home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава седьмая

Поездка через Саттон в Долгий Лес, который тянулся на пятнадцать миль и, если не считать вершин поросших вереском холмов, представлял собой непролазные дебри, словно вернула Кадфаэля в давно минувшие времена, когда лихие ночные налеты и рискованные засады были столь привычны для него, что порой приедались. Теперь под тенистыми сводами леса его охватило возбуждение и предвкушение чего-то захватывающего. Он сидел на рослом и крепком породистом коне — на таком ему не доводилось ездить уже лет двадцать, а то, что он поддался на лесть и искушение, не давали ему забыть о том, что и он не без греха, как и всякий смертный. Ехавший рядом молодой человек, без колебаний следовавший всем указаниям монаха, напоминал ему о товарищах, с которыми он некогда с радостью делил труды и лишения, — благородных, беспредельно преданных и безрассудно отважных.

Всадники углубились в лес, подальше от проезжих дорог. Их окружали только деревья да ночные тени, и казалось, что Хью Берингара не заботит ничто на свете, а уж меньше всего возможность предательства со стороны его спутника. Всю дорогу он, чтобы скоротать время, расспрашивал Кадфаэля о его прошлом и о странах, в которых тот бывал.

— Так стало быть, прожив в миру долгие годы и многое повидав, ты никогда не помышлял о женитьбе? А поговаривают, что ты знавал женщин чуть ли не со всего мира.

Хью произнес это мимоходом, с легкой усмешкой, но все же вопрос был задан, и он требовал ответа.

— Как-то раз я подумывал о женитьбе, — честно признался Кадфаэль, — перед тем, как отправился в Святую Землю. Она была достойной женщиной, но, по правде говоря, я позабыл о ней на Востоке, а она здесь, на Западе, забыла меня. Слишком уж долго меня не было, так что она не дождалась и вышла замуж за другого, в чем я никак не могу ее упрекнуть.

— А встречался ли ты с ней снова? — спросил Хью.

— Нет, никогда. Теперь у нее небось уже внуки — дай Бог, чтобы они приносили ей только радость. Она была замечательной женщиной, моя Ричильдис.

— Но ведь на Востоке тоже есть женщины, а ты был молодым воином. Я не перестаю тебе удивляться, — произнес Берингар мечтательным тоном.

— Ну так и удивляйся на здоровье. Я тебе, знаешь ли, тоже удивляюсь, — беззлобно заметил Кадфаэль, — один человек всегда загадка для другого.

Между деревьями забрезжил неяркий свет. Братья на ферме засиделись за свечой допоздна — наверное, попросту заигрались в кости. А почему бы и нет — должно быть, тоскливо торчать в этой глуши. Приезду Хью и Кадфаэля они будут рады — хоть небольшое, да развлечение.

Братья оказались бдительными сторожами: хотя путники при приближении не производили много шума, когда они подъехали, их уже встречали у порога. Могучий, мускулистый брат Ансельм, пятидесяти лет от роду, возвышавшийся, словно дуб, размахивал длинным, увесистым посохом. Маленький, жилистый и проворный брат Луи, по крови француз, хотя и родившийся в Англии, даже в лесной глуши не расставался с кинжалом, с которым отменно умел обращаться. Вышли братья со спокойными лицами, но настороженными глазами, готовые к любым неожиданностям. При виде Кадфаэля они заулыбались.

— А, это ты, старина! Не ждали мы тебя на ночь глядя, но приятно видеть знакомое лицо. Ночевать-то останешься? По какому делу пожаловал?

Братья оценивающе присматривались к Берингару, но тот счел за благо предоставить объясняться Кадфаэлю — здесь предписания аббата значили больше, чем приказы короля.

— Есть у нас к вам одно дело, — промолвил Кадфаэль, слезал с коня, — этот молодой лорд просит поставить в конюшню и укрыть на несколько дней этих животных — так, чтобы их никто не видел.

Не стоило лукавить с этими монахами, которые, конечно же, поймут и не осудят владельца таких прекрасных коней за то, что он не стремится с ними расстаться.

— Король реквизирует всех лошадей для армии, но эта судьба не для таких скакунов — их надо попридержать, они достойны лучшей участи.

Брат Ансельм окинул коня Берингара понимающим взглядом и любовно погладил выгнутую шею.

— Давненько эта конюшня не видывала такого красавца. Впрочем, в ней вообще никого давно не было, если не считать мула приора Роберта, когда тот наведывался сюда, да только в последнее время и он у нас редкий гость. По правде говоря, мы ждем, что нас отзовут отсюда: место-то на отшибе и корысти с него никакой — что толку людей держать. Ну а пока суд да дело, найдется у нас комнатенка для тебя, дружище, да и для твоего знакомца тоже. Особливо, ежели молодой лорд позволит прокатиться разок-другой на своем коне, чтобы животное не застоялось.

— Я думаю, он даже тебя снесет без труда, — добродушно согласился Берингар, оглядев богатырскую фигуру Ансельма. — Я не против, но помните, что отдать коней можно только брату Кадфаэлю, и никому другому.

— Все понятно. Здесь их никто не углядит, — братья повели лошадей в заброшенную конюшню, чрезвычайно довольные как тем, что судьба внесла разнообразие в их утомительное существование, так и щедротами, на которые не поскупился Берингар.

— Для нас приглядывать за ним одно удовольствие, ей-Богу, — откровенно признался брат Луи. — Я когда-то служил конюхом у графа Роберта Глостерского. Люблю красивых, статных коней, и поухаживаю за ними так, что аж шкуры залоснятся, — это для меня дело чести.

Назад Кадфаэль и Хью Берингар отправились пешком.

— Тем путем, каким я тебя поведу, — пояснил монах, — мы доберемся за час, едва ли больше. Тропа там местами заросла, верхом не проехать, но я ее хорошо знаю и с пути не собьюсь. Она обрывается у самого предместья. Нам придется перебраться через ручей повыше мельницы, и тогда мы подойдем к аббатству со стороны садов. Так что никто нас не заметит, если ты не против того, чтобы потаскаться по буеракам.

— Сдается мне, — произнес Берингар задумчиво, но совершенно невозмутимо, — что ты затеял со мной какую-то игру. Может, хочешь бросить меня в лесу или утопить на мельнице?

— Думаю, у меня не вышло бы ни то, ни другое. Нет, это будет просто небольшая прогулка. Вдвоем, по-приятельски — вот увидишь, не пожалеешь.

И, любопытное дело, хотя каждый из них понимал, что другой использует его в своих целях, ночная прогулка и впрямь доставила удовольствие и пожилому монаху, напрочь лишенному амбиций, и бесшабашному молодцу, амбиции которого не знали предела.

Скорее всего, Берингар ломал голову над тем, с чего это Кадфаэль помогает ему с такой охотой, тогда как монах терзался в догадках, зачем Берингар вступил с ним в этот сговор. Впрочем, все это только делало состязание еще более интересным. И пока трудно было сказать, кто обретет в нем преимущество и одержит победу, — соперники стоили друг друга.

Они шли рядом по узенькой лесной тропинке — оба почти одного роста, только Кадфаэль был плотным и кряжистым, а Берингар худощавым, подвижным и гибким. Он ни на шаг не отставал от монаха, и казалось, что темнота, лишь слегка разряженная мерцанием звезд, ничуть ему не мешает. На ходу он беспечно и непринужденно болтал.

— Король собирается снова двинуться в Глочестер с большими силами, для того-то ему и потребовались люди и кони. Через несколько дней он непременно выступит.

— И ты с ним? — Раз уж Берингар разохотился поговорить, смекнул Кадфаэль, это надо всячески поощрять. Конечно, у него каждое слово продумано заранее, да только рано или поздно даже такой хитрец может допустить оплошность.

— Это зависит от короля. Поверишь ли, брат Кадфаэль, он мне не доверяет! Хотя, признаться, я охотнее остался бы командовать здесь, поблизости от своих владений. Я уже выказал все мыслимое усердие, на какое осмелился. Ты ведь понимаешь, назойливая услужливость может иметь плачевные последствия, но и дать королю забыть о себе было бы роковой ошибкой. Попробуй тут найти золотую середину!

— Я вижу, — отозвался Кадфаэль, — что ты человек весьма рассудительный и расчетливый. А вот и ручей — слышишь, как журчит?

Поперек русла были набросаны камни, по которым можно было перебраться на другой берег, но сам ручей был мелким и узким, и Берингар, помедлив несколько мгновений, чтобы примериться к расстоянию, перелетел на ту сторону великолепно рассчитанным прыжком, как бы подтвердив этим слова монаха.

— Неужели, — продолжил разговор молодой человек, снова пристраиваясь рядом с Кадфаэлем, — у тебя сложилось столь высокое мнение о моей способности выносить верное суждение? Ты полагаешь, что когда речь заходит о том, чтобы рискнуть и не упустить своего, — я маху не дам? А как насчет мужчин и женщин — могу я о них судить?

— Я, пожалуй, не буду отрицать твою способность судить о мужчинах, — сухо заметил Кадфаэль, — раз уж ты мне доверился. Если бы я и сомневался, то вряд ли признался бы в этом.

— Ну а о женщинах?

Теперь они вышли из лесу и шли по открытому полю.

— А женщинам я бы посоветовал остерегаться тебя, — отрезал монах. — Скажи-ка лучше, о чем сейчас поговаривают при дворе, кроме предстоящего похода. Есть новости о Фиц Аллане и Эдни?

— Нет, и до поры до времени и не будет, — ответил Берингар. — Им повезло, и я об этом не жалею. Где они сейчас — никто не знает, но ясно, что с каждой минутой они все ближе к берегам Франции.

Не было оснований сомневаться в его словах: что бы он ни затевал и какие бы планы ни строил, он не шел на прямой обман. Так что можно будет пересказать эти новости и успокоить Годит. Все идет хорошо, и чем дальше — тем лучше, ибо с каждым днем все менее вероятно, что мщение Стефана настигнет ее отца. А теперь ее с Торольдом дожидаются два превосходных коня под присмотром Луи и Ансельма, которые отдадут лошадок по первому слову Кадфаэля. Итак, решена главная проблема. Теперь осталось лишь достать из реки переметные сумы, и можно будет отправлять парочку в путь-дорогу. Дело не простое, но все же осуществимое.

— Теперь мне ясно, где мы находимся, — заявил Берингар минут двадцать спустя.

Они срезали добрую милю между излучинами ручья и снова остановились на берегу: на другой стороне в звездном отблеске белели убранные гороховые поля, поднимавшиеся по пологому склону, а за ними виднелись аббатские сады и крыши монастырских строений.

— Чутье у тебя — что надо, — похвалил Берингар, — темнота тебе нипочем... А уж в эту речушку я полезу за тобой без раздумий.

Кадфаэлю пришлось подвернуть рясу: он не рисковал намочить ничего, кроме сандалий. Он вошел в воду напротив низкой крыши сарайчика, которая возвышалась над оградой сада. Берингар шел следом за ним, он не стал ни снимать сапоги, ни подворачивать штаны. Вода доходила ему до колен, но видно было, что молодого человека это совсем не заботит. Кадфаэль подметил легкость его движений: Хью ступал ровно и мягко, так что вода не колыхалась от его шагов. У него был природный дар — как у лесного зверя, чуткого и днем, и ночью. Выбравшись на монастырский берег, Берингар инстинктивно двинулся вдоль края горохового поля, чтобы сухие стебли, которые предстояло запахать в землю, не выдали его своим шорохом.

— Прирожденный заговорщик, — промолвил Кадфаэль, размышляя вслух, и то, что он не счел нужным скрывать свои мысли, указывало на установившуюся между ними особую связь, хотя и не дружескую, но от этого не менее сильную.

Берингар повернулся к нему и неожиданно ухмыльнулся:

— Рыбак рыбака видит издалека, — произнес он, как и Кадфаэль, тихим, но отчетливым шепотом. — Кстати, я припомнил еще один слух, который витает повсюду, — об этом я как-то забыл тебе рассказать. Несколько дней назад какого-то парня загнали в реку. Утверждают, что это один из сквайров Фиц Аллана. Говорят, что лучник засадил ему стрелу в левое плечо, а может, и в сердце: не иначе как он пошел ко дну и тело его всплывет, наверное, где-нибудь близ Этчама. А на следующий день поймали коня без всадника — хороший верховой конь под седлом — наверняка это его лошадь.

— Занятная история, — слегка подивился Кадфаэль, — впрочем, здесь можешь говорить без опаски — ночью в сад никто не прокрадется. Все знают, что я поднимаюсь в любое время, чтобы возиться со своими снадобьями.

— А разве твой паренек этим не занимается? — обронил Берингар словно невзначай.

— Если бы малый вздумал улизнуть из спальни в неурочный час, ему бы вскоре пришлось об этом сильно пожалеть. Мы здесь заботимся о юных душах лучше, чем ты думаешь.

— Рад это слышать. Для закаленного старого воина, ушедшего в монастырь на покой, ночная прохлада в самый раз, а вот молодых не худо и поберечь. — Голос его был вкрадчивым и сладким как мед. — Так вот, возвращаясь к этой странной истории с лошадьми... Представь себе, пару дней спустя изловили еще одного верхового коня без седока — пасся себе в вересковых зарослях к северу от города. Полагают, что это был телохранитель, которого послали из замка, когда начался приступ, чтобы забрать дочь Эдни оттуда, где она пряталась, и увезти ее подальше от Шрусбери и от королевских войск. Считают, что эта попытка не удалась: они не смогли выскользнуть из кольца, и тогда ее спутник кинулся в реку, чтобы спасти девушку и отвлечь на себя погоню. Ее до сих пор не нашли, правда, поговаривают, что она скрывается где-то неподалеку. А искать ее, брат Кадфаэль, будут, и с большим рвением, чем прежде.

К этому времени спутники находились уже у самой ограды монастырского сада.

— Доброй ночи, — едва слышно промолвил Хью Берингар и, словно тень, растаял на дороге, ведущей к странноприимному дому.


Сон не шел к брату Кадфаэлю: мысли не давали ему покоя. И чем дольше он думал, тем крепче становилась его уверенность в том, что некто действительно подкрался к мельнице, бесшумно и достаточно близко для того, чтобы уловить несколько последних фраз. И, вне всякого сомнения, этим неизвестным мог быть только Хью Берингар. Он доказал, что умеет без труда приноравливаться к любой обстановке и двигается совершенно бесшумно. Неспроста он вовлек Кадфаэля в этот сговор, в котором каждому приходилось полагаться на другого, и высказал немало загадочных откровений, в явном расчете на то, что беспокойство и подозрение толкнут монаха на опрометчивый шаг. Впрочем, Кадфаэль вовсе не собирался доставлять ему такое удовольствие. Он не верил в то, что Берингару удалось подслушать много. Однако Кадфаэль упоминал о своем намерении каким-то образом раздобыть двух лошадей, вернуть спрятанные сокровища и отправить Торольда в путь вместе с «ней». Подойди Берингар к двери чуть раньше, и он непременно услышал бы имя девушки, но у него и без того наверняка возникли подозрения. Так какую же игру он затеял? Игру, в которую включил лучших своих лошадей, беглецов, которых пока что не предал, но может предать в любой момент, и его, брата Кадфаэля. Очевидно, он рассчитывает на лучшую добычу, нежели молодой сквайр или девушка, против которых он ничего не имеет. Такой человек, как Берингар, пожалуй, предпочтет поставить на кон все, в надежде сорвать большой куш — заполучить и Годит, и Торольда, и сокровища разом. Только для себя, как уже безуспешно пытался раньше? Или для того, чтобы снискать расположение короля? Безусловно, этот человек способен на все.

Кадфаэль размышлял довольно долго, и перед тем, как заснуть, одно решил для себя определенно: если Берингару известно, что монах собирается достать сокровища, значит, он не будет спускать него глаз, ведь ему нужно, чтобы тот привел его к тайнику. И когда сон уже смежил веки Кадфаэля, перед его внутренним взором забрезжил свет — еще неясный, но многообещающий. И почти сразу, как ему показалось, зазвонил церковный колокол, призывавший братьев к заутрене.


— Сегодня, — сказал Кадфаэль своей подопечной, встретившись с ней в саду после завтрака, — делай все, как обычно, — иди к мессе перед собранием капитула, а потом на свои уроки. После обеда поработай немного в саду, пригляди за снадобьями — а там можешь и сбегать на старую мельницу, только смотри — будь осторожнее. И к вечерне не опоздай. Сумеешь ли перевязать раны Торольду без меня? Я, может быть, и не смогу сегодня к вам добраться.

— Конечно, сумею, — пообещала девушка. — Я же видела, как ты это делаешь, и в травах теперь немного разбираюсь. Но... если кто-то... если кто-то вчера шпионил за нами, то и сегодня может появиться. Что тогда?

Кадфаэль поведал Годит о ночной прогулке, и его рассказ одновременно и успокоил, и встревожил ее.

— Он не придет, — заверил ее монах, — если все пойдет, как задумано, он будет следовать за мной как привязанный. Потому-то я и хочу, чтобы ты держалась от меня подальше. Вдали от меня ты можешь вздохнуть свободней. Если все будет в порядке, вам с Торольдом придется поздно вечером кое-что для меня сделать. Когда мы пойдем к вечерне, я скажу тебе «да» или «нет». И если ты услышишь от меня «да», и ничего больше, вот что тебе надобно будет делать...

Годит выслушала его молча, однако вся светилась и кивала в знак того, что ей все понятно.

— Да, я видела эту лодку, она притулилась у стены мельницы. Да, я знаю, что самые густые заросли на краю сада, как раз у моста... Да, само собой, мы с Торольдом это сделаем!

— Не торопись, лучше выжди, чтобы действовать наверняка, — предупредил Кадфаэль. — А теперь беги к мессе да на уроки — постарайся не выделяться среди мальчишек и ничего не бойся. Бояться тебе нечего, а если возникнет причина для тревоги, я прознаю об этом раньше тебя и тут же примчусь на помощь.


Некоторые предположения брата Кадфаэля подтвердились очень скоро. В это воскресенье он без устали рыскал по окрестностям аббатства, при этом не пропустив ни одной службы, вновь и вновь сновал по разным делам от ворот — то к странноприимному дому, то к покоям аббатства, то к лазарету, то к садам — и куда бы он ни направлялся, за ним на почтительном расстоянии следовал Хью Берингар.

Последнее время молодой человек бывал на каждой церковной службе, чего за ним не водилось прежде, даже если там присутствовала Элин Сивард. «Зато теперь, приятель, — подумал Кадфаэль не без ехидства, — посмотрим, удастся ли мне выманить тебя из храма, когда там будет она. Ты ведь знаешь, что у нее есть другой воздыхатель». Монах был уверен в том, что Элин появится у мессы после капитула, а когда он в очередной раз проходил мимо ворот, то у двери маленького домика, в котором поселили девушку и ее служанку, увидел Адама Курселя, сменившего обычный воинственный наряд на более подходящее к данным обстоятельствам платье.

Неслыханное дело, чтобы брат Кадфаэль пропустил мессу, но на сей раз в виде исключения он придумал убедительную отговорку. Его навыки врачевания были прекрасно известны всему городу, и люди часто обращались к нему за помощью и советом. Аббат Хериберт снисходительно относился к подобным просьбам и без возражений отпускал травника.

По дороге к часовне Святого Жиля жил ребенок, у которого время от времени выступала сыпь, и потому он нуждался в заботах лекаря. Правда, теперь малыш шел на поправку и особой нужды навещать его именно в этот день не было, но никто и не подумал перечить, когда Кадфаэль заявил, что должен заглянуть к больному.

У ворот монах встретил Элин Сивард и Адама Курселя, направлявшихся в церковь. На щеках девушки расцвел нежный румянец, видимо, она была слегка смущена, хотя, судя по всему, кавалер не был ей неприятен. Королевский офицер вел себя чрезвычайно галантно, и тоже раскраснелся, но от удовольствия. Может, Элин и ожидала, что ее будет сопровождать Берингар, к обществу которого она уже привыкла, но, то ли к ее облегчению, то ли к разочарованию, его нигде не было видно.

Убедительное доказательство, удовлетворенно подумал Кадфаэль, и неспешно продолжил свой путь к больному. Берингар следовал за монахом с крайней осмотрительностью и ухитрялся довольно долго вовсе не попадаться ему на глаза. Однако когда Кадфаэль возвращался назад, Берингар встретился ему по дороге. Молодой человек ехал верхом на одной из оставшихся лошадей, держался как всегда непринужденно и беззаботно насвистывал. При виде Кадфаэля он изобразил искреннее удивление и радость, всячески показывая, что никакая другая встреча не могла быть для него более желанной.

— Что я вижу? Неужто брат Кадфаэль заблудился в воскресное утро?

В ответ монах степенно поведал о своем деле и о том, как он доволен результатами лечения.

— Воистину, нет предела твоим дарованиям, — восхитился Берингар, и в глазах его вспыхнули огоньки. — Я-то думал, что после того, как вчера мы заработались допоздна, ты спал как сурок.

— Я не сразу заснул, всякие мысли одолевали, — ответил Кадфаэль, — впрочем, выспался неплохо. А у тебя, я вижу, осталось, на ком прокатиться верхом.

— А, ты об этом! Я ошибся! Мне следовало самому сообразить, что хотя приказ и был отдан в воскресенье, никто не бросится выполнять его в праздничный день. А вот завтра — сам увидишь.

Судя по всему, он говорил правду, во всяком случае, был уверен в том, что говорит.

— На сей раз они все обшарят, — добавил Берингар, и Кадфаэль понял, что он имеет в виду не только поиски лошадей и припасов. — Однако король Стефан озабочен тем, как складываются у него отношения с церковью и прелатами. Я должен был предвидеть, что в воскресенье он на такое не решится. Так или иначе, мы получили отсрочку на один день. Сегодня вечером можно будет остаться дома, чтобы все видели, что у нас совесть чиста — а, брат Кадфаэль?

Он рассмеялся, похлопал Кадфаэля по плечу и, пришпорив коня, поскакал к часовне Святого Жиля.

Тем не менее, когда после обеда монах вышел из трапезной, Берингар уже маячил напротив, на пороге странноприимного дома. Он глазел по сторонам с рассеянным видом, но на самом деле все примечал. Удостоверившись, что Хью его заметил, Кадфаэль направился в крытую монастырскую аркаду, пригрелся там на солнышке и задремал, рассчитывая, что за это время Годит успеет улизнуть и выследить ее не удастся. Уже проснувшись, он для большей уверенности посидел еще немного, закрыв глаза и размышляя о значении недавних событий.

Само собой разумеется, Берингар пристально следил за каждым его движением. Не доверившись ни своим оруженосцам, ни наемному соглядатаю, он занимался этим сам, и, по всей видимости, не без удовольствия. И уж если он позволил себе хотя бы на час уступить Элин Курселю, значит, придавал этому занятию исключительное значение.

«Он избрал меня средством для достижения своей цели, — размышлял Кадфаэль, — и эта цель — сокровища Фиц Аллана. Похоже, парень твердо решил не спускать с меня глаз, а коли от него все одно не избавиться, надо постараться извлечь из этого пользу. — Монах рассудил, что наблюдателя не следует слишком выматывать, и главное — не спугнуть его. Пусть себе следит да гадает, что к чему».

Придя к такому заключению, Кадфаэль отправился к своим травяным грядкам и весь день возился с настойками и отварами, пока не пришло время идти к вечерне. Он даже не дал себе труда задуматься над тем, где затаился Берингар, однако надеялся, что тому, при его деятельной натуре, это бдение изрядно осточертело.

Курсель либо так и не расставался с Элин, — возможность побыть с ней была послана небесами, и грешно было бы ее упускать, — либо вернулся за ней после отлучки, но к вечерней службе он пришел с девушкой, которая застенчиво опиралась на его руку. Завидев Кадфаэля, он остановился и тепло приветствовал монаха.

— Очень рад, брат, что вижу тебя не при таких обстоятельствах, при каких мы встречались в прошлый раз. Надеюсь, что больше тебе не придется выполнять подобные обязанности. Между нами говоря, ты да Элин придали хоть какую-то благопристойность всему этому отвратительному делу. Жаль, что я не могу смягчить сердце его милости — он по-прежнему имеет зуб на вашу обитель из-за того, что лорд аббат не слишком торопился встать на его сторону.

— Это была оплошность, но кто не ошибается, — философски заметил Кадфаэль, — ну да ничего, наша обитель и не такое переживала, как-нибудь и на этот раз сдюжим.

— Верю, что так. Однако пока его милость не расположен предоставлять аббатству какие бы то ни было привилегии по сравнению с городом. И если я вынужден буду применить силу даже в стенах обители, выполняя приказ, который, будь на то моя воля, потерял бы силу у монастырских ворот, не суди меня строго, а пойми, что хотя я и не хочу этого, выбора у меня нет.

Он заранее просит прощения за завтрашнее вторжение, догадался Кадфаэль. А значит, все это правда, и ему предстоит не слишком приятная работа. Оттого-то он и заявляет наперед, что это дело ему не по душе и он был бы рад от него уклониться. Впрочем, о том, что все это так уж ему неприятно, он, скорее всего, загнул, чтобы покрасоваться перед Элин.

— Если это произойдет, — успокоил его Кадфаэль, — будь уверен, что любой из братьев нашего ордена поймет, что ты, как и всякий солдат, просто исполняешь свой долг, повинуясь приказу. Тебе не надо бояться того, что монахи тебя осудят.

— Я много раз твердила это Адаму, — с теплотой в голосе вымолвила Элин и заметно покраснела оттого, что неожиданно для себя назвала своего спутника просто по имени. Может быть, она сделала это впервые. — Но он такой упрямый, — добавила она. — Ты напрасно казнишься, Адам, будто убил Жиля собственными руками — ведь это не так. Как могу я винить даже и фламандцев? Они ведь тоже исполняли приказ. В такие страшные времена никому не дано больше, чем возможность самому выбрать свою дорогу, руководствуясь велениями собственной совести. И уж коли выбрал, должен принимать свою судьбу до конца.

— В добрые ли времена, в худые ли, — назидательно заметил Кадфаэль, — человеку большего не дано. А сейчас, моя госпожа, раз уж мне представился такой случай, я хочу рассказать тебе, как я распорядился милостыней, раздать которую ты мне поручила. Пожертвованную одежду я роздал обездоленным беднякам. Имен их я не спрашивал, и потому ты просто помолись за троих нищих, которые, я уверен, тоже молятся за тебя.

Так она и поступит, думал он, глядя, как девушка вошла в церковь, опираясь на руку Курселя. В столь тяжкий период своей жизни, лишившись родных и оставшись единственной хозяйкой родовых владений, она принесла ленную присягу королю Стефану, но, как казалось Кадфаэлю, сердце ее отчаянно разрывалось между монастырем и миром. И хотя сам он в зрелом возрасте избрал монастырь, ей от всей души желал остаться в миру и того, чтобы мир этот был хоть чуточку добрее, особенно к молодым.

Направляясь к своему обычному месту среди братьев, он встретился с Годит, которая спешила в уголок к послушникам. Глаза ее блеснули, и монах кивнул: «Да! Делай, как я сказал».


Теперь главной задачей Кадфаэля было весь вечер удерживать Берингара подальше от тех мест, где предстояло действовать Годит. Все, что бы он ни делал, должно было происходить на глазах у Хью, тогда как Годит надлежало оставаться незамеченной и вне подозрений. Этого трудно было добиться, неуклонно придерживаясь строгого монастырского распорядка. Ужин всегда был краток, и Берингар наверняка будет болтаться где-нибудь поблизости, когда они выйдут из трапезной.

Однако чтение житий святых в здании капитула брат Кадфаэль частенько пропускал — все это знали и никто не удивлялся.

Так он поступил и на сей раз, благодаря чему увел за собой ненавязчивого преследователя сначала в лазарет, где навестил маявшегося суставами престарелого брата Реджинальда, который был рад компании, а потом в личный сад аббата, находившийся далеко от его сарайчика, а еще дальше от ворот.

К тому времени Годит уже должна была освободиться после вечернего урока и в любой момент могла появиться где-нибудь между сарайчиком и воротами обители, а потому было крайне важно, чтобы Берингар неотрывно следил за Кадфаэлем. Он и следил, хотя самым волнующим занятием, которому предавался монах, была прополка гвоздик да обрезка розовых кустов. Время от времени Кадфаэль проверял, ведется ли за ним наблюдение, но нечасто, поскольку был уверен в том, что Берингар будет продолжать слежку с отменным терпением. Весь день Кадфаэль будто ненароком оглядывался по сторонам, но на самом деле он был стреляный воробей и умел улучить подходящий момент.

Однако самым важным событиям предстояло случиться только с наступлением темноты. Как всегда бывает в погожий вечерок после повечерия, братья отдыхали — кто в келье, а кто в садах, — прежде чем отойти ко сну. К тому времени уже почти стемнело, и Кадфаэль с удовлетворением подумал о том, что Годит наверняка давно уже там, где ей следует быть, да и Торольд с нею. Тем не менее монах решил, что ему все равно не повредит задержаться еще малость, прежде чем отправляться спать вместе с остальными братьями. По какой бы лестнице он ни вышел из церкви, тот, кто наблюдает за ним через большой двор со стороны странноприимного дома, заметит его без особого труда.

Кадфаэль предпочел выбраться по черной лестнице через открытую северную дверь церкви: он обогнул восточный придел часовни Пресвятой Девы и здание капитула и двинулся через двор по направлению к садам. Оглядываться или прислушиваться не было нужды: монах знал, что Берингар неотступно, как тень, следует за ним — не спеша, не приближаясь, но и не упуская его из виду. Ночь стояла темная, но не слишком, глаза его освоились достаточно быстро, а он знал, как уверенно чувствует себя в темноте Берингар. Следовало ожидать, что неутомимый преследователь, как и в предыдущую ночь, переберется через ручей вброд — ведь тому, кто занимается темными делишками, не с руки мозолить глаза привратнику, особенно если он не хочет потерять репутацию почтенного и уважаемого человека.

Преодолев ручей, Кадфаэль остановился, чтобы увериться, что Берингар не потерял его след. Еле слышные всплески почти не нарушали ритмичного журчания воды, но монах уловил их и был доволен. Теперь ему нужно было спускаться вниз по течению, по этой стороне протока, почти до его впадения в реку. Там находился небольшой пешеходный мостик, а за ним, совсем рядом, каменный мост, который вел в Шрусбери. Монах перешел дорогу, спустился в главный сад аббатства и оказался в тени первого пролета моста. Слабые отблески звездного света играли на плещущейся воде — там, где некогда стояла на приколе плавучая мельница. Вокруг каменной опоры моста росли густые кусты — расчищать и возделывать такой неудобный клочок земли никому не приходило в голову. Молодые ивы, склонившись, уронили свои ветви в воду, а разросшийся под ними кустарник мог бы надежно укрыть не одного наблюдателя.

Лодка находилась на месте. Она осталась на плаву и была привязана к одной из опущенных ветвей, хотя легкую кожаную скорлупку, натянутую на каркас из ивовых прутьев, можно было без труда вытащить на сушу. Но на сей раз имелись веские основания для того, чтобы не выносить лодку на берег и не переворачивать ее вверх дном. Ибо внутри ее, как надеялся Кадфаэль, находилась увесистая поклажа, увязанная в один или два прихваченных с мельницы мешка. Не годится, чтобы видели, как он что-то несет. Руки у него были пусты, и монах полагал, что кое-кто уже успел это заметить.

Кадфаэль забрался в лодку и отвязал веревку. Обернутый мешковиной сверток был на месте, и потрогав его, монах почувствовал, что он изрядно увесист. Он оттолкнулся длинным веслом, направляя лодку в проток под первым пролетом, и уловил, как чуть выше по склону, у кромки кустов, легко промелькнула темная тень.

В конечном итоге это оказалось на удивление просто. Сколь бы острым ни было зрение Хью Берингара, он не мог во всех подробностях разглядеть того, что происходило под мостом. Сколь бы острым ни был его слух, до ушей его могли донестись лишь звуки, напоминавшие бряцанье о камень цепи, на конце которой немалый вес, а потом всплеск и журчание воды, стекающей с только что вытащенного груза, и наконец, снова бряцанье цепи, на сей раз опускающейся. И цепь действительно была опущена, но Кадфаэль притормозил ее руками, чтобы по звуку нельзя было сообразить, что прикрепленный к ее концу груз остался на прежнем месте. И кто бы мог догадаться, что монах попросту обмакнул в воды Северна припрятанный в лодке тюк, чтобы послышалось журчание стекающей струйки. Следующий этап мог оказаться более рискованным, ведь Кадфаэль не мог полностью поручиться за то, что разгадал все помыслы Берингара. От умения монаха читать чужие мысли сейчас зависела и его собственная жизнь, и жизнь доверившихся ему людей.

До сих пор все проходило без сучка и без задоринки. Он осторожно подогнал веслом свое утлое суденышко к берегу, и выше по склону вновь промелькнула быстрая тень: соглядатай припал к земле близ дороги, намереваясь следовать за монахом, куда бы тот ни пошел; правда, Кадфаэль готов был биться об заклад что молодой человек верно угадал, куда он держит путь. Монах снова привязал лодку — надежно, но нарочито торопливо: пусть Берингар видит, что он спешит осуществить свой тайный замысел. Кадфаэль осторожно прокрался к дороге и на какой-то момент замер во весь рост — на фоне ночного неба четко обозначился его силуэт. Монах делал вид будто хочет убедиться в том, что может перейти дорогу незамеченным. А тот, кто следит за ним, обязательно увидит, что Кадфаэль согнулся под тяжестью перекинутого через плечо узла.

Монах перешел дорогу, после чего спокойно и быстро вернулся назад тем же путем, каким и пришел. Он перебрался через ручей, поднялся вверх по течению и двинулся через поле и лес, по которым они с Берингаром пробирались не далее как прошлой ночью. Хорошо еще, узел на плече весил куда меньше, чем то, что он изображал, хотя Годит с Торольдом и постарались придать ему не только подходящую форму и объем, но и вполне достаточный вес.

Более чем достаточный, уныло подумал Кадфаэль, особенно если немолодому монаху приходится тащить его на горбу добрых четыре мили. Да и поспать как следует в последнее время ему доводилось нечасто. Ничего, как только эта парочка упорхнет в безопасное место, тогда уж он отоспится вволю. Кое-какие службы он, конечно, проспит, и начнет, возможно, прямо с завтрашней заутрени. Само собой, потом придется покаяться.

Сейчас же оставалось лишь строить догадки. А вдруг Берингар, полагая, что ему уже ясно, куда направляется Кадфаэль, что-то заподозрит, да и повернет к мосту? Все тогда может пойти прахом! Но нет! Если дело касается Кадфаэля, Берингар не может считать, что ему все ясно. Он должен лично удостовериться в том, что ноша доставлена в надежное место, а монах вернулся в монастырь с пустыми руками.

А не захочет ли он перехватить поклажу по пути? Нет, с какой стати! Тогда ему самому пришлось бы взвалить ее на загривок, а тут старый дуралей тащит ее за него, да еще и прямо туда, где уже дожидаются две лошадки — садись и езжай, куда душе угодно.

Теперь Кадфаэль довольно четко представлял себе возможные действия соперника. Если Берингар убил Николаса Фэнтри при попытке завладеть сокровищами, то сейчас он будет не только стремиться завершить то, что не удалось сделать тогда, — перед ним открывается и другая возможность. Проследив за тем, чтобы Кадфаэль припрятал для него сокровища и обоих коней в надежном месте, он уже обеспечивал себе достижение одной цели, но если он дождется, когда монах приведет туда и беглецов, — а о том, что Кадфаэль имел такое намерение, догадаться было нетрудно, — то сумеет вдобавок убрать единственного свидетеля совершенного им убийства, да еще и заполучить наконец свою нареченную. Такая заложница будет щедрым подарком Стефану. Берингар будет обласкан королем, положение его упрочится, а преступление будет погребено навеки.

Но все это может произойти лишь в том случае, размышлял Кадфаэль, если оправдаются его самые худшие подозрения. Однако вероятно и другое. Возможно, Берингар вовсе не причастен к смерти Фэнтри, а просто стремится прибрать к рукам казну Фиц Аллана. Теперь ему известно, где она находится, и не важно, желает ли он оставить золотишко себе или рассчитывает с его помощью втереться в доверие к королю. Вздумай Кадфаэль ему помешать, он недолго проживет после того, как сбросит с плеч свою роковую ношу на уединенной ферме, где на конюшне дожидаются кони. Ладно, подытожил свои размышления Кадфаэль, поживем — увидим!

В лесу за изгибом ручья монах остановился, с громким ворчанием сбросил поклажу с плеч и уселся на нее, как бы для того, чтобы перевести дух, а на самом деле, чтобы прислушаться. Он услышал шаги, которые тут же замерли. Звуки были едва слышны, но он уловил их и обрадовался. Молодой человек — неутомимый, невозмутимый, прирожденный авантюрист — следовал за ним по пятам. Он представил себе его смуглое лицо — сначала с мрачной усмешкой, а потом с открытой улыбкой.

Теперь Кадфаэль был почти уверен в том, чем закончится этот вечер. Если малость повезет, подумал он, и тут же поправился: если Господь поможет, он и к заутрене поспеет.

Когда монах добрался до фермы, света в окнах не было, но на звук его шагов мгновенно появился брат Луи. Выглядел он воинственно, — сна ни в одном глазу, — с сосновой лучиной в одной руке и кинжалом в другой.

— Благослови тебя Господь, брат, — промолвил Кадфаэль, и с облегчением сбросил со спины ношу.

Вот уж задаст он этому мальчишке Торольду, как с ним свидится, — найдется у него пара ласковых словечек. Пусть в следующий раз ищут другого дурака таскать такие тяжести!

— Пусти-ка меня в дом да закрой дверь.

— С радостью, — отозвался брат Луи и сделал, что было велено.

Не прошло и четверти часа, как Кадфаэль пустился в обратный путь. На ходу он внимательно прислушивался, но никаких признаков того, что за ним кто-то следует, не обнаружил. Вероятно, Хью Берингар проследил из укрытия за тем, как он вошел в дом, а скорее всего, и дождался того, что он вышел без ноши, после чего веселый и довольный растворился во тьме, где ему, без сомнения, самое место, и вернулся в аббатство. Кадфаэль отбросил все предосторожности и, не таясь, направился туда же. Теперь он был уверен в том, что все сделал правильно. К тому времени, когда зазвонил колокол, созывающий братьев к заутрене, он был готов отправиться в церковь, дабы вознести хвалу Всевышнему.


Глава шестая | Один лишний труп | Глава восьмая