home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава третья

— Хорошо, — сказала Годит, — я всё сделаю, как ты велишь, раз ты считаешь, что это необходимо. Я отсижу утренний урок, вечерний урок, съем свой обед, не вступая ни с кем в разговоры, а потом спрячусь здесь, запрусь среди твоих склянок и открою дверь, только когда услышу твой голос. Все сделаю по-твоему, но лучше было бы мне пойти с тобой. Ведь это же люди моего отца, а значит, и мои. Как жаль, что я не могу отдать им последний долг.

— Даже если бы идти туда было безопасно — а это не так, — твердо заявил Кадфаэль, — я бы тебя все равно не пустил. То, как гнусно люди обходятся со своими ближними, может заставить тебя усомниться в Господнем милосердии и в грядущем справедливом воздаянии. Полжизни уходит на то, чтобы достичь вершины, с которой открывается вечность, а по сравнению с ней даже самая жестокая несправедливость — сиюминутна и ничтожна. Когда-нибудь и ты придешь к этому. А сейчас оставайся здесь и не попадайся на глаза Хью Берингару.

Кадфаэлю пришло в голову, что было бы не худо привлечь Берингара в свою похоронную команду, куда он собирал людей способных и желавших помочь в таком непростом деле. Это позволило бы по меньшей мере день продержать его подальше от Годит. Трое путников из странноприимного дома предложили Кадфаэлю свою помощь: то ли они были тайными приверженцами Матильды, то ли хотели выяснить, нет ли среди казненных их родственников и друзей, а может быть, просто надеялись, что богоугодное дело послужит спасению их душ. Кто знает, может, и Хью почувствовал бы себя обязанным последовать их примеру, но в странноприимном доме его не оказалось. Похоже, он куда-то уехал верхом — может быть, гарцует поблизости от королевского шатра в надежде на то, что государь заметит его: если ищешь благосклонности сильных мира сего, не следует допускать, чтобы о тебе позабыли. Трое оруженосцев Берингара, накормив, выгуляв и почистив коней, бесцельно слонялись из стороны в сторону. Им нечем было себя занять, но они вовсе не горели желанием возиться с покойниками, тем более, что неизвестно, как на это посмотрит король. Кадфаэль их не винил. Он собрал двадцать человек: монахов, послушников и добровольцев мирян — и повел эту компанию по мосту к воротам замка.

Возможно, короля Стефана в какой-то мере обрадовало то, что ему предложили услугу, которую в противном случае ему пришлось бы навязывать, используя власть. Кому-то все равно надо было хоронить мертвецов, иначе в первую очередь пострадал бы новый гарнизон. В замкнутом, тесном пространстве замка могла возникнуть эпидемия, которая неминуемо перекинулась бы и на окруженный стенами город, и последствия этого могли быть ужасны. И тем не менее король был задет тем, что аббат Хериберт позволил себе косвенно упрекнуть его в забвении христианского долга. Впрочем, аббат все-таки располагал известным влиянием: спутников Кадфаэля беспрепятственно пропустили в замок, а сам он был немедленно допущен к Прескоту.

— Милорд, вы, должно быть, уже получили указания на мой счет, — деловито начал монах, — мы пришли, чтобы позаботиться о покойных, и я прошу отвести нам место, где можно было бы сложить тела и подготовить их к погребению — чистое и достаточно просторное. Еще я хотел бы, чтобы нам позволили черпать воду из колодца — больше нам ничего не потребуется. Ткани и все необходимое мы принесли с собой.

— Внутренний двор сейчас пуст, — равнодушно отозвался Прескот, — места там хватит. Там, кстати, и доски есть — если хотите, можете устроить помост.

— Король также дозволил родным и близким этих несчастных забрать их тела для погребения. Многие из них жили в этом городе и имели здесь родственников и друзей. Когда мы все подготовим, разрешите ли вы пройти в замок тем, кто хотел бы опознать покойных?

— Если найдутся такие смельчаки, — холодно ответил Прескот, — пусть приходят и ищут своих родичей — да чем скорее, тем лучше. Я буду только доволен, когда отсюда уберут наконец всю эту падаль.

— Очень хорошо. Тогда скажите, где они?

Кадфаэль спросил об этом потому, что на рассвете мертвые тела — эти ужасные плоды — не свисали более со стен и башен цитадели. Фламандцам, должно быть, пришлось работать полночи, чтобы убрать повешенных с глаз долой. Но только едва ли они сами до этого додумались, скорее всего так распорядился Прескот. Вряд ли ему было приятно видеть перед глазами постоянное напоминание о том, что именно он присоветовал королю казнить всех пленных, а кроме того, старый солдат любил во всем строгий порядок и хотел, чтобы во вверенной ему крепости царила чистота.

— Когда все они отдали Богу душу, мы попросту перерезали веревки, и они попадали в ров под стеной. Выйди из замка и найдешь их тела под башнями у дороги.

Кадфаэль осмотрел маленький дворик, предложенный комендантом крепости, и убедился в том, что тот достаточно просторный, чистый и уединенный, а большего и желать было нельзя. Он вывел своих людей через ворота и спустился с ними в глубокий, сухой ров под башнями. Дно рва поросло кустарником и высокой травой, и растительность отчасти скрывала то, что при ближайшем рассмотрении напоминало поле боя. Прямо под стеной высилась груда мертвых тел, а иные валялись в нескольких ярдах от нее с раскинутыми руками и ногами, словно поломанные куклы. Засучив рукава, Кадфаэль с подручными молча взялись за работу. Они распутывали этот жуткий клубок мертвецов, унося первыми тех, кого легче было достать, с трудом отделяя несчастных, чьи кости были переломаны при падении. Солнце стояло высоко, и от каменных стен тянуло жаром. Трое набожных мирян сбросили свои туники. Во рву было душно, люди покрылись потом и задыхались, но трудились с неослабевающим рвением.

— Глядите внимательнее, — предупреждал Кадфаэль своих помощников, — вдруг кто-нибудь из этих страдальцев еще дышит. Фламандцы спешили и вполне могли обрезать веревку-другую раньше времени. А здесь кусты да трава, они, как подушка, могли смягчить падение. Может, и найдется живая душа.

Однако как ни спешили фламандцы, свое черное дело они сделали тщательно: ни один из повешенных не остался в живых.

Сотоварищи Кадфаэля принялись за работу рано утром, а когда они выложили тела на дворе, уже близился полдень. Им предстояло еще обмыть покойников и уложить их подобающим образом, распрямив и вправив, насколько возможно, переломанные руки и ноги. Они опускали казненным веки, подвязывали отвалившиеся челюсти и даже расчесывали спутанные волосы — все для того, чтобы лица мертвецов не внушали ужаса несчастным родителям и женам, любившим их при жизни.

Прежде чем идти к Прескоту и просить, чтобы тот, как было обещано, объявил об открытии доступа к телам, Кадфаэль обошел ряды убиенных, чтобы удостовериться, что они выглядят во всяком случае пристойно. Он шел вдоль шеренги тел и считал. Дойдя до конца, монах нахмурился и остановился в раздумье, а затем повернул назад и принялся считать снова. Закончив подсчет, он стал заново осматривать тела, заглядывая под холстину, которой были прикрыты наиболее изувеченные трупы. Когда он осмотрел последнее тело и распрямился, лицо его было мрачным. Не сказав никому ни слова, брат Кадфаэль направился прямо к Прескоту.

— Сколько душ, милорд, вы отправили на тот свет по повелению короля? — спросил монах.

— Девяносто четыре, — терпеливо ответил Прескот, слегка озадаченный этим вопросом.

— Либо вы их не считали, либо ошиблись при счете — их девяносто пять.

— Девяносто четыре или девяносто пять — одним больше, одним меньше — какая разница? Все они изменники и казнены по приговору — что же мне теперь волосы рвать, если счет не сходится?

— С вас ли, милорд, или с кого другого, но Господь Бог потребует ответа. Девяносто четыре, включая Арнульфа Гесденского, были казнены по приказу. Король повелел лишить их жизни, а справедливо или нет — это решит иной суд и в иное время. Но девяносто пятый — совсем другое дело. Король не отдавал приказа его казнить, кастелян не получал такого приказа, никто не обвинял его в мятеже, измене или любом другом преступлении и не приговаривал его к смерти. А стало быть, тот, кто умертвил его, виновен в убийстве.

— Раны Господни! — взорвался в негодовании Прескот, — офицер в пылу сражения просчитался, а ты хочешь устроить из этого Бог весть какой скандал. Да, его пропустили при счете, но он был взят с оружием в руках и повешен, как и все остальные. Он получил не больше, чем заслужил. Он такой же мятежник, — как все они, и разделил их судьбу — вот и весь сказ. Ради Всевышнего, чего ты еще от меня хочешь?

— Начать с того, — невозмутимо возразил Кадфаэль, — что было бы неплохо, если бы вы все же взглянули на него. Ведь он не такой, как все. Он не был повешен, как остальные, ему не связывали рук, как прочим. Его нельзя поставить в один ряд со всеми другими; правда, кто-то как раз на то и рассчитывал, что все отнесутся к этому так же, как вы — решат, что это просто ошибка при счете. Говорю вам, лорд Прескот, среди казненных есть человек, который был убит, и должен был затеряться среди них, словно лист в лесу. Может быть, вы сожалеете о том, что я не проглядел его, но неужто вы думаете, что Господь не узрел его раньше? Допустим, милорд, вы заставите замолчать меня, но промолчит ли Всевышний!

При этих словах Прескот, который до сих пор мерил помещение нетерпеливыми шагами, остановился и внимательно посмотрел на монаха.

— Ты говоришь совершенно серьезно, — отметил военачальник в недоумении, — но как же там мог оказаться мертвец, если он не был повешен? Ты действительно в этом уверен?

— Уверен. Сходите сами и взгляните, милорд. Он, там, потому что какой-то негодяй бросил его туда. Дескать, один лишний труп никого не заинтересует — кому какое дело.

— Выходит, он знал, что здесь будет много покойников.

— Большинство горожан и все в замке знали об этом к ночи. И труп этот подбросили под покровом ночи. Пойдемте, милорд, посмотрите и убедитесь сами.

И Прескот пошел с ним, выказывая несомненные признаки озабоченности и тревоги. Так мог бы вести себя виновный, и кто, как не Прескот, по должности своей знал все, что необходимо было знать преступнику, дабы оградить себя от подозрений...

Тем не менее, выйдя в тесный, окруженный стенами дворик, над которым уже начинал витать запах тления, он вместе с Кадфаэлем опустился на колени возле мертвого тела, а это уже что-то значило.

Убитый был молод. Никакого оружия при нем не было, что не удивительно, — оружие забрали и у всех остальных, в первую очередь содрав с них дорогие кольчуги и латы. Однако одежда убитого наводила на мысль о том, что на нем не было ни кольчуги, ни даже простого защитного кожаного панциря. Одет он был в легкое темное сукно, на ногах сапоги. Так мог бы одеться человек, собравшийся в путь, чтобы ехать налегке, но не замерзать по ночам. На вид ему было не больше двадцати пяти лет, волосы рыжеватые, а круглое лицо, видимо, было миловидным до того, как черты его исказило удушье. Опытные пальцы Кадфаэля сделали всё для того, чтобы хотя бы частично вернуть ему былую благовидность. Веки покойному опустили, чтобы прикрыть выпученные глаза.

— Он умер от удушья, — промолвил Прескот. Признаки были очевидны, и он успокоился.

— Да, но он не был повешен. В отличие от всех остальных, у него не были связаны руки. Гляньте. — Кадфаэль откинул капюшон. На шее юноши виднелась полоска, которая как бы отделяла голову от тела. — Видите этот след: веревка, которая отняла у него жизнь, была очень тонкой. На такой веревке не вешают, она как рыболовная леска, — кстати, может, это и была леска. А если приглядеться к краям этой бороздки, то видно, что они лоснятся. Это говорит о том, что петлю навощили, чтобы она глубже врезалась в плоть. Здесь, позади, есть и другой след. — Кадфаэль осторожно приподнял рукой безжизненную голову и показал глубокий шрам с черной точкой запекшейся крови посередине. — Это отметина от деревянного крюка — убийца схватился за него и перекрутил, когда удавка уже обвила шею жертвы. Такие вощеные шнуры, за которые можно ухватиться с двух концов, используют душители, подлые стервятники, нападающие исподтишка. Если имеешь сильную руку, ничего не стоит отправить своего недруга на тот свет. Видите, милорд, как глубоко впилась удавка в его плоть — шея перепачкана запекшейся кровью. А теперь взгляните сюда на его руки. Видите, ногти на обеих руках черные. Это тоже кровь, его собственная кровь. Когда его душили, он ухватился руками за петлю — руки у него были свободны. Вешали вы кого-нибудь с несвязанными руками?

— Нет! — Прескот был настолько заворожен множеством доказательств, которые невозможно было не признать, что ответ у него вырвался сам собой, и сказанного было не вернуть. Он поднял глаза и взглянул на брата Кадфаэля через разделявшее их тело неизвестного юноши. И взгляд его при этом был хмур и недружелюбен.

— Зачем, — заговорил Прескот, старательно подбирая слова, — будоражить людей историей об этом подлом злодеянии? Хорони своих мертвецов и удовлетворись этим. Не стоит шум поднимать.

— Вы не подумали о том, — мягко возразил Кадфаэль, — что пока еще никто не опознал этого юношу. Он с равным успехом мог быть и врагом короля, а мог и служить ему. Лучше обойтись с ним по справедливости, не стоит обижать ни покойного, ни Господа Бога. К тому же, — добавил Кадфаэль невинным тоном, — если вы будете медлить с раскрытием истины, кое-кто может усомниться в вашей честности. Я бы на вашем месте уведомил горожан о том, что им разрешено явиться в замок, ибо мы закончили все приготовления. Если кто-то узнает и востребует этого молодого человека, у вас же на душе будет спокойней. Ну а нет — что ж, вы сделали все, что было в ваших силах, чтобы исправить зло, и исполнили свой долг.

Прескот окинул Кадфаэля долгим угрюмым взглядом и резко поднялся с колен.

— Я оповещу город, — промолвил он и отправился в ратушу.


По городу проехал глашатай, громогласно зачитывая королевский указ. Послали и в аббатство, дабы новость узнали в странноприимном доме. Хью Берингар, который возвращался из королевского лагеря и, переправившись вброд через реку у острова, уже подъезжал к аббатству, услышал приора Роберта, вещавшего у ворот аббатства. Среди встревоженных людей, выбежавших на улицу, чтобы послушать новости из замка, он заметил стройную фигурку Элин Сивард. В первый раз Хью увидел девушку с непокрытой головой.

Волосы Элин были золотистыми и легкими как паутинка — такими он их себе и представлял. Несколько вьющихся прядей, выбившихся из прически, окаймляли овальное личико. Длинные пушистые ресницы были гораздо темнее по тону — бронзового оттенка. Она внимательно слушала, в волнении покусывая губы и переплетая пальцы своих маленьких изящных рук. Выглядела Элин совсем юной и беспомощной и не могла скрыть охватившего ее смятения.

Берингар спешился в нескольких шагах от нее, как будто случайно выбрав это место, чтобы дослушать до конца речь приора Роберта.

— ...и его милость, король, дозволяет всякому, кто пожелает, прийти беспрепятственно, дабы забрать своих родных, буде таковые обнаружатся среди казненных, с тем чтобы погрести оных своим иждивением. А также, поскольку среди них есть один, личность которого не установлена, король желает, чтобы всяк входящий осмотрел его, и пусть тот, кто узнает, назовет его имя. И да приходят все в замок совершенно свободно, не страшась королевского гнева и не ожидая никакого наказания.

Не все приняли эти заверения за чистую монету, но Элин поверила сразу. Ею овладело гнетущее чувство, что она обязана совершить это скорбное паломничество, и хотя девушка не опасалась, что поплатится за это, она трепетала при мысли о том, что ей предстоит увидеть.

У нее же есть брат, вспомнил Берингар, брат, который, поссорившись с отцом, убежал из дому и пристал к сторонникам императрицы. До Элин как будто доходили слухи о том, что он вроде бы добрался до Франции, но она не знает этого наверняка. И теперь убеждена в том, что в каком бы гарнизоне ни сложили головы приверженцы Матильды, ее святая обязанность пойти и убедиться, что его нет среди павших. Все эти мысли красноречиво читались на ее невинном личике.

— Сударыня, — почтительно и учтиво обратился к ней Берингар, — если я могу чем-либо услужить вам, располагайте мною.

Элин обернулась и улыбнулась. Она уже видела его в церкви и знала, что он тоже нашел приют в бенедиктинской обители, а напряженная обстановка превратила Шрусбери в такое место, где люди относились друг к другу либо как к добрым соседям, либо как к возможным доносчикам — но уж на такую подозрительность она никак не была способна. Так или иначе, но Хью решил не упускать удобный случай представиться девушке.

— Вы, наверное, помните: я приехал предложить свои услуги королю тогда же, когда и вы. Мое имя Хью Берингар, из Мэзбери, и я сочту за честь служить вам всем, чем смогу. Мне показалось, что услышанное известие встревожило и огорчило вас. Знайте, что я с радостью исполню любое ваше поручение.

— Конечно, я вас помню, — ответила Элин, — и с благодарностью приняла бы ваше предложение, но то, что мне нужно, могу сделать только я сама. Никто здесь не знает в лицо моего брата. По правде говоря, мне трудно решиться... Но я знаю, что женщины из города пойдут туда, рассчитывая найти своих сыновей. Если это по силам им, значит, и мне тоже по силам.

— Но ведь у вас, — заметил Берингар, — нет серьезных оснований полагать, что ваш брат мог оказаться среди этих несчастных.

— Никаких, — отозвалась девушка, — за исключением того, что я не знаю, где он, хотя и слышала, что он примкнул к сторонникам императрицы. А ведь лучше всего удостовериться — не правда ли? Не следует упускать возможность. Стоит мне убедиться, что его нет среди мертвых, и я смогу надеяться увидеть его живым.

— Он вам очень дорог? — участливо спросил Берингар.

Девушка замешкалась, прежде чем ответить — видно было, что она серьезно отнеслась к этому вопросу. После недолгого молчания она сказала:

— Я никогда не знала его так, как подобало бы сестре знать своего брата. Жиль не обращал на меня особого внимания, у него были свои друзья, да он и старше меня на пять лет. Мне и было-то всего лет одиннадцать, когда он покинул родительский дом, а потом наведывался лишь изредка и всякий раз бранился с отцом. Но он мой единственный брат, и он не лишен наследства. А ведь говорят, что покойных оказалось на одного больше.

— Нет, это не ваш брат! — уверенно заявил Берингар.

— Ну а вдруг это он? Тогда я должна опознать его и исполнить то, что подобает сестре. Я иду, — окончательно решила девушка.

— Думаю, вам не стоит ходить туда. И уж во всяком случае, нельзя идти одной.

«Сейчас она скажет, что ее будет сопровождать служанка», — с грустью подумал Хью, но, вопреки его ожиданиям, Элин сказала:

— Констанс я с собой не возьму — такое зрелище не для нее. Родных у нее там нет — так зачем же ей мучиться вместе со мной?

— В таком случае позвольте мне пойти с вами.

Похоже, Элин вообще не была способна хотя бы на малейшее лукавство. Ее растерянное лицо радостно просветлело и она взглянула на него с искренним удивлением, признательностью и надеждой. Однако девушка все еще колебалась.

— Это весьма любезно с вашей стороны, но я не могу принять от вас такой жертвы. Меня призывает туда долг, но для чего вам подвергаться этому испытанию?

— Не отказывайте мне, прошу вас, — сказал Хью, заранее уверенный в ответе. — Если вы пойдете одна, я не буду знать ни минуты покоя. Но если вы скажете, что, настаивая, я лишь добавляю вам горестей, мне останется только молча повиноваться, что я и сделаю, — но не иначе, как на этом условии.

На такое Элин никак не могла пойти.

— Нет, это было бы ложью, — признала она дрожащими губами, — откровенно говоря, я не слишком-то смелая, и, конечно, я вам очень благодарна.

Берингар добился, чего хотел, и постарался извлечь из этого все, что возможно. Зачем, например, ехать верхом, если можно пройти пешком через город и за это время узнать девушку как можно лучше?

Хью оставил своего коня в конюшне и направился с Элин по мосту, ведущему в Шрусбери.


Брат Кадфаэль караулил тело убитого в уголке внутреннего двора, поблизости от арки, под которой в замок проходили горожане. Пришедшие поискать своих родичей или знакомых не могли миновать его, и всех Кадфаэль спрашивал, не знают ли они этого несчастного. Но в ответ каждый лишь молча отрицательно качал головой и бросал на Кадфаэля сочувственный, но и успокоенный взгляд, ибо никто так и не признал этого человека. Да и как мог Кадфаэль ожидать большего от этих бедняг, которые пришли сюда с единственной мыслью отыскать своих близких.

Прескот сдержал свое слово: пришедшим не чинили препятствий, никто их ни о чем не расспрашивал и даже не пытался узнать их имена. Новый шериф хотел, чтобы его замок как можно скорее избавился от того, что осталось от прежнего гарнизона. Стражникам, которыми командовал Курсель, было велено ни во что не вмешиваться и даже оказывать по возможности помощь этим непрошеным гостям, лишь бы только выпроводить их из замка до наступления темноты. Кадфаэль и караульных упросил взглянуть на неизвестного, но никто из них его не узнал. Курсель окинул тело долгим хмурым взглядом и покачал головой.

— Не припоминаю, чтобы видел его прежде. Что же могло возбудить у кого-то такую ненависть к этому, ничем не примечательному на вид сквайру, что он убил его?

— Убивают не только тех, кого ненавидят, — мрачно промолвил Кадфаэль. — Лесные разбойники и грабители с большой дороги хватают кого ни попадя, вовсе не испытывая к своим жертвам какой-либо вражды.

— Но его-то из-за чего было убивать? Какая с него пожива?

— Э, приятель, — сказал Кадфаэль, — в этом мире немало лиходеев, что готовы прикончить нищего из-за горсти медяков, которые он насобирал за день. Когда люди видят, что короли одним махом отправляют в лучший мир чуть ли не сотню человек, вся вина которых состояла лить в том, что они сражались не на той стороне, то нет ничего удивительного в том, что некоторые оправдывают этим свои злодеяния, а если не оправдывают, то, во всяком случае, считают их простительными.

Кадфаэль заметил, что Курсель вспыхнул и в глазах его сверкнула искорка гнева, но молодой человек промолчал и возражать не стал.

— Да, я знаю, — продолжал монах, — что вы получили приказ, и у вас не было выбора, оставалось только подчиниться. В свое время я и сам был солдатом и делал то, о чем теперь, может быть, сожалею. Это, кстати, еще один довод в пользу того пути, который я в конце концов избрал.

— Но я, — сухо заметил Курсель, — вряд ли когда-нибудь приду к тому же.

— Было время, и я в это не верил. А нынче — вот он я, и уж таким и останусь. Ну да каждый живет, как может.

А хуже всего, подумал монах, оглядывая бесконечные ряды мертвых тел, что те, кто имеют власть, могут распоряжаться жизнями других.

Через некоторое время шеренги мертвецов слегка поредели. Примерно с дюжину забрали родители и жены. Скоро появятся и другие тачки, подталкиваемые по склону к воротам, а братья и соседи поднимут и увезут тела.

Нескончаемая вереница горожан по-прежнему тянулась под аркой ворот: робеющие женщины, закутанные в шали, и изможденные старцы устало и безропотно шли вдоль рядов в поисках своих близких. Немудрено, что и Адам Курсель, не привыкший выполнять подобные обязанности, чувствовал себя едва ли не таким же несчастным, как эти страдальцы.

Он стоял, в мрачном раздумье уставившись в землю, когда в воротах появилась Элин, которую вел под руку Хью Берингар. Лицо ее было бледным и напряженным, глаза широко раскрыты, а губы плотно сжаты. Пальцами она, как утопающий за соломинку, ухватилась за рукав своего спутника. Но голову девушка держала высоко и решительно шла вперед. Берингар старательно соизмерял свой шаг с ее поступью. Он не пытался отвлечь Элин от печального зрелища, открывшегося во дворе, и лишь порой искоса поглядывал на нее. Этот молодец, несомненно, дал бы маху, подумал Кадфаэль, если бы со всем пылом бросился опекать девицу, словно предъявляя на нее свои права. Сколь ни была она молода, бесхитростна и нежна, девушка происходила из гордого патрицианского рода, и с кровью, которая течет в ее жилах, шутить нельзя. Раз уж она явилась сюда по делу, касающемуся ее семьи, она отнюдь не поблагодарила бы человека, попытавшегося оградить ее от того, что она почитала своим долгом. Однако она не могла не испытывать признательности за ненавязчивое и тактичное поведение сопровождавшего ее молодого человека.

Курсель вскинул глаза, словно при их приближении он ощутил какое-то тревожное дуновение, и увидел, как эта пара появилась во дворе под немилосердными лучами полуденного солнца, которые беспощадно высветили все детали. Он вздрогнул, копна его волос сверкнула на солнце, словно куст цветущего дрока.

— Боже мой! — воскликнул Адам и бросился наперерез, чтобы перехватить их при входе. — Элин! — вырвалось у него. — Сударыня! Почему вы здесь? Это место и это зрелище не для вас. Удивляюсь, — сердито обратился он к Берингару, — как вы могли привести ее сюда, чтобы лицезреть столь ужасающую картину?

— Это не он, — поспешно возразила Элин, — я сама настояла на том, чтобы прийти сюда. Он не мог помешать мне, и даже был настолько любезен, что проводил меня.

— Стало быть, дорогая леди, вы поступили неразумно, взвалив на себя такое испытание, — страстно убеждал ее Курсель. — Какое же дело могло привести вас сюда? Ведь среди казненных не может быть никого из ваших близких.

— Дай-то Бог, чтобы вы оказались правы, — промолвила девушка.

Не отрывая глаз, смотрела она на спеленутые в саваны тела, лежавшие у ее ног. Глаза ее казались огромными на мертвенно-бледном лице, но если поначалу в них был виден один лишь ужас, то постепенно его сменило выражение сострадания.

— Но я должна знать! Есть только один способ удостовериться, и раз он годится для остальных, значит, годится и для меня. Вы же знаете, у меня есть брат, вы были там, когда я рассказывала королю...

— Но его не может быть здесь. Вы же сами сказали, что он бежал в Нормандию.

— Я сказала, что до меня дошли такие слухи, но кто знает? Может быть, он добрался до Франции, а может, вступил в какой-нибудь отряд приверженцев императрицы поближе к дому — почем мне знать? Я должна сама убедиться в том, что он не был в гарнизоне Шрусбери.

— Но все, кто служил в гарнизоне замка, известны наперечет. Никто не называл вашего брата в их числе.

— Шериф объявил, — деликатно вмешался Берингар, до сих пор не открывавший рта, — что здесь есть один неизвестный — один лишний труп.

— Дайте мне пройти и взглянуть самой, — мягко, но настойчиво потребовала Элин, — иначе я не буду знать покоя.

Как бы ни был Курсель опечален или раздосадован, но препятствовать ей он не имел права — благо, что этот покойник лежит поблизости от входа — пусть посмотрит и успокоится.

— Он здесь, — сказал Курсель и повел Элин туда, где стоял брат Кадфаэль. Девушка пригляделась к монаху и на лице ее неожиданно промелькнула удивленная улыбка.

— Мне кажется, я тебя знаю. Я видела тебя в аббатстве. Ты ведь брат Кадфаэль, травник?

— Так меня зовут, — ответил монах, — хотя я не представляю себе, как ты это запомнила.

— Я расспрашивала о тебе привратника, — покраснев, призналась Элин. — Я видела тебя у вечерни и у повечерия, и... прости меня за нескромность, но мне показалось, что в миру ты вел бурную и полную приключений жизнь. Привратник сказал, что ты был в Крестовом походе, штурмовал Иерусалим с Годфридом Бульонским. Вот если бы... Ой! — спохватилась девушка, смущенная собственной неуместной горячностью.

Элин потупила глаза и взгляд ее упал на молодое лицо мертвеца. Она смотрела на него молча, не в силах отвести взор, но лицо ее стало менее напряженным. Лежавший перед ней человек, такой молодой и выглядевший почти мирно, не был ее братом.

— Ты, как добрый христианин, оказываешь им всем добрую услугу, — тихонько произнесла Элин, — а это тот самый, который оказался лишним при счете?

— Да, это он, — Кадфаэль наклонился и отдернул холстину. Одежда покойного была добротной, но простой, и во всем его облике не было ничего воинственного. — Если не считать кинжала, который каждый берет в дорогу, он не был вооружен.

Элин подняла глаза. За ее спиной Хью Берингар хмуро и сосредоточенно разглядывал круглое лицо, которое при жизни было, должно быть, веселым и добродушным.

— Ты говоришь, — спросила она, — он не участвовал в сражении и не был захвачен в плен вместе с защитниками замка?

— Похоже, что так. Ты не узнаешь его?

— Нет. — Элин снова, с неподдельным состраданием, бросила взгляд на юношу. — Такой молодой. Как жаль! Хотелось бы назвать его имя, но мне никогда не доводилось его встречать.

— А вам, мастер Берингар?

— Нет. Мне он незнаком. — Хью не отводил от мертвеца мрачного взгляда. Они были почти ровесниками, не больше года разницы в возрасте. А всякий, кто хоронит ровесника, как будто присутствует на собственных похоронах.

Курсель, в нетерпении ожидавший поблизости, взял девушку за руку и убежденно сказал:

— Идемте. Вы выполнили свой долг и вам следует сейчас же покинуть это печальное место — оно не для вас. Вы видите, все ваши опасения были напрасны — вашего брата здесь нет...

— Нет, — прервала его Элин, — это не он, но не исключено, что он... Я не могу ни в чем быть уверена, пока не увижу их всех. — Она молча отвела настойчивую руку Курселя. — Я осмелилась прийти сюда, и мне уж всяко не хуже, чем любому из этих несчастных. — С мольбой во взоре девушка обернулась к монаху: — Брат Кадфаэль, ты знаешь, что я должна облегчить душу. Ты пойдешь со мной?

— Охотно, — ответил монах, и повел Элин, не говоря больше ни слова, ибо отговорить ее было все равно невозможно, да к тому же он считал, что этого делать не стоит.

Оба молодых человека следовали за ними бок о бок, ни один не желал уступить другому. Элин смотрела вниз, вглядываясь в каждое лицо. Вид у нее был измученный, но держалась она решительно.

— Ему сейчас двадцать четыре, он не очень похож, на меня, волосы потемнее... О, здесь слишком много таких же молодых.

Они прошли уже больше половины скорбного пути, как вдруг девушка схватила Кадфаэля за руку и застыла как вкопанная. У нее перехватило дыхание и она не вскрикнула, а простонала, тихо, так что услышал только Кадфаэль, который стоял ближе всех. «Жиль», — произнесла она снова, чуть громче. Краска сошла с ее лица, и оно казалось почти прозрачным. Элин впилась взглядом в мертвое лицо, бывшее когда-то надменным, своенравным и красивым. Она упала на колени и, бросившись мертвому брату на грудь, заключила его в объятья. Ее золотистые волосы рассыпались и волной накрыли оба лица — живое и мертвое.

Брат Кадфаэль, поднаторевший в подобных делах, оставил бы девушку в покое, пока не стало бы ясно, что она нуждается в утешении, однако Адам Курсель торопливо оттолкнул монаха, рухнул на колени рядом с нею и подхватил ее под руки, пытаясь поднять. По-видимому, это событие поразило его не меньше, чем Элин. На лице его было написано смятение и он начал заикаться.

— Сударыня! Элин... Господи, неужто это ваш брат?.. Если б я знал... если б только я знал... я бы спас его ради вас... Чего бы это мне ни стоило!.. Господи, прости меня!

Откинув завесу золотистых волос, девушка подняла на Курселя сухие глаза и, увидев, как он убивается, промолвила с удивлением и сожалением:

— Не надо. В этом нет вашей вины. Вы не могли знать, вы лишь исполняли приказ. Да и как можно было спасти одного и дать погибнуть остальным?

— Так это действительно ваш брат?

— Да, — сказала Элин, глядя на мертвого юношу, — это Жиль. — Она собралась с духом, ибо узнала худшее. Теперь ей надлежало исполнить то, что не вправе был сделать никто, кроме нее, ведь она осталась единственной в своем роду.

Взгляд Элин был прикован к мертвецу, а Кадфаэль, глядя на нее, радовался тому, что удалось придать благопристойность некогда красивым чертам, которые смерть превратила в жуткую гримасу. То, что она видела, было по крайней мере человеческим лицом.

Затем девушка порывисто вздохнула и попыталась подняться, а Хью Берингар, который все это время проявлял удивительную выдержку и понимание, протянул ей руку и помог встать. Элин осталась одна-одинешенька — сама себе хозяйка, но почувствовала это, лишь столкнувшись с этим страшным испытанием. Теперь ей предстояло исполнить последний долг, и она знала, что сил на это у нее хватит.

— Брат Кадфаэль, от души благодарю тебя за все, что ты сделал — не только для Жиля и меня, но и для всех казненных. Теперь же, с твоего позволения, я одна займусь похоронами своего брата.

Еще не оправившийся от потрясения Курсель спросил с беспокойством:

— Куда бы вы хотели доставить тело? Мои люди отнесут его, куда вы прикажете, и будут выполнять ваши указания, сколько потребуется. Я бы и сам проводил вас, но не могу оставить свой пост.

— Вы очень добры, — спокойно отвечала девушка. — Семейство моей матушки имеет склеп в церкви Святого Алкмунда — это здесь, в городе. Отец Элия, настоятель, знает меня. Я буду признательна, если мне помогут отнести тело брата туда: я не задержу ваших людей надолго.

Перед Элин стояла нелегкая задача: следовало все учесть и поторопиться, принимая во внимание жару, — раздобыть все необходимое для похорон. Уверенным властным голосом девушка отдала распоряжения воинам Курселя.

— Мессир Берингар, — обратилась она затем к Хью, — я высоко ценю вашу доброту, но теперь мне нужно все подготовить к погребению, а вам незачем омрачать остаток дня, тем более, что мне ничто не угрожает.

— Я пришел сюда с вами, — ответил Хью, — с вами и вернусь.

Он говорил с ней так, как и следовало в подобных обстоятельствах: не спорил и не навязывал показного сочувствия. Элин не стала ежу возражать. Двое стражников уже принесли узкие носилки и уложили на них тело Жиля Сиварда. Голова его свесилась набок, и девушка своими руками поправила ее. В последний момент Курсель, который продолжал понуро разглядывать мертвеца, неожиданно воскликнул:

— Постойте! Я вспомнил! Кажется, осталась одна вещь, которая принадлежала ему.

Торопливым шагом он прошел под аркой во внешний двор по направлению к сторожевым башням и вскоре вернулся — на руке его висел черный плащ.

— Он был среди вещей, которые свалили в караульной. Сдается мне, это его плащ. Взгляните — застежка на шее точно такая же, как и пряжка на его поясе.

Так оно и оказалось. И застежка, и пряжка были искусно изготовлены в виде символа вечности — дракона, кусавшего себя за хвост.

— Я только сейчас обратил на это внимание. Это не случайное совпадение. Позвольте мне хотя бы вернуть покойному то, что принадлежало ему при жизни.

С этими словами Курсель расправил плащ, бережно накинул его на носилки, закрыв лицо мертвеца. Когда его глаза встретились с глазами Элин, то он увидел, что в них стояли слезы.

— Вы очень любезны, — тихо промолвила она и подала ему руку. — Я этого не забуду.


Кадфаэль вернулся на свой пост у тела неизвестного юноши и продолжал свои расспросы, но безуспешно. Всех, кого не забрали родные, предстояло в течение ближайшей ночи переправить в аббатство — летняя жара не позволяла мешкать. На рассвете аббат Хериберт освятит для общей могилы новый участок земли на границе монастырских владений. Но этот неизвестный, не осужденный никаким судом, не обвиненный ни в каком преступлении, он, чей труп взывал к отмщению, не должен был быть захоронен вместе с казненными. И не будет успокоения, пока не выяснится его настоящее имя, под которым он и сойдет в могилу со всеми подобающими ему почестями.


Жиля Сиварда раздели, обмыли и облачили в саван в доме отца Элии, настоятеля церкви Святого Алкмунда. Всем этим его сестра занималась с помощью одного лишь доброго священника.

Хью Берингар в комнату не входил и не мешал печальным хлопотам Элин — он дожидался, когда потребуется его помощь, чтобы нести тело. Впрочем, сейчас Элин и не нужны были помощники. Она была довольна тем, что управлялась сама, и обиделась бы, если бы кто-нибудь попытался сделать за нее то, что она считала своим долгом.

Однако когда все было кончено и тело ее брата возложили перед алтарем, смертельная усталость обрушилась на девушку, и теперь она была рада, что рядом с ней немногословный Берингар и на обратном пути к дому у мельницы она сможет опереться о его руку.

На следующее утро Жиль Сивард со всеми надлежащими церемониями был погребен в склепе своей бабушки по материнской линии, в церкви Святого Алкмунда, а монахи аббатства Святых Петра и Павла предали земле по христианскому обряду тела шестидесяти шести защитников замка.


Глава вторая | Один лишний труп | Глава четвертая