвинил Адама в убийстве этого юноши? И что доказательством послужил кинжал Жиля?

— Да, это правда, — подтвердил Кадфаэль.

Девушка неотрывно смотрела на арену, где, со свистом рассекая воздух, вновь и вновь сталкивались с лязгом стальные мечи. В ее больших глазах читалась растерянность.

— И это обвинение — оно справедливо?

— Истинно так.

— О Господи! — воскликнула девушка, не сводя зачарованного взгляда с ристалища. — Он такой хрупкий... как же ему тяжело сейчас приходится... Ведь он чуть ли не вдвое меньше своего соперника — и решился на такое! О брат Кадфаэль, как ты это допустил?

«Теперь, — со странным облегчением подумал монах, — я хотя бы знаю, кто из этих двоих для нее „он“. До сих пор я не был в этом уверен, а может быть, и она тоже». Вслух он сказал:

— Если тебе хоть раз удастся заставить Хью Берингара отказаться от принятого им решения, обязательно расскажи мне, как ты этого добилась. Правда, я сомневаюсь, что твой способ убеждения сгодится для меня. Он сделал свой выбор, девочка, и у него были на то свои, достаточно веские резоны. Нам с тобой остается лишь примириться с этим.

— Но если мы поддержим его, — страстно произнесла Элин, — то непременно придадим ему сил. Я буду молиться за него, и поверь, я могу быть терпеливой — только подведи меня поближе: я должна все видеть!

Она порывисто устремилась к ристалищу, но Кадфаэль удержал ее за руку.

— По-моему, — промолвил монах, — будет лучше, если он тебя не увидит. Сейчас не время!

— Он меня не увидит, — у Элин вырвался горький смешок, — не увидит, пока я не брошусь между мечами, а я так и сделаю, если меня не пропустят... — Она умолкла, и у нее перехватило дыхание. — Нет! Я не настолько безрассудна. Единственное, что в моих силах, — это молча смотреть и ждать.

Выходит, несмотря ни на что, внутренне усмехнулся Кадфаэль, женщины нынче не желают довольствоваться той ролью, которая отведена им в этом мире, где властвуют мужчины.

Он отвел девушку на более высокое место, откуда она в облаке сверкающих на солнце золотистых волос могла без помех видеть полное беспощадной решимости лицо Берингара. Кончик его меча уже был обагрен кровью, но у Курселя была всего лишь оцарапана щека, тогда как на рукаве Берингара расплывалось кровавое пятно.

— Он ранен, — горестно простонала Элин и, изо всех сил стараясь не закричать, засунула в рот маленький кулачок и впилась зубами в стиснутые пальцы.

— Это пустяки, — уверенно заявил Кадфаэль. — Зато он ловчее — видишь, как отбивает удар! Хоть с виду он хрупкий, но запястье у него стальное. От своей цели он не отступит — ведь он борется за правое дело, и это придает ему силы.

— Я люблю его, — тихонько шепнула Элин. — До сих пор я сама этого не знала, но теперь мне ясно: я люблю его!

— Я тоже, девочка, — тихо отозвался Кадфаэль, — я тоже!

Схватка продолжалась без передышки уже целых два часа. Солнце стояло уже высоко и палило нещадно, но несмотря на это, изнемогая от жары, оба противника действовали с холодной осмотрительностью, сберегая силы. Теперь, когда их взгляды встречались на расстоянии вытянутых мечей, в них не было ненависти и злобы. Осталась лишь непреклонная решимость: у одного — отстоять правду, у другого — опровергнуть ее, и у обоих для этого было только одно средство — смерть противника. К этому времени они уже успели выяснить, что, невзирая на кажущееся очевидным превосходство одного из них, они были примерно равны и в быстроте, и в умении, а если некоторое преимущество Курселя все же имело место, то оно уравновешивалось силою истины. У обоих из неглубоких ран сочилась кровь, орошая траву.

Близился полдень, когда упорно наступавший Берингар сделал неожиданный выпад, и оттесненный назад противник поскользнулся на залитой кровью, поредевшей от летней жары траве. Почувствовав, что падает, Курсель вскинул руку, чтобы парировать очередной удар Берингара. Меч Хью обрушился на него с такой силой, что клинок в руке Курселя переломился и отлетел в сторону, а сам он повалился на бедро, сжимал в руке один лишь эфес.

Берингар мгновенно отпрянул, предоставив противнику возможность подняться. Он оперся острием меча о землю и бросил вопросительный взгляд на Прескота, который, в свою очередь, посмотрел на короля в ожидании указаний.

— Пусть продолжают! — бесстрастно распорядился Стефан.

Очевидно, он по-прежнему пребывал в дурном расположении духа.

Берингар, опираясь на меч, отер с лица пот. Курсель медленно поднялся, в отчаянии глядя на зажатую в руке бесполезную рукоять, сокрушенно вздохнул и в ярости отбросил ее. Берингар нахмурился и сделал два или три шага, переводя взгляд с Курселя на короля. Но король непреклонным суровым жестом дал понять, что схватка должна быть продолжена. И тогда Берингар, быстрым шагом подойдя к краю арены, бросил свой меч под скрещенные копья и потянулся за кинжалом.

Курсель не сразу понял, что происходит, но когда понял, лицо его просияло — уверенность вернулась к нему.

— Ну и ну, — тихо пробормотал король, — кажется, я ошибался, думая, кто из них лучший.

У соперников остались только кинжалы, и им предстояло сойтись вплотную.

Но меч ли это или кинжал — в любом случае многое зависит от длины оружия, а тот стилет, что извлек из висевших на бедре ножен Курсель, был куда длиннее, чем изящная игрушка, поблескивавшая в руках Хью Берингара. У короля Стефана вдруг пробудился интерес к поединку, заставивший его отбросить естественное раздражение из-за того, что обстоятельства вынудили его дать согласие на эту схватку.

— Он сошел с ума, — простонала Элин, припав к плечу Кадфаэля. Губы девушки были сжаты, а ноздри раздувались, как у ее воинственных предков. — Он же мог убить его без труда! Он совсем лишился рассудка! О, как я его люблю!

Между тем смертельный танец на арене продолжался: стоявшее уже в зените солнце сильно укоротило тени обоих противников. Теперь они наступали, отступали и уклонялись от ударов в пределах черного круга, вычерченного на траве отбрасываемыми ими тенями. Припекало, и противники обливались потом под кожаными доспехами. Берингару, оружие которого было короче и легче, пришлось перейти к обороне, а Курсель наседал, сознавая, что теперь у него появилось преимущество. Только быстрота и сноровка спасали Хью от беспрестанно обрушивавшихся на него ударов, каждый из которых мог оказаться роковым. Его ловкость пока еще позволяла ему вовремя уклоняться, оказываясь вне пределов досягаемости вражеского клинка. Но он начинал уставать — движения его становились все менее легкими, стремительными и проворными. А у Курселя то ли открылось второе дыхание, то ли он просто собрал все свои силы в последней, отчаянной попытке, но казалось, он вернул себе прежнюю мощь. Кровь сочилась из раны на правой руке Хью, стекая на ставшую липкой рукоятку его кинжала. Развевавшиеся клочья левого рукава Курселя отвлекали внимание Берингара, мешая сосредоточиться.

Собравшись с духом, Хью предпринял несколько молниеносных атак, и даже окрасил свой кинжал кровью противника, но длинные руки и длинный клинок Курселя давали ему неоспоримое преимущество.

Тогда Берингар сменил тактику — он начал отступать, упорно экономя силы, пока Курсель не начал выдыхаться, а его яростные атаки не стали ослабевать.

— О Господи... — еле слышно шептала Элин, — он слишком великодушен, он жертвует своей жизнью... Этот человек с ним играет.

— Никто, — тихо возразил Кадфаэль, — не может играть с Хью Берингаром безнаказанно. Из них двоих он по-прежнему свежее. Враг его предпринимает последние судорожные усилия: надолго его не хватит.

Хью отступал шаг за шагом, но всякий раз ровно настолько, чтобы ускользнуть от лезвия, а Курсель в неистовом порыве преследовал и теснил его. По-видимому, он стремился загнать противника в угол, чтобы тому некуда было больше отступать, но в последний момент либо чутье подводило Курселя, либо Берингара вновь выручало его проворство. Так или иначе, Хью вновь и вновь уклонялся от ударов, и преследование продолжалось по периметру арены, вдоль линии фламандских копий. Берингару никак не удавалось снова прорваться в центр площадки, но и Курсель не мог ни нанести решающий удар, ни прижать его к копьям и лишить свободы маневра, хотя каждый раз и казалось, что уж сейчас Хью несдобровать.

Фламандцы стояли неколебимо, словно утесы, хладнокровно взирая на схватку, бушевавшую подобно бурному потоку, заключенному в крутые гранитные берега.

Тесня противника вдоль линии копий, Курсель неожиданно замер, отступил на один широкий шаг, отшвырнул в траву свой кинжал, наклонился и схватил валявшийся под ногами фламандцев меч, отброшенный Берингаром. С ликующим, хриплым криком он поднялся, размахивая оружием, от которого более часа назад великодушно отказался его противник.

Хью даже не осознал, что они приблизились к тому самому месту, и еще меньше, что соперник намеренно подталкивал его туда именно с этой коварной целью. Где-то в толпе раздался пронзительный женский крик. В этот момент Курсель почти выпрямился, занося меч, и глаза его безумно сверкнули. Однако он не успел занять устойчивую позицию, и, улучив этот миг, быть может, единственный, оставшийся в его распоряжении, Берингар, словно тигр, прыгнул навстречу врагу.

Еще секунда — и было бы слишком поздно. Но Хью опередил противника — всем своим весом он обрушился на Курселя, правой, державшей кинжал рукой, обхватил его, а левой перехватил запястье руки, сжимавшей поднятый меч. На несколько мгновений они застыли, напрягаясь изо всех сил, а потом повалились на вытоптанную траву и покатились, сцепившись в смертельных объятиях, у ног равнодушных наемников.

Элин стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть, и закрыла глаза, но тут же открыла их снова:

— Нет, я буду смотреть. Я должна... я вынесу это. Ему не будет за меня стыдно. О Кадфаэль, скажи же мне, что там происходит... Я его не вижу!

— Курсель схватил меч, но удара нанести не успел, — торопливо пояснил монах. — Постой, один из них поднимается...

Противники упали вместе, а встал только один, и теперь он стоял, ошарашенный и недоумевающий оттого, что враг внезапно обмяк и недвижно распростерся на земле, раскинув руки и уставясь на яркое летнее солнце открытыми, невидящими глазами. Струйка крови медленно и вяло вытекала из-под его тела и темной лужицей растекалась по примятой траве.

Хью Берингар перевел растерянный взгляд с истекающего кровью врага на кинжал, который по-прежнему сжимал в правой руке, и в замешательстве покачал головой. Он изнемог в этой затянувшейся схватке, а ее неожиданный и необъяснимый конец, похоже, лишил его и остатка сил. На острие кинжала не было свежей вражеской крови, оружие не коснулось Курселя, однако он встретил свою смерть — жизнь покинула его вместе с кровью, орошавшей траву. Какое же зловещее чудо принесло ему гибель, не обагрив ни меча, ни кинжала?

Хью нагнулся, приподнял безжизненное тело за левое плечо, чтобы посмотреть, откуда течет кровь, и увидел, что из-под лопатки у мертвеца торчит пробивший насквозь кожаный жилет кинжал, отброшенный самим же Курселем, когда тот наклонился, чтобы схватить меч. Видимо, рукоять застряла в густой траве возле сапога одного из фламандцев, и кинжал остался торчать острием вверх. И когда после стремительного броска Берингара противники покатились по земле, — Курсель напоролся на собственный кинжал, который и вонзился в него по самую гарду.

«Получается, что это не я убил его, — подумал Хью, — он пал жертвой собственного коварства». — Берингар не знал, радоваться этому или огорчаться — он был слишком опустошен. Вот Кадфаэль, тот, несомненно, должен был чувствовать удовлетворение. Смерть Николаса Фэнтри отомщена, а преступника постигла справедливая кара. Убийца был публично уличен, и правдивость обвинения уже не вызывала сомнения, ибо злодей испустил дух, и указал виновного сам Бог.

Берингар наклонился и поднял меч, который послушно выскользнул из руки злодея, осужденного небесами. Он медленно повернулся и воздел клинок, приветствуя короля, а потом, прихрамывая, побрел с арены: из ран на его руке и предплечье сочилась кровь. Фламандцы расступились и молча пропустили победителя.

Хью успел сделать только два или три шага, направляясь к креслу короля, когда на шею ему бросилась Элин и заключила в объятья с таким жаром, что утраченные силы вновь вернулись к нему. Ее золотистые волосы заструились по его плечам и груди, она подняла на него лицо: восхищенное, ликующее и измученное — такое же, как у него самого, и называя по имени: «Хью, Хью...» — с боязливой нежностью коснулась пальцами его кровоточащих ран.

— Почему ты не сказал мне? Почему? Почему? О, ты заставил меня умирать столько раз! Но теперь мы оба живы — снова живы... Поцелуй же меня, — твердила она, не видя ничего вокруг, кроме лица своего любимого.

И Хью поцеловал ее — страстно и самозабвенно, а девушка в ответ снова принялась ласково укорять его.

— Тише, любовь моя, — промолвил успокоенный и воодушевленный Хью, — хотя нет, лучше выбрани меня как следует, а то от твоей ласки я таю как воск, а мне пока нельзя размягчаться — король ждет. И раз уж ты моя дама сердца, подай руку и поддержи меня, как подобает доброй жене, а то я, неровен час, растянусь у королевских ног.

— А я и вправду твоя дама сердца? — требовательно спросила Элин, желавшая, как и всякая женщина, чтобы то, что и так ясно, было подтверждено публично.

— Не сомневайся. Я думаю, сердце мое, что нам обоим уже поздновато идти на попятную!

И Хью предстал перед королем, а Элин стояла рядом, крепко держа его за руку.

— Ваша милость, — произнес Берингар, спускаясь с тех заоблачных высот, где забываешь о боли и усталости, — Господь подтвердил мою правоту, покарав убийцу, и ныне я вправе полагать, что признаете это и вы, ибо исход поединка ясен.

— Да уж куда яснее, — хмыкнул король, — если твой противник сам себя заколол, доказывая твою правоту.

Стефан задумчиво посмотрел на стоявшую перед ним пару.

— Но коли ты оказался прав, пусть это принесет пользу — и тебе, и мне. Ты лишил меня и это графство способного помощника шерифа, пусть даже он и был негодяем и сражался бесчестно. И раз уж из-за тебя освободилась эта должность, то почему бы тебе самому не занять ее и не послужить своему королю... Заодно тебе не придется и отлучаться от твоих замков и гарнизонов — что скажешь?

— С позволения вашей милости, — отвечал Берингар, — я должен сперва посоветоваться со своей невестой.

— Что устроит моего господина, — отозвалась Элин, скромно потупя очи, — то устроит и меня.

«Ну-ну, — подумал Кадфаэль, с интересом наблюдавший всю эту картину, — правильно, если уж объявлять о помолвке, то при всем честном народе. А еще лучше — просто пригласить на свадьбу весь Шрусбери».


Еще до повечерия брат Кадфаэль направился через двор к странноприимному дому. С собой он прихватил не только горшочек с целебным бальзамом из липушника, чтобы пользовать многочисленные, хотя и неопасные раны Берингара, но и кинжал Жиля Сиварда, в рукоять которого был аккуратно вставлен топаз.

— Брат Освальд — искусный серебряных дел мастер. Это подарок твоей невесте — от него и от меня. Отдай его ей сам, но попроси щедро наградить мальчика, который выловил его из реки, — расскажи ей об этом, и я уверен, она не откажется. Ну, а о том, что связано с ее братом, будем молчать — теперь и всегда. Пусть думает, что он был одним из многих, погибших за свои убеждения, сторонников незадачливой претендентки на трон.

Берингар взял в руки кинжал и посмотрел на него долгим, невеселым взглядом.

— Разве в этом и заключается справедливость? — грустно произнес он. — Мы с тобой вывели на свет Божий грехи одного человека, чтобы навсегда скрыть позор другого.

В этот вечер, несмотря на все, что принес ему прошедший день, Хью был очень серьезен и даже слегка печален, но не оттого, что ныли раны, а натруженное тело болело при каждом движении. Он испытал торжество победы, заглянул в лицо смерти, и это заставило его задуматься о превратностях человеческой судьбы.

— Неужели благородство подобает только безгрешным душам? В чем же высшая справедливость? Ведь если бы случай не вводил людей во искушение, они, может быть, и не тонули бы в трясине бесчестия... — произнес Хью, вопросительно посмотрев на Кадфаэля.

— Мы, смертные, имеем дело с тем, что есть, — ответил Кадфаэль, — а то, что могло бы быть, оставь тому, для кого это не тайна, ибо Он читает в сердцах. То, что тебе досталось, ты выиграл законно, в честном бою — цени это и пользуйся с честью. Теперь ты помощник шерифа Шрусбери, король к тебе благоволит, ты обручен с самой прекрасной девушкой, какую только душа может пожелать, и той единственной, которая полюбилась тебе с первого взгляда. Будь уверен, я и это приметил! И если завтра у тебя заноет каждая косточка, можешь не сомневаться, приятель, так оно и будет, — то чего стоит потерпеть боль такому молодому и важному господину... Это тебе даже полезно, чтобы не зазнавался.

— Интересно, — просветлев лицом, спросил Хью, — где сейчас те двое?

— Неподалеку от побережья Уэльса, ждут корабля, который увезет их во Францию. Даст Бог, все у них будет в порядке.

Кадфаэль не был приверженцем ни одного из претендентов на корону, что же до его молодых друзей, двое из которых держались Стефана, а двое — Матильды, то в них он видел будущее Англии, пережившей смуту и залечившей раны междоусобных раздоров.

— А что касается высшей справедливости, — задумчиво заметил монах, — то земное правосудие — это еще полдела.

Он знал, что, придя на повечерие, будет молиться за упокой души невинно убиенного Николаса Фэнтри, но будет молиться он и за погрязшего в грехе Адама Курселя, ибо всякий человек, погибший безвременно, всякий, ушедший из жизни во цвете лет и без покаяния, — это еще один лишний труп.

— Не стоит тебе, — посоветовал Кадфаэль, — оглядываться назад и сокрушаться о том, что уже линовало. Ты исполнил то, что выпала на твою долю, и исполнил достойно. Остальное в воле Божьей. Ибо от высочайших взлетов человеческого духа до глубочайшей бездны падения, повсюду, где есть место для справедливости и возмездия, остается и надежда на милосердие Всевышнего.


Глава одиннадцатая | Один лишний труп |