home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава десятая

Сквозь сморивший Хумилиса неглубокий, тягостный сон донеслись – или это только ему почудилось – приглушенные, почти беззвучные всхлипывания, более всего напоминавшие сдавленные рыдания человека, изо всех сил пытающегося справиться с охватившим его безграничным отчаянием. Эти тревожные звуки не давали Хумилису покою, но к тому времени, когда он вышел из забытья, все стихло. Хотя монах не слышал, ни как в келью вносили второй топчан, ни как появился Фиделис, он сразу, не успев даже поднять головы, ощутил, что он не один. Слабое мерцание лампады высвечивало лишь неясные очертания, но Хумилис без труда догадался, кто рядом с ним.

Этот юный человек накрепко вошел в его жизнь. Когда Фиделис был рядом, сердце Хумилиса билось ровнее и ему легче дышалось, когда же юноши не было – казалось, даже кровь медленнее текла в его жилах. Так значит, это Фиделис, терзаемый какой-то ни с кем не разделенной тайной печалью, от которой нет избавления, беззвучно рыдал под покровом ночи.

Хумилис откинул простыню и сел, спустив ноги на каменный пол между двумя койками. Ему не было надобности вставать, он только осторожно поднял лампу, заслоняя ее рукой, – так, чтобы свет не потревожил спящего юношу, и склонился над ним.

Долго и пристально всматривался Хумилис в лицо молодого человека, разглядывая высокий лоб цвета слоновой кости, обрамленный кольцом вьющихся каштановых волос, темные брови и веки с едва заметными прожилками, скрывавшие сейчас ясные серые глаза. Он хорошо знал эти чистые строгие черты, высокие скулы и четкий изгиб губ. Если Фиделис и проливал слезы, то сейчас глаза его были сухи, и лишь над верхней губой выступили капельки пота.

Укладываясь спать, юноша снял рясу и остался в одном белье. Он лежал на боку, щека вдавилась в подушку, свободная полотняная рубаха была распахнута у горла, и серебряная цепочка, которую он носил, выскользнула из-за ворота. То, что на ней висело, оказалось на виду.

Это был вовсе не серебряный крестик, украшенный полудрагоценными камнями, а колечко – тоненькое золотое колечко, выполненное в виде свернувшейся спиралью змейки, в глаза которой были вставлены красные камушки. Колечко было старым, очень старым, ибо тонкая гравировка, изображавшая чешуйки, почти полностью стерлась, да и само оно было не толще облатки.

Как завороженный смотрел Хумилис на эту крохотную вещицу, не в силах отвести взгляда. Он не мог унять дрожь в руке, державшей лампаду, и поспешил осторожно поставить ее на столик, опасаясь, что капля горячего масла упадет Фиделису на грудь или на руку и разбудит его. Неожиданно, к собственному восхищению и ужасу, Хумилису открылась истина. Он узнал все, что можно было узнать, за исключением одного – как выпутаться из этих тенет. Не о себе тревожился Хумилис – собственный путь представлялся ему ясным и, увы, недолгим. Он думал о Фиделисе…

Потрясенный тем, что ему открылось, и устрашенный нависшей угрозой, Хумилис упал на свою постель и стал дожидаться утра.

Брат Кадфаэль поднялся на рассвете, задолго до заутрени, и вышел в сад, но даже там нельзя было найти спасения от духоты. Стояло полное безветрие, неподвижный воздух казался густым и тяжелым, и тонкий слой затянувших небо облаков не ослаблял жара восходящего солнца.

По выжженному палящими лучами склону монах направился вниз, к речушке Меол. Здесь, вдоль Меола, выращивали горох, но стебли были давно уже собраны, сжаты и убраны в конюшни на подстилку животным, осталась лишь белесая стерня, которую предстояло запахать в землю, чтобы удобрить ее для нового урожая. Кадфаэль снял сандалии и ступил в воду, но не нашел желанной прохлады. Вода в обмелевшем Меоле была теплой, как парное молоко. Такая погода долго не продержится, подумал монах. По всем приметам быть буре, да и грозы не миновать. То-то достанется Шрусбери – грозовые тучи, как и торговые караваны, испокон веков тянутся по речным долинам.

Поднявшись с постели, монах уже не мог предаваться праздности. Время до заутрени он заполнил работой в саду: разбирал травы да поливал грядки, пока круглое, золотистое в туманной дымке солнце не начало подниматься над горизонтом. Руки монаха привычно делали свое дело, а мысли его неотступно вертелись вокруг запутанных судеб людей, которые стали ему дороги. Не было сомнений в том, что Годфрид Мареско – а вспоминая, что некогда он был помолвлен, уместнее называть его мирским именем – неуклонно, и все быстрее, приближается к концу, который нисколько не страшит, а возможно, и манит его. И все же заслуженный воин не может не оглядываться назад – он хочет убедиться в том, что его пропавшая бывшая невеста жива, а не дожидается встречи с ним там, куда ему суждено вскоре попасть.

Что мог Кадфаэль сказать ему в утешение? И чем успокоить Николаса Гарнэджа, который не выразил вовремя своих чувств и, увы, упустил свое счастье.

Девушка исчезла три года назад в миле от Уэрвелля, и больше ее никто не видел. А вместе с ней исчезли драгоценности, которые вполне могли ввести в соблазн нестойкую душу. И единственным человеком, на которого со всей очевидностью падало подозрение, был Адам Гериет. Решительно все было против него – кроме разве что сложившегося у Хью впечатления, что Адам расспрашивал о девушке потому, что искренне тревожился о ней и действительно не знал, что с ней случилось. Но не исключено, что это было хитрой уловкой, и на самом деле Гериета интересовала вовсе не судьба Джулианы – он просто пытался выудить у Берингара какие-то сведения, хотя бы намек, чтобы уяснить, что уже известно шерифу. А разузнав это, можно было решить, как ему лучше действовать – то ли помалкивать, то ли плести небылицы; ведь чтобы спасти шкуру, все средства хороши.

Были и другие вопросы, на которые монах не находил ответа, – размышляя над ними, он словно блуждал в запутанном лабиринте. Прежде всего – почему девушка выбрала именно Уэрвелль? Безусловно, она могла остановить свой выбор на этом аббатстве потому, что оно довольно далеко от ее дома. Новую жизнь лучше всего начинать на новом месте, подальше от родного очага. А может быть, она предпочла Уэрвелль оттого, что тамошняя бенедиктинская обитель была одной из самых процветающих на юге страны и сулила богатые возможности для одаренной, не лишенной честолюбия девушки? Допустим, что так, но вот с чего это она велела трем своим спутникам дожидаться в Андовере и не позволила им проводить ее до конца пути? Правда, одного она оставила при себе – самого доверенного и преданного ей с детства слугу. Но действительно ли он таков? Все отзывались о нем именно так, но люди, бывает, и ошибаются. Коли он и впрямь был ей так близок, почему же она и его отослала прочь, не доехав до монастыря? А если поставить вопрос иначе – может быть, так будет точнее, – отослала ли она его на самом деле? И где же все-таки он провел целый день до возвращения в Андовер? Шатался по Винчестеру и глазел на тамошние диковины, как сам утверждает? Или был занят другими делами? Что стало с ценностями, которые она везла? Для кого-то это, может, и небольшое богатство, но для иного бедняка – целое состояние. Но главное, конечно, что сталось с ней? Этот вопрос Кадфаэль повторял вновь и вновь. И тут сквозь хитросплетение загадок и тайн перед монахом блеснул возможный ответ – он увидел его и устрашился, ибо то, что предстало перед его мысленным взором, приводило в еще большее смятение. Если он прав, если то, что ему сейчас померещилось, не пустая фантазия, тогда все, кто замешан в эту историю, оказались в западне. Тщетно пытался монах нащупать выход – повсюду подстерегали ловушки, и любая попытка развязать этот узел могла лишь усугубить и без того казавшееся безвыходным положение. Оставалось надеяться только на чудо.

Наконец колокол призвал к заутрене, и брат Кадфаэль поспешил в храм, где от всего сердца стал молить Всевышнего наставить его и указать путь к разрешению этой загадки. «Но кто я таков, – думал монах, творя молитву, – чтобы уповать на милость Господню, в которой иные, быть может, нуждаются несравненно больше?»

Брата Фиделиса на заутрене не было. Стоя рядом с местом своего друга, истово молился Рун, который ни разу даже не взглянул на брата Уриена, искренне полагая, что монаху не пристало отвлекаться во время церковной службы и думать о чем-либо ином, кроме молитвы. У него еще будет время поразмыслить об Уриене, который наверняка не отказался от дурных помыслов. Рун, душою еще дитя, судил обо всем с детской уверенностью и ясностью и не боялся взять на себя ответственность за душу другого человека. Но он не мог пойти к своему исповеднику и рассказать ему все, что подозревал и что знал об Уриене. Поступить так – это значит лишить Уриена возможности самому осознать свой грех, исповедаться, покаяться и получить отпущение. С другой стороны, юный монах привык считать, что ябедники заслуживают всяческого презрения. Наверное, ему придется все же что-то придумать – недостаточно просто на какое-то время убрать Фиделиса с глаз Уриена. Но это потом, а сейчас Рун с воодушевлением распевал псалмы и творил молитвы, не сомневаясь в том, что Господь непременно вразумит его.

Брат Кадфаэль наскоро съел свой завтрак и пораньше отпросился из трапезной, чтобы навестить Хумилиса. Когда он, запасшись чистыми льняными тряпицами и целительной мазью из трав, явился в келью больного, тот уже сидел на постели. Хумилис был умыт, выбрит и даже накормлен, если только ему действительно удалось что-нибудь проглотить. В руке он держал чашу с водой, в которую для бодрости был добавлено несколько капель вина. Рядом с его постелью на низеньком табурете сидел Фиделис, ловивший каждый его взгляд или жест и готовый немедленно броситься выполнять любое желание своего друга.

Когда брат Кадфаэль вошел, мертвенно бледные губы Хумилиса тронула улыбка. Искалеченный крестоносец таял как свеча и походил на обтянутый кожей скелет. «Увы, он недолго пробудет с нами, – подумал Кадфаэль, улыбаясь Хумилису в ответ, – он все ближе и ближе к иному миру – скоро, очень скоро его несокрушимый дух покинет эту бренную оболочку, которая стала ему в тягость».

Фиделис поднял глаза, улыбнулся, как бы повторяя улыбку Хумилиса, поправил сбившуюся легкую простыню на постели и поднялся с табурета, уступая место Кадфаэлю. Сам он остался стоять поблизости на тот случай, если понадобится подсобить лекарю. А без помощи юноши Хумилис уже не мог обойтись. Несомненно, сейчас только любовь Фиделиса да железная воля самого умирающего крестоносца удерживали жизнь в этом истощенном, почти бесплотном теле.

– Ты хорошо провел ночь, брат? – спросил Кадфаэль, меняя повязку.

– Неплохо, – отозвался Хумилис, – и все благодаря тому, что рядом был Фиделис. Я понимаю, что не заслуживаю такой привилегии, но дух мой слаб, и потому я осмеливаюсь просить, чтобы Фиделис оставался со мною и впредь. Ты замолвишь словечко перед отцом аббатом?

– Уж я бы не преминул, да только нужды в этом нет, – ласково ответил Кадфаэль, – отец аббат все знает и сам одобрил это решение.

– Ну уж коли мне оказана такая милость, – промолвил Хумилис, – то убеди, ради Бога, Фиделиса – он стал для меня и нянькой, и исповедником, день и ночь только обо мне и хлопочет, а о себе вовсе забыл. Скажи ты ему, чтобы хоть к мессе сходил – я-то ведь уже не могу. Да не худо было бы ему и в саду поработать, прежде чем снова закрыться со мной в четырех стенах.

Фиделис слушал ласковые сетования Хумилиса с улыбкой, но улыбка его была полна невыразимой печали. «Этот юноша, – подумал Кадфаэль, – слишком хорошо знает, что времени осталось совсем немного, а потому дорожит каждым проведенным вместе мгновением». Нередко любовь в своей слепоте расточает отпущенное Всевышним время, но Фиделис бережно собирал его драгоценные крупицы.

– Брат Хумилис дело говорит, – согласился Кадфаэль, – ступай к мессе, Фиделис, а я здесь посижу, пока ты не вернешься. Да не торопись, повидайся с братом Руном – он вроде бы тебя искал.

Фиделис понял, что лекарь хочет остаться наедине с больным, и послушно вышел. Хумилис с тяжелым вздохом, потрясшим все его исхудалое тело, повалился на подушки.

– А что, Рун и впрямь его искал?

– Искал, и непременно найдет.

– Вот это славно! У Фиделиса большая нужда именно в таком друге, жизнелюбивом и чистом душой. О, Кадфаэль, Господь дарует невинным истинную мудрость. Хотел бы я, чтобы и Фиделис был таким, но он другой – так уж Бог судил. Они с Руном прекрасно дополняют друг друга. Но дело не в этом, Кадфаэль, мне пришлось отослать его, чтобы поговорить с тобой. На сердце у меня камень – я тревожусь за Фиделиса.

Для брата Кадфаэля это было не новостью, он лишь молча кивнул в ответ.

– Видишь ли, Кадфаэль, – откровенно признался Хумилис, – за то время, пока ты ухаживал за мной, я ведь тоже к тебе присмотрелся, и надеюсь, мы понимаем друг друга. Для тебя ведь не секрет, что я умираю. Но, поверь, меня тяготит вовсе не сознание близкой кончины. Я сотни раз смотрел костлявой старухе-смерти в глаза и по справедливости давно уж должен был стать ее добычей. Я беспокоюсь не о себе, а о Фиделисе. Я страшусь покинуть его, оставить одного. Каково придется ему без меня?

– Но он будет не один, – возразил Кадфаэль, – он брат нашего ордена, вся обитель будет поддерживать его и помогать.

Кадфаэля не удивило, что губы Хумилиса искривила горькая улыбка.

– И, – продолжал травник, – если это что-то для тебя значит, знай, что я никогда не оставлю его своей заботой. Да и Рун тоже, не сомневайся. А ты сам говорил, что дружбой юного Руна не стоит пренебрегать.

– Это верно. Такими я представляю себе праведников, исполненных горячей простодушной веры. Но вот ты-то, Кадфаэль, совсем не простак. Ты все примечаешь, все насквозь видишь – порой это даже пугает. И мне кажется, ты догадываешься о том, что меня мучит. Поэтому прошу тебя, скажи, ты позаботишься о Фиделисе, когда меня не станет? Будешь ли ты ему другом и защитником, если в том возникнет нужда?

– Обещаю тебе, – заверил Кадфаэль, – я сделаю для него все, что в моих силах.

Травник наклонился и тряпицей утер струйку слюны, вытекшую из уголка рта утомленного долгой речью Хумилиса. Тот вздохнул и с молчаливой покорностью принял эту услугу.

– Ты, как видно, знаешь то, – мягко продолжал брат Кадфаэль, – о чем я могу только догадываться. Но если моя догадка верна, то, боюсь, все запуталось в такой узел, развязать который не по силам ни мне, ни тебе. Я могу лишь дать тебе слово, что попытаюсь, а там уж как Господь положит. Но все, что только смогу, я для Фиделиса сделаю.

– Если бы моя смерть могла сослужить добрую службу и спасти Фиделиса, – промолвил брат Хумилис, – я умер бы счастливым. Но меня страшит то, что моя кончина, которая наступит так скоро, может лишь усугубить его тревоги и страдания. Если бы я только мог унести с собой в иной мир все, что его гнетет, я сделал бы это с радостью. Упаси Господи, чтобы его постигли несчастье и позор после всего, что он совершил ради меня.

– Если будет на то Господня воля, – сказал Кадфаэль, – никто не причинит ему зла. Я вроде бы и знаю, что нужно делать, но покуда не могу сообразить, как этого достичь. Видит Бог, я пребываю во мраке. Однако положимся на Творца, ибо Ему ведомы все пути, и может быть, когда придет время, Он откроет мне глаза. Знаешь, ведь в самой непроходимой чаще есть безопасные тропы, которыми можно миновать трясину – надо только суметь их найти.

Болезненная улыбка скользнула по лицу Хумилиса, которое тут же вновь стало серьезным.

– Насчет трясины ты точно сказал, – произнес он слабым голосом, – я и есть то самое болото, которое затянуло Фиделиса, и теперь ему нужно как-то выбраться. Воистину, мне стоило бы носить не французское, а английское имя. Ведь в моих жилах более половины саксонской крови, а на добром саксонском наречии Годфрид Мареско как раз и значит Годфрид Болотный. Это ведь мой дед да батюшка стали писать свое имя на французский манер, чтобы не слишком выделяться среди чистокровных нормандцев. Впрочем, теперь это уже не имеет значения, ибо врата небесные одни для всех, без различия племен и сословий.

Некоторое время Хумилис лежал молча, словно собираясь с мыслями и приберегая силы, чтобы продолжить разговор. Наконец он твердо сказал:

– Но есть у меня и еще одно желание. Прежде чем я навеки закрою глаза, мне хотелось бы снова взглянуть на манор Сэлтон, где я впервые увидел свет. И я очень хотел бы взять с собой Фиделиса, чтобы побывать там вместе с ним. Мне следовало бы попросить об этом раньше, но, возможно, и сейчас еще есть время. Сэлтон всего в нескольких милях отсюда, вверх по реке. Может быть, ты поговоришь от моего имени с отцом аббатом и попросишь его об этой милости?

Брат Кадфаэль посмотрел на него с сомнением и тревогой.

– Но ведь ты не сможешь ехать верхом, это несомненно. Да и какой бы способ мы ни измыслили, чтобы доставить тебя туда, боюсь, это путешествие будет стоить тебе последних сил.

– Полно, Кадфаэль, если потраченные усилия и сократят отпущенное мне время на несколько часов, разве это не стоит счастья повидать те края, что я знавал в детстве? Попроси за меня, Кадфаэль.

– Можно, конечно, водой отправиться, – отозвался травник не без колебаний, – но река-то какая – сплошные петли да повороты. Такой путь тоже не будет слишком легким. К тому же Северн обмелел – тебе потребуется лодочник, который знает все отмели и течения.

– Да неужели ты не найдешь такого? Я сам, помню, мальчонкой не вылезал из реки – и нырял с обрыва, и рыбу удил, – плавать научился, наверное, раньше, чем ходить. В Шрусбери, надо думать, многие с детства привычны к воде, и наверняка есть такие, кто знает реку вдоль и поперек.

Что верно, то верно, такие знатоки имелись, и Кадфаэль был знаком с лучшим из них. Во всем, что касалось Северна, этому человеку не было равных – он помнил каждый островок, каждую излучину, каждую мель, и в любое время мог безошибочно предсказать, где будет выброшен на берег любой попавший в воду предмет. Имя этого малого было Мадог, но многие знали его под прозвищем Ловец Утопленников. Когда в горах Уэльса, далеко в верховьях реки, таяли снега и Северн выходил из берегов, немало семей, потерявших своих близких, обращались к нему за помощью. Случалось ему отыскивать и тела утонувших детишек, оставленных на минутку без присмотра, пока их матери развешивали на кустах выстиранное белье, да и взрослых рыбаков, опрометчиво отправившихся на лов в утлых, обтянутых кожей лодчонках из ивовых прутьев, выпив перед этим слишком много крепкого эля.

Мадог не обижался на свое прозвище, хотя главными его занятиями были перевоз и рыбная ловля. Ведь утопленники нуждаются в христианском погребении, и кому-то все равно надо их вылавливать. Так почему бы и не ему, если у него это получается лучше, чем у кого бы то ни было? Если ты помогаешь ближнему упокоиться с миром, этим можно только гордиться. Брат Кадфаэль уже много лет знал этого человека – такого же, как и он сам, немолодого, немногословного валлийца, не раз обращался к нему за помощью и никогда не встречал отказа.

– Даже по нынешнему мелководью, – задумчиво пробормотал монах, – Мадог сумел бы провести лодку от реки вверх по ручью и подогнать ее поближе к аббатству, боюсь только, обратно ей не пройти. Осядет скорлупка – вас ведь там трое будет: сам лодочник, ты, да еще Фиделис в придачу. Но можно вот что придумать – до самого мельничного пруда ручей довольно глубокий, плотина не дает ему обмелеть. Если бы Мадог подогнал свой ялик к пруду, мы могли бы сплести из прутьев носилки и отнести тебя к мельнице…

– Дотуда я и пешком могу дойти, – решительно заявил Хумилис.

– Будь осмотрительнее, – возразил Кадфаэль, – побереги силы, они тебе в Сэлтоне пригодятся.

Травник заметил, что бледное лице Хумилиса слегка порозовело: сама мысль о возможности повидать любимые с детства края, далее если и придется распрощаться с жизнью там, где она началась, придала больному бодрости.

– Кто знает, может, эта поездка пойдет тебе на пользу, – вздохнул Кадфаэль.

– Так ты замолвишь словечко отцу аббату?

– Непременно, – пообещал травник, – как только вернется Фиделис, я тут же отправлюсь к отцу Радульфусу.

– Скажи ему, что время не терпит, – промолвил Хумилис и странно улыбнулся.

Аббат Радульфус, как всегда внимательный и серьезный, выслушал Кадфаэля и задумался, не торопясь дать ответ. За окном обшитых темными деревянными панелями аббатских покоев, пробиваясь сквозь пелену облаков, нещадно палило жаркое, похожее на раскаленную докрасна сковороду, солнце. Стоял такой зной, что розы успевали и распуститься, и осыпаться за одни сутки.

– А хватит ли у него сил, чтобы вынести этот путь? – спросил наконец аббат. – И не слишком ли тяжкое бремя мы возлагаем на брата Фиделиса, ведь ему придется взять на себя ответственность за больного на все это время.

– Именно то, что силы брата Хумилиса убывают день ото дня, и заставляет поторопиться, – сказал Кадфаэль, – Если уж вообще организовывать эту поездку, то только сейчас – медлить нельзя. Брат Хумилис верно говорит, что это не может существенно повлиять на то, сколько ему осталось жить, – несколькими днями больше, несколькими меньше, вот и вся разница. Что же касается брата Фиделиса, этот юноша добровольно возложил на себя все тяготы забот о друге, никогда не уклонялся от них, и сейчас, безусловно, останется верен себе. А если Мадог возьмется их отвезти, они попадут в надежные руки. Никто не знает реки лучше него, и он заслуживает всяческого доверия.

– В этом я полагаюсь на твое слово, – кивнул Радульфус. – Но согласись, рискованно затевать такое дело. Правда, брата Хумилиса я понять могу – он просит об этом по зову сердца. Но ты хоть подумал о том, как усадить его в лодку? И потом, ты уверен, что в Сэлтоне его ждет радушный прием, что о нем позаботятся?

– Отец аббат, когда лорд Мареско постригся в монахи, Сэлтон отошел его кузену, которого он почти не знает. Но нынешний лорд сдает землю и дом в аренду, а арендатор родом из тех краев и помнит брата Хумилиса еще ребенком, да и слуги в доме остались старые. Мы сплетем носилки из ивовых прутьев и отнесем больного к мельничному пруду, а там его будет дожидаться лодка. Слава Богу, от лазарета до мельницы рукой подать.

– Коли так – решено, – согласился аббат. – И думаю, нам лучше поторопиться. Ты, надо полагать, знаешь, где отыскать этого Мадога, вот и займись этим. На сегодня я освобождаю тебя от всех других обязанностей. А если ты с ним столкуешься, то не худо было бы им уже завтра пуститься в путь.

Кадфаэль поблагодарил аббата и удалился, довольный результатами беседы. В прежние времена он, случалось, покидал обитель и без спросу, правда, тому всегда находились веские оправдания. Ныне разрешение было получено, и монах с удовольствием предвкушал возможность прогуляться в город. Обед за семейным столом с Элин и Хью вместо однообразной строгости монастырской трапезной – это уже само по себе праздник. А разве не славно побродить вдоль реки, поискать Мадога, поболтать о том о сем с рыбаками, да и с самим Ловцом Утопленников? Однако прежде чем уйти из обители, Кадфаэль заглянул к брату Хумилису, чтобы сказать ему, что дело улажено. У постели больного, как обычно, сидел Фиделис, заботливый, внимательный и старавшийся не бросаться в глаза.

– Аббат Радульфус дал тебе разрешение, – заявил Кадфаэль с порога. – А мне он велел сегодня же отправляться в город и поискать Мадога. Так что ежели я договорюсь с лодочником, ты уже завтра сможешь двинуться в путь.

Позади дома Хью Берингара, что возле церкви Святой Марии, имелся небольшой тенистый фруктовый сад, посередине которого был разбит цветник и стояли скамьи, обвитые плющом. На одной из них, вдыхая аромат цветов, сидела Элин Берингар, а поблизости в траве играл ее сынишка Жиль. Малышу еще только к Рождеству должно было исполнится два года, но для своего возраста он был высоким и плотным, твердо стоял на крепеньких ножках и, видно, был похож, на кого-то из отдаленных предков, а не на смуглого худощавого отца и не на стройную белокурую мать. Кожа у мальчика была гораздо светлее, чем у Хью, но темнее, чем у Элин. Головку малыша украшали золотистые кудряшки. В этом кареглазом несмышленыше уже чувствовалась незаурядная сила воли, чем, впрочем, он походил на обоих родителей. Все лето стояла жара, и малыш играл нагишом, отчего с головы до пят почернел, как лесной орех.

Жиль был счастливым обладателем хитроумной игрушки – двух вырезанных из дерева ярко раскрашенных рыцарей с укрепленными на шарнирах конечностями. Стоило подергать за нити, как рыцари начинали приплясывать и рубить друг друга мечами с чрезвычайно кровожадным видом. Констанс, служанке Элин, всецело посвятившей себя заботам о маленьком тиране, пришлось оставить его, чтобы распорядиться о приготовлении обеда, и мальчонка тут же шумно потребовал, чтобы крестный поиграл с ним вместо нее.

Кряхтя и шутливо сетуя на свои старые ноги, Кадфаэль присел на корточки и, взявшись за нити, повел в бой одного из рыцарей. В такого рода искусстве монах поднаторел с тех пор, как у него появился крестник. Он знал – нужно вести себя осторожно. Не приведи Господи, малыш догадается, что крестный ему поддается, – крику не оберешься. Гордый наследник Берингаров считал себя истинным рыцарем и страшно обижался, если кто-то сомневался в том, что он способен одолеть любого в честном бою. Однако, с другой стороны, поражение тоже отнюдь не приводило его в восторг. Так что монаху приходилось проявлять настоящую виртуозность, чтобы крестник не догадался, что ему подыгрывают, и мог гордиться честно одержанной победой.

– Если хочешь поговорить с Хью, придется немного подождать, – промолвила Элин, с улыбкой глядя на сынишку, увлеченно дергавшего за нити, – он вернется домой к обеду. У нас сегодня оленина – Хью решил, что за лето оленей развелось столько, что можно и охоту устроить.

– Ручаюсь, – с усмешкой отозвался Кадфаэль, – что и иные вполне добропорядочные горожане пришли к такому же выводу.

Разговаривая, он не забывал энергично манипулировать нитями, так что меч деревянного рыцаря молотил воздух, как ветряная мельница.

– Что ж тут такого, – улыбнувшись в ответ, сказала Элин, – если простой человек и побалуется олениной, какая в том беда? Хью знает, когда и на что можно закрыть глаза. Пусть и бедняки запасутся хорошим мясом – королю в его нынешнем положении все равно не до оленей. Хотя долго это, наверное, не продлится. – Говоря это, Элин склонилась над своим шитьем, время от времени бросая ласковый взгляд на сидящего на траве голенького малыша, в упоении дергавшего деревянного рыцаря за нити крепкими загорелыми ручками. – Роберта Глостерского все его друзья уговаривают согласиться на обмен, да он и сам понимает, что императрица Матильда без него как без рук. Ему придется уступить.

Кадфаэль наконец устал и отпустил нити. Деревянные рыцари упали в объятия друг друга, а Жиль возмущенно заверещал и задергал нити с удвоенной силой. Пока малыш возился с игрушкой, монах обратился к матери.

– Послушай, Элин, – сказал он серьезно, всматриваясь в нежное лицо молодой женщины, – может статься, что у меня возникнет срочная нужда в твоей помощи. Могу я рассчитывать на то, что если я вдруг заявлюсь к тебе или пришлю весточку и попрошу прийти и принести то, что мне потребуется, ты выполнишь мою просьбу?

– Можешь не сомневаться, – с улыбкой ответила Элин, – когда бы и куда бы ты меня ни позвал, я приду без промедления и принесу все, что ты попросишь. А что ты опять задумал? Или это тайна?

– Пока тайна, – грустно отозвался Кадфаэль. – Не сердись, девочка, я ничего не могу тебе рассказать, потому что и сам покуда блуждаю в потемках, не видя выхода, и даже не уверен, что мне вообще удастся его найти. Но все же может так случиться, что очень скоро мне придется прибегнуть к твоей помощи.

Проказник Жиль, которого вовсе не занимал непонятный разговор старших, тем временем подхватил своих рыцарей и направился к дому, откуда уже доносился дразнящий аромат оленины.

Вскоре из замка прискакал проголодавшийся Хью. Элин подала на стол оленину, и шериф во время обеда с вдумчивым интересом выслушал рассказ монаха обо всем, что происходило в аббатстве.

– Помню, помню, ты сам говорил мне об этом, когда еще не догадывался, кто таков Хумилис на самом деле. Ну что ж, если Мареско родился в Сэлтоне, не мудрено, что ему охота перед смертью взглянуть на родной дом. Жаль, конечно, что он так плох. Боюсь, при жизни он так и не успеет узнать, что на самом деле случилось с пропавшей девушкой. А что касается поездки – почему бы ему и не скрасить свои последние дни? Что он теряет – несколько часов жизни, которая и так ему в тягость? Одно плохо, что мы не можем порадовать его новостями о Джулиане Крус. А хотелось бы утешить напоследок хорошего человека.

– Может, еще и удастся, – промолвил брат Кадфаэль, – коли будет на то воля Господня. А от Николаса из Винчестера ничего новенького не слышно?

– Пока ничего. Да это и не диво – там ведь война прошла, город разорен, окрестности тоже. Трудно отыскать что-либо среди развалин да пепелищ.

– Ну а как твой пленник? – поинтересовался монах. – Не надумал добавить что-нибудь к своему рассказу о поездке в Винчестер?

Хью рассмеялся.

– Этот Гериет – малый не промах и прекрасно понимает, что пока вина не доказана, ему ничего не грозит. Темница, она, конечно, и есть темница, но он, видно, считает, что неплохо устроился: пить и есть дают, спит он не на голом полу, – сидит себе и в ус не дует. А одиночество его не больно-то гнетет. Сколько его ни спрашивали – он всякий раз повторяет одно и то же и ни разу не сбился. Уличить его во лжи я пока не сумел. Даже если б сюда понаехали королевские судьи из Лондона, то и они навряд ли добились бы большего. Правда, я позаботился о том, чтобы этот малый знал, что Реджинальд Крус уже дважды наведывался в замок и жаждет его крови. Если у дверей темницы и нужна стража, то лишь затем, чтобы оградить Гериета от этого Круса. Сам-то он бежать и не думает, сидит себе спокойно и ждет – уверен, что рано или поздно мы его выпустим, – улик-то против него как не было, так и нет.

– А ты веришь, что он мог посягнуть на жизнь этой девушки?

– А ты?

– В это я не верю. Но я не сомневаюсь в том, что он единственный, кто знает, что с ней на самом деле случилось. Пожалуй, разумнее с его стороны было бы рассказать об этом – но только тебе, чтобы больше никто не слышал. Неспроста ведь он все это скрывает. Как считаешь, мог бы ты его разговорить, если бы пообещал, что все останется между вами?

– Нет, – не раздумывая, ответил Хью. – Сам посуди, с чего бы он стал открывать мне душу, если три года держал язык за зубами и продолжает молчать даже в темнице. Он будет нем, как могила.

И впрямь, подумал монах, бывают такие тайны, которые лучше всего сохранить навеки. Если человек пропал, это еще не значит, что его непременно надо разыскивать, может быть, как раз этого и нельзя делать – ради него самого и ради его близких.

Распрощавшись с Элин и Хью, Кадфаэль прошелся по городу и спустился к реке. Здесь, под мостом, который вел на запад, в сторону Уэльса, он и углядел Мадога. Ловец Утопленников отгородил там закуток, в котором хранил обычно свою лодку и снасти. Сейчас он оплетал борта ивовыми прутьями, очищенными от коры и вымоченными на мелководье.

Валлиец был приземистым, плотным и кривоногим малым с лохматой шевелюрой. Возраст его на глаз определить было невозможно: похоже, он вознамерился жить вечно, ибо даже те, кто знал его с незапамятных времен, не могли припомнить, когда он выглядел моложе, но и старше с годами вроде бы не становился. Прищурившись, он взглянул на Кадфаэля из-под густых кустистых бровей, которые, в отличие от косматых черных волос, были уже тронуты сединой, и неторопливым кивком поприветствовал монаха, тогда как его заскорузлые пальцы продолжали сноровисто мастерить ивовую оплетку.

– Рад тебя видеть, старина. В нынешнее лето ты здесь нечастый гость. Присядь-ка рядышком, посиди чуток – в ногах правды нет. Да признавайся, с чем пожаловал к старому Мадогу. Я так смекаю, ты не случайно сюда забрел – небось, у тебя ко мне дело.

Кадфаэль уселся рядом с Мадогом на пожухлой траве и окинул взглядом обмелевший Северн. Повернувшись к приятелю, он сказал:

– Знаю, что ты хочешь сказать, дескать, никогда не зайдет просто так, посудачить со старым знакомым, ежели заявится – стало быть, что-то приспичило. Ну да не серчай: в обители и впрямь дел было невпроворот, не то, так другое. Скажи лучше – как ты справляешься с работой в этакую-то сушь? Дождем нас Господь не баловал целую вечность, вверх по реке, я думаю, нынче отмель за отмелью – только и гляди, чтобы днищем не напороться.

– Это верно, – не без гордости признал Мадог, – да только нету такой, чтобы я о ней не прознал. От рыбалки и впрямь сейчас проку мало, и я бы поостерегся биться об заклад, что проведу груженую барку до Пула, но на своей-то лодчонке я всегда доберусь, куда мне надо. А что, есть для меня работенка? Я ведь чую, неспроста ты такие речи завел. Ежели груз невелик, я обойдусь обычной дневной платой.

– Не больно велик. Надо будет отвезти двоих наших братьев вверх по реке до Сэлтона. Они много не потянут – один молодой и худенький, а другой и вовсе кожа да кости.

Мадог заинтересовался. Оторвавшись от своей работы, он взглянул на Кадфаэля с доброжелательным любопытством, кивнул и просто спросил:

– Когда?

– Завтра, если ничего не помешает.

– Верхом-то оно быстрее бы вышло.

– Так-то оно так, но одному из них не под силу забираться в седло. Он тяжело болен, почитай что при смерти, и хочет в последний раз глянуть на родные места.

– Сэлтон, говоришь? – Из-под густых, тронутых сединой бровей блеснули проницательные глаза. – Стало быть, это лорд Мареско. Ходили слухи, что последний из этого рода живет в вашей обители.

– Да, Мареско, так их теперь называют. Из Болотного края. Лорд Годфрид как-то сказал, что лучше бы ему и зваться Болотным – род-то саксонский. Это он и есть. Жить ему осталось недолго, вот и задумал он перед смертью побывать там, где впервые увидел свет.

– Ну-ка, ну-ка, расскажи поподробнее, – потребовал Мадог и внимательно выслушал все, что поведал ему Кадфаэль о его будущих пассажирах.

– Понятно, – сказал лодочник, когда монах закончил, – а теперь меня послушай. Такая погода долго не простоит, но с недельку, может, еще и продержится. И раз уж этот твой паладин решительно настроен во что бы то ни стало совершить свое паломничество, пусть собирается. Завтра, сразу после заутрени, я пригоню лодку на мельничный пруд. И захвачу с собой что-нибудь, чем его укрыть, ежели все-таки пойдет дождь. Есть у меня вощеная холстина, я ею товары укрываю – думаю, сгодится она и для рыцаря, и для бенедиктинца.

«Вощеная холстина, – призадумался Кадфаэль, – из нее ведь саваны шьют. Ну да ладно, брат Хумилис не будет в обиде».


Глава девятая | Сокровенное таинство | Глава одиннадцатая