home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 8

Анареченская дорога

Иногда из диких и малонаселенных лесов на восход от вятской волости приходили разбойники – но куда чаще оттуда везли пушнину, уголь, серебро, рыбу, пригоняли скот, меняя все это в Московском княжестве на хлеб, железо, броню, а так же немецкие кружева, вино и зеркала. Реки на западных рубежах русского государства все больше начинались, у истоков представляя из себя непригодные для плавания купеческих ладей узкие ручейки, а потому ведущий в Зауралье тракт был широк, хорошо натоптан и отличался от государевых почтовых дорог разве что отсутствием ямов[68] и проносящихся с посвистом почтовых троек. Холст, ситец, хлеб, репу, деготь на дороге можно было продать подороже, жир, шкуры и серебро купить подешевле – а потому смерды из ближних поместий давно протоптали стежки к хлебному месту.

По одной из узких лесных дорожек и вел свой отряд Илья Федотович, молчаливо признанный за воеводу. И по знатности боярин Умильный превосходил всех, опыт имел воинский, да и обидели вотяки, считай, его больше всех. Так кому еще кованую рать на общего врага направлять?

Булатовская переправа через полноводный Ирзек представляла из себя все тот же песчаный брод, только глубокий – человека по грудь скрывало, коням до шеи вода доходила. Смерды переправлялись здесь, укладывая свой товар на спрятанные в ближних кустах долбленки, но тратить время на поиски утлых лодчонок воевода не стал. Разоблачившись, бояре и холопы в три приема перенесли на себе боящиеся воды луки, воинскую справу, конские потники – что касается седел, упряжи, наглухо завязанных чересседельных сумок, то они переехали так, на конских спинах. Пользуясь случаем, переседлали лошадей, выйдя на дорогу на свежих скакунах.

Любому торговому обозу, равно как и войску, постоянно требуется два припаса: трава лошадям и вода всем – люди, обычно вдосталь запасающиеся едой, без свежего питья обходиться не могут. Потому и тянулась Анареченская дорога вдоль реки, сколько могла, прежде чем отвернуть к Уралу, петляя между холмов от ручья к ручью, либо от родника к тихому лесному озерцу.

Спуск к водопою возле переправы был донельзя удобен – берег песчаный, не топкий, широкий плес. На хорошем месте торговые поезда часто останавливались на ночевку, вытаптывая вокруг молодую лесную поросль, вырубая деревья на костры, и по левому берегу Ирзека давно образовалась широкая прогалина, раскидываясь на полсотни саженей в обе стороны от дороги. Боярин Умильный, пустив коня медленным шагом, склонился с седла, вглядываясь в траву. Примятая совсем недавно, она уже начала подниматься. Стало быть, последний раз путники здесь останавливались дней пять, шесть назад. Конские катышки есть, человеческих испражнений не видно. А вотяки свой полон в лес по нужде отпускать не станут, очень им охота беспокоиться из-за рабских мучений. Значит, грабителей со своей добычей тут еще не проходило…

Илья Федотович резко выпрямился, привстал на стременах, оглядываясь по сторонам. Поляну окружали чахлые ивовые и ореховые заросли – кустарник путешественники на дрова не рубили, предпочитали носить валежник из леса или рубить на дрова сухостой. Бор за кустарником начинался сосновый, чистый и прозрачный, сладковато пахнущий смолою и прелой хвоей.

– Хвоя, это хорошо, – тихо пробормотал боярин. – Хвоя все шаги заглушит, схрон не выдаст.

В предчувствии близкой сечи страх за дочерей отпустил его разум, и Илья Федотович превратился в расчетливого военачальника, холодно взвешивающего все шансы и возможности. Главный залог победы – это удар внезапный, атака свежими силами на усталого врага. Коли вотяки налетели на его имение и Богородицкий монастырь ночью позапрошлого дня, стало быть уйти они могли всего на два перехода. Задерживаться они не станут, боясь погони, но и идти в темноте после ночного налета не смогут – и коням, и людям роздых потребуется. Два перехода – это тридцать, самое большее сорок верст. От Рагоз до извилистого Чепца аккурат верст десять будет. Коли весь день до позднего вечера пленников гнать, возможно переправится через Чепец, самое большое – могли до Ирзека добраться. Но не дальше. Пеший человек – не конный. Как его кнутом не охаживай, а быстрее лошади бежать не способен. А коли первый привал грабителям придется делать у Ирзека, то второй переход – пятнадцать верст по Анареченскому тракту – аккурат к Булатовской переправе их и приведет. То есть – именно сюда. После двух дальних переходов вотяки устанут. Коли еще и засаду раньше времени обнаружить не сумеют…

– Родион! – оглянувшись, позвал к себе боярин узкоглазого холопа. – Кольчугу и шлем скинь, рогатину оставь Касьяну. Возьмешь с собой Ермилу, спуститесь по реке вниз, вдоль дороги. Коли разъезд вотякский увидишь, али обоз с полоном, сразу назад вертайтесь. В сечу соваться и в мыслях не смей! Пусть даже голого и связанного вотяка одного в кустах увидите! Вас заметить не должен никто. Ступай. Прохор! Коней заводных у ратников собери, отведи наверх по дороге. Головой за скакунов ответишь! Помощи тебе не дам, у меня каждый воин считан.

Про тысячи «татар», о которых сказывал монастырский мальчишка, Илья Федотович старался не думать. У страха глаза велики – каждый ворог за десятерых кажется. Вот сеча начнется, тогда всех и сочтут. Боярин Умильный хлопнул ладонью по крупу коня, заставляя его перейти на быстрый шаг и повернул на север, уводя кованую рать прочь от ожидаемых разбойников. Копыта полутора сотен коней оставили на траве и дороге именно эти следы: большой отряд переправился через реку и двинулся куда-то на север. А то, что спустя полверсты рать повернула в лес и вернулась назад, спешившись в сосняке и отпустив подпруги – так до того поворота, Бог даст, вотяки живыми не дойдут.

Ждать предстояло долго, а потому переступающим ногами скакунам на морды привесили торбы с овсом, люди развязали котомки, доставая солонину и бурдюки с черным шипучим квасом, кое-где послышались приглушенные голоса, недовольное конское фырканье. Илья Федотович, обломив ветку молоденькой сосны, приступил к самым кустам, опершись на гибкий ствол орешника и нетерпеливо покусывая горьковатые смолистые почки. Есть ему совсем не хотелось. Слишком уж многое зависело от того, насколько точно угадал он движение разбойничьего отряда, что успели сотворить со своим полоном и добычей вотяки за прошедшие дни.

Солнце медленно катилось по небосводу, временами прячась за толстые пухлые облака. Еще одна напасть – только дождя сейчас не хватает! Сила кованой рати – в скорости, в неоспоримом преимуществе всадника над сонным обозом. А коли дорога размякнет – вязнуть начнут все. Но пока с небес не капало, и боярин Умильный, сорвав новую ветку взамен изжеванной, продолжал ждать.

Наконец послышался дробный топот, и мимо засады промчались холопы – Ермила и Родион. Окликать их воевода не стал: до табуна с заводными доскачут, сами остановятся и сюда повернут.

– Касьян, – тихо распорядился Илья Федотович, бросив ветку на землю и отступая от дороги в сосняк. – Возьми десяток холопов с луками, пройдите правее сажен сто, ждите там. Сейчас, мыслю, разъезд вотякский появится. Пусть мимо поляны пройдет, а дальше, дабы отсель не видно было, стрелами его посеките. Понял?

Старый воин кивнул, бесшумно побежал по мягко сминающейся под ногами хвое. Боярин Умильный покрутил плечами, разогревая затекшие от долгой неподвижности члены, надел шелом и затянул под подбородком широкий сыромятный ремень. Глядя на него, начали подниматься остальные ратники, подходя к коням и проверяя доспехи. Послышалось звяканье – воевода резко оглянулся, недовольно вскинул руку, призывая к тишине.

И действительно – на дороге показалось трое всадников, двигающихся неспешным шагом. Двое были одеты в удивительно похожие длиннополые стеганные халаты, обшитые сверху малиновым атласом, головы их защищали треухи с нашитыми сверху стальными пластинами. Зато третий красовался в роскошной, наведенной золотом кирасе с серебряным орлом, раскинувшим крылья на груди.

– Не иначе, в набеге украл, – себе под нос пробормотал боярин. – Помнится, вотяки с нами на Литву не ходили…

Правда, голову станичника прикрывала обычная простеганная конским волосом и проволокой бумажная шапка – стальные черточки с расстояния в сотню шагов казались растекшимися во множестве капельками воды; на ногах красовались сапоги из толстой бычьей кожи с нашитыми на голенища железными бляхами.

Вотяк в кирасе, похоже, и был старшим в разъезде. Именно он придержал коня возле идущих от реки следов, именно он удовлетворенно хмыкнул, поняв, куда они ведут и тронул пятками бока коня.

Правильно, станичник, все правильно. Бояться нечего. Русские глупы и сейчас празднуют победу под пустой деревенькой Парон, в то время, как их жен и детей уволят в рабство в глухие леса, в далекие земли… Все спокойно…

Разъезд двинулся дальше. Конники не смотрели особо по сторонам, переговариваясь и шумно смеясь. Видать, удачный набег вспоминали… Илья Федотович перекрестился и пошел к коню. Самолично затянул подпругу, поставил ногу в седло.

Чуть в стороне звонко защелкали луки, и боярин Умильный злорадно усмехнулся, представляя, как граненые бронебойные наконечники с расстояния в десяток саженей насквозь пробивают мягкие человеческие тела и дырявят тонкий – в два ногтя[69] – ляхский панцирь. На таком удалении стрелу дубовый тын в пядь толщиной остановить не в силах – куда уж там халатам, али кирасе! И падают сейчас станичники на землю, хрипя от боли и отплевываясь кровью, а расторопные холопы выбегают к ним и торопливо оттаскивают с дороги прочь, дабы отряд вражий опасности раньше времени не заметил.

– Справили дело, батюшка Илья Федотыч, – услышал боярин голос вернувшегося Касьяна, согласно кивнул, вглядываясь сквозь ветви. Самое время и обозу подойти. Дальше, чем на полверсты от передового дозора он отставать не должен. Вот уже и конское ржание слышно, голоса громкие, лязг железа…

– Проклятье!

Вотяки оказались не так просты – впереди основного обоза по дороге двигался отряд никак не меньше трехсот всадников. Боярин Умильный в бессилии скрипнул зубами: забросать стрелами и стоптать решительной атакой близких врагов нельзя. При обозе обязательно услышат звуки битвы. Либо помощь пришлют, либо с добычей что сотворят. Оставалось одно – ждать. Ждать и молиться, чтобы ворог не заметил засаду.

Между тем враги, небрежно осмотрев поляну, повернули к реке, спешиваясь и подводя коней к водопою. Они отпускали подпруги, а некоторые даже скинули седла, явно готовясь к долгой стоянке. Илье Федотовичу послышалось, что он слышит чей-то плач, и боярин решительно поднялся в седло. Лучше, конечно, когда ворог собран вместе, пьян и безоружен. Но коли Господь такого подарка не делает – бить приходится такого, какой есть. Боярин перехватил правой рукой рогатину, опустив острие вперед, левую руку продел через петлю щита, ухватил поводья. Оглянулся на прочих ратников. Бояре и их холопы, без лишних команд сообразив, что час битвы пришел, сидели на конях, сжимая оружие.

В сосняке уже явственно слышался скрип колес – пожалел кто-то из смердов дегтя ось тележную смазать, благослови его Бог – и Илья Федотович понял: пора! Еще раз он оглянулся на соратников своих, кивнул, а потом дал шпоры коню, посылая его с места в карьер. Скакун жалобно всхрапнул, в несколько прыжков разогнался во весь опор и пробил своим телом густые заросли орешника.

Кованая рать мчалась молча, без боевого клича и лихого посвиста – только земля сотрясалась от ударов сотен копыт тяжело нагруженных коней. Сбившиеся у водопоя вотяки оборачивались, их глаза округлялись от ужаса. Кто-то кидался к лошадям, надеясь успеть запрыгнуть в седло, кто-то выхватывал саблю, кто-то сразу кидался наутек. Но что такое сорок саженей для хорошо отдохнувшего коня? Один выдох. Мгновение растерянности – и ощетинившаяся стальными остриями плотная лава уже врезалась в рыхлую толпу.

В это мгновение Илья Федотович забыл и про дочерей, и про разоренное поместье, про свой долг воеводы. Все его существо сосредоточилось на широком, обоюдоостром острие опущенной к земле рогатины. Он увидел впереди наголо бритого вотяка, без шапки, но в куяке[70] с длинной кольчужной юбкой. Станичник не бежал в ужасе, а обнажил длинный кривой клинок, и боярин чуть довернул коня, направляясь прямо на него. Враг что-то закричал, вскинул оружие – но что может пеший человек с короткой сабелькой против тяжелого всадника? Лезвие бессильно скользнуло по наконечнику, по ратовищу, пытаясь отвернуть смерть, и почти добилось своего – но отклонившаяся в сторону рогатина сместилось всего лишь с левой стороны груди на правую, и впилось в цель, раздирая, словно легкую бумазею, кольчужные кольца, ломая ребра и входя глубоко в плоть.

Боярин Умильный всем плечом ощутил тяжелый рывок, мгновенно понял, что рогатина засела слишком прочно и тут же бросил ее, не теряя времени на бесплодные попытки освободить оружие. В сече каждое мгновение на счету. Он качнулся на левую сторону, вытягивая руку со щитом, принял на него предназначенный коню удар, одновременно выхватывая свою саблю, рубанул, качнувшись вправо, еще одного храброго вотяка. Тот смог отвести булатный клинок, попытался ударить боярина по ноге – но идущий справа мерин Трифона грудью сбил его с ног, и в следующий миг копыто опустилось станичнику на грудь. Илья Федотович опять повернулся влево, встретил щитом грузило кистеня, и кольнул из-под деревянного, обитого сафьяном диска, противника в плечо, сверху вниз. Острие сабли вошло аккурат между воротом халата и железной пластиной науша, ноги вотяка мгновенно подогнулись. И снова боярин повернулся на правую сторону, от всей души, с оттягом рубанув поперек спины станичника, вскинувшего щит против Трифона, покосился влево – с той стороны опасности пока нет, скрестил клинки еще с одним врагом. Тот, узкоглазый и оскалившийся желтыми зубами, пытался пронзить кривым клинком грудь коня, но боярин успел подбить его саблю снизу вверх, а потом обратным движением со всей силы рубанул по ребрам под подмышкой. В воду потекла кровь. Вотяк прижал руку с саблей к раненому боку, попятился, упал на спину, поплыл…

На протяжении всей скоротечной сечи кони русского отряда продолжали, постепенно теряя разбег, двигаться вперед, и теперь уже стояли по брюхо в воде. Река давила, сносила, замедляла движение загнанных едва ли не на самую стремнину вотяков, и те уже не помышляли о сопротивлении, пытаясь кто перебраться на противоположный берег, кто убежать вниз по течению.

«Примерно сотню первым ударом стоптали, – мысленно прикинул Илья Федотович, – еще столько же порубили. Остальные по одному разбежались, от них пока мест опасности можно не ждать».

– Назад, на берег! – крикнул он соратникам, многие из которых излишне увлеклись преследованием и избиением побежденных. – К бою! Ур-ра-а! Ур-ра-а!

Древний боевой клич привлек внимание ратников, они стали поворачивать лошадей, возвращаться к брошенным после первого удара рогатинам, собираться на открытой поляне между сосняком и окровавленным берегом, с которого неслись жалобные стоны.

Нанизанный первым вотяк уже не дышал, продолжая, однако, крепко сжимать побелевшими пальцами рогатину возле наконечника. Илья Федотович остановил коня рядом, наклонился, ухватился за ратовище и резко выпрямился, освобождая оружие. Мертвец выгнулся дугой, неожиданно широко раскрыл глаза и сделал хриплый вздох – но жизнь все равно не вернулась в истерзанное тело, и мгновением спустя оно сползло с рогатины, бессильно раскинув руки в стороны. Боярин Умильный дернул правой рукой, попытавшись перекреститься, но та оказалась занята и он просто отвернулся, подъезжая к своей небольшой рати.

Отсюда ратники видели почти весь обоз, вытянувшийся вдоль дороги: десятки и десятки телег, привязанные к ним по сторонам смерды в длинных белых рубахах, женщины. Молодых девок и детей вотяки посадили на повозки, дабы товар не попортить – чтобы не исхудали, ноги не стоптали, не ободрались, спотыкаясь на кочках или о камни.

Впрочем, скарба у станичников тоже хватало. Грудами возвышались перевязанные веревками сундуки, узлы с тряпьем, поблескивали округлыми боками самовары, торчали края медных и латунных блюд, ножки кубков. Видать, на совесть потрудились гости незваные. Не только смердов вытрясти смогли, но и купцов, мастеровых зажиточных. А то и усадьбу чью-то разорили.

Вотяки скакали вдоль обоза с копьями наперевес, собираясь перед первой телегой, всего в паре десятков саженей от боярина Умильного, конь которого переступал во главе кованой рати. Воины русские и вотские смотрели друг на друга в упор, глаза в глаза, с неистребимой злостью и яростью. Одни видели перед собой грабителей и насильников, разоривших их дома. Другие – татей, желающих лишить их законной добычи. И всем было ясно, что в этот раз с поля боя не побежит никто. Потому, что каждому из сжимающих оружие людей было что защищать.

Вотяки не атаковали, ожидая, пока все воины не соберутся в один кулак. Илья Федотович тоже не торопился, выгадывая лишние мгновения отдыха для только что вышедших из сечи соратников. Метать стрелы на таком расстоянии враги не могли. Чтобы взяться за лук – копья к стремени поставить надо, щит за спину закинуть или к седлу прицепить. А в двух десятках саженей схватиться за них, коли враг ударить решится, снова не успеешь. Порубят в момент, луком от сабли не отмахнешься.

Между тем станичники перестраивались. Вперед выдвигались те, кто имел хороший кованый доспех – панцирную кольчугу, куяк, байдану или хотя бы невесть как попавшую в приуральские земли кирасу. Те, чьего богатства хватало только на тегиляй, стеганый халат или кожаную куртку с нашитыми на нее кусками старой кольчуги отступали назад, чтобы вступить в бой, когда плотный строй врага будет расколот и сеча рассыплется на отдельные стычки. Числом станичники уже не прибавлялись, и стало ясно, что кованой рати противостоит не более двух сотен всадников. Правда – стоящих в общем строю и готовых к битве. Витязи тоже сбивались в единое целое. Справа к Илье Федотовичу прижался Трифон, серые глаза которого азартно блестели, слева притиснулся тяжело дышащий Касьян.

– С нами Бог, братья! – опустил рогатину Умильный. – Не пощадим живота своего, не посрамим земли русской! Ур-ра-а-а!

Он дал шпоры – со стороны вотяков так же послышались гортанные выкрики, опустился частокол копий, тревожно заржали и начали разгоняться кони. Десять саженей, пять, две…

Зеленоглазый вотяк с длинными, свисающими вниз усами, в добротной кольчуге и мисюрке с длинной бармицей метился боярину Умильному в грудь, умело закрываясь щитом, а потому, налетая на него, Илья Федотович просто подбил рогатиной вражеское копье вверх, и проносясь справа, резко толкнул вперед щит, нанося удар окантовкой по беззащитной руке чуть ниже плеча. Станичник взвыл от боли и от предчувствия смерти. Его сердце еще билось, глаза видели, ноги сжимали бока верного скакуна, но он все равно был уже мертв – потому, что выжить в гуще битвы со сломанной рукой не способен никто.

Рогатина оставалась у боярина в руках, и он наклонился вперед, толкнул ее, вытянув руку на всю длину и дотянулся-таки до темного стеганного халата невидимого из-за конской головы врага. Тот нападения еще не ожидал, а потому острие беспрепятственно пробило плотную ткань и выскочило обратно, окрашенное свежей кровью. Копейный наконечник промелькнул слева – Умильный вскинул щит, отбивая его в сторону, повторно выбросил вперед рогатину, вогнав ее в темную шею вотякского коня. Тот завалился, вырывая оружие из рук, боярин выхватил саблю и торопливо рубанул спрыгивающего из седла станичника, пока тот не был способен отбиваться. Удар пришелся по руке у самой кирасы и снес ее напрочь. На освободившееся место, отталкивая соратника в сторону, вырвался новый противник – гладко бритый, с черными как ночь глазами, в дорогой байдане с наведенными серебром пластинами, в мисюрке с золотым узором по краю, с бармицей мельчайшего плетения. Такой дорогой доспех в поле не добывают – его любовно выбирают у хорошего мастера, платят весомым серебром или сороками драгоценных мехов, берегут под надежными замками. А значит, вотяк Илье Федотовичу достался в противники знатный, не чета обычным грабителям.

– Умри, Москва! – заорал тот на хорошем русском языке, закидывая саблю за голову – но столь затянутый удар боярин парировал без труда, отбив в сторону и обратным движением рубанув вотяка по горлу. Бармица удар вынесла, не прорезалась, но вмялась едва не до позвонков, и вотяк, странно хрюкнув, повалился вниз, под копыта.

Конь Умильного продолжал проталкиваться вперед, вынося к новым врагам. Двое узкоглазых разбойников, совсем молодой и пожилой, чем-то похожие друг на друга, сжимали в руках тяжелые прямые мечи, которые Илья Федотович видел разве что у лифляндских немцев. Тот, что помоложе, попытался уколоть русского в грудь – боярин подставил щит. Сталь пробила тополиный диск насквозь, высунувшись на три пальца с тыльной стороны и – застряла. Боярин потянул щит на себя, а потом полоснул оставшегося безоружным мальчишку от плеча к поясу. Глаза вотяка потухли – но второй тут же взревел страшным голосом, и принялся размахивать мечом с такой яростью, что одним из ударов просто выбил саблю из руки Умильного. Станичник торжествующе заорал и даже привстал в седле, собираясь обрушить клинок на голову Ильи Федотовича, но тут в воздухе неожиданно распластался баламут Трифон, вытянувшийся до того, что выпал из седла, но сумевший подставить под меч свой щит. Холоп упал, вскочил – вотяк обрушил меч уже на его шишак, и Трифон упал снова. Однако подаренного мига хватило для того, чтобы боярин сдернул с пояса кистень на тонкой длинной цепочке, взмахнул – станичник попытался парировать удар, но шипастый грузик просто захлестнул за лезвие и все равно долетел до головы, ударом в висок развернув голову врага чуть не затылком вперед. Вотяк сник – и Илья Федотович неожиданно увидел впереди полосу утоптанной травы, за которой стояли телеги длинного обоза.

Пробился!

Он рванул левый повод, поворачивая скакуна, дотянулся до рукояти застрявшего в щите меча, раскачал, выдернул и бросил на землю, следя, как двух саженях Касьян рубится с толстым грабителем, умело орудующим саблей. Скрежет сталкивающихся сабель перемежался со стуком щитов, которыми оба бойца действовали весьма ловко. Боярин дал коню шпоры – но холопу помочь не успел: вотяк привстал на стремена, навалился на Касьяна щитом сверху, закрывая половину неба – но саблей резанул понизу, и резанул не тело, защищенное доспехом, а под щитом, по руке. Старый воин вскрикнул, открылся, пытаясь прикрыться клинком – и тут наконец Илья Федотович опустил кистень станичнику между лопаток. Тот харкнул кровью, содрогнулся всем телом…

– Ты как?! – крикнул боярин.

– Живой… – Касьян обнял щит, придерживая его здоровой, правой рукой, и было видно, как вниз стекают струйки крови. – Выберусь, Илья Федотович.

– К обозу уходи! – боярин Умильный хлопнул кобылу мертвого, но упрямо держащегося в седле вотяка по крупу, отгоняя ее в сторону, опять вогнал скакуну в бока шпоры, торопясь к Лебтону. Немец, одетый в кирасу, глухой шлем, наручи, явно выдыхался, отмахиваясь от двух вертлявых вотяков, гарцующих вокруг, а холопы помещика сцепились с небольшой группой станичников, отступающей к лесу.

– Ур-ра-а! – закричал Илья Федотович, отвлекая разбойников на себя. Один из врагов повернулся, и немец не оплошал: подставив под скользящий удар противника прочную кирасу, он перехватил меч двумя руками и опустил его на спину отвернувшегося вотяка. Того словно ветром с седла смахнуло. Лебтон торопливо махнул своим длинным клинком в обратную сторону, пронеся клинок над самыми ушами кобылы и вынудив пригнуться уцелевшего грабителя, тут уже и Умильный подскакал ближе, взмахнул кистенем, вколачивая прикрытую треухом голову глубоко в плечи.

– Благодарю вас, Илья Федотович, – прохрипел из-под шлема немец, опустив меч.

Боярин не ответил, оглядывая поле битвы. Помогать больше оказалось некому: холопы Лебтона, потеряв одного из своих, вчетвером добивали двух вотяков. С другой стороны трое станишников пятились от помещика Корнеева, вместе с холопом прижимающего их к смородиновым кустам. Один из грабителей уже лишился шапки и по голове его струилась кровь, второй потерял щит – стало быть, не отбиться им от закованных в сталь и умелых в бою ратников. И все… Врагов не осталось.

Правда, из семи десятков своих боевых товарищей Илья Федотович видел в седлах не больше половины. Дорогая оказалась победа, за такую похвалы не жди.

Боярин поворотил коня, подъехал к Касьяну, все еще не расстающемуся со щитом:

– Руку покажи.

– Не тронь, батюшка Илья Федотыч. Мне так легче.

– Постой, дай щит снять помогу.

– Ни к чему… – попытался протестовать холоп, но хозяин, придерживая щит, решительно отвел его правую руку, повернул сколоченный из ясеневых досок диск, и увидел длинную белую полосу обнаженной кости, с которой вотякская сабля срезала все мясо.

– Потерпи малость… – боярин достал засапожный нож, быстрым движением перерезал ремни. Щит упал. Рука холопа безвольно повисла, а следом и он сам стал заваливаться набок.

– Родион! Ефрем! Ермила! – удерживая Касьяна, закричал Илья Федотович. – Слышит меня кто-нибудь, сучьи дети?! Ко мне!

Подскакал Ермила, спрыгнул на землю, принял обмякшее тело товарища, опустил на траву.

– Руку ему перетяни потуже, пока кровью не истек, – приказал Умильный. – И мхом раны переложи. Кого еще из наших видел?

– Родион у реки остался. Там несколько станишников пытались на коней сесть.

– А остальные?

– Больше ни души.

Илья Федотович зло зашипел. Прохора он оставлял при заводных, Родион у реки, Ермила здесь. Трое. Это что же получается, он в этой сече осьмнадцать душ положил? Да после такой победы впору голым пор миру идти! По спине пополз неприятный холодок. Боярин Умильный спешился, кинув повод на луку седла касьяновского мерина и самолично зашагал через поляну, заглядывая в лица павших ратников и походя добивая раненых вотяков. Вот с раздробленным лбом лежит белобрысый Матвей, а вот Егор, с виду даже не раненый, но не дышит. Вот Андрей, Олег… Илья Федотович перекрестился и развернулся к обозу.

Смерды, подобно покорным овцам, стояли привязанными к телегам и ждали своей участи. Даже девки с телег, и те убежать не пытались. Разве из малых детей кто, почуяв отсутствие присмотра, чесанул в лесные дебри. Правда, когда боярин начал перерезать веревки, невольники стали плакать, вставать на колени, пытались целовать руки – но сейчас это благодарное раболепие не вызывало у помещика ничего, кроме брезгливости:

– На поляну ступайте, – отмахивался он. – Раненых, убиенных подберите. Они за вас живот отдали. Сами откуда?

Ответы звучали разные: Рагозы, Романы, Бутырки, Лупья, Пура, Ярань – похоже, вотяки прошлись по вятской земле изрядно, не забыв ни единого поместья вокруг древнего монастыря. Но вот из самих Богородиц он не встретил никого и спросить о судьбе дочерей не смог.

Когда Илья Федотович вернулся к месту сечи, десятки смердов уже успели расчистить поляну, перенеся на повозки раненых и павших русских воинов, раздев и побросав в реку вотяков. С некоторым облегчением боярин Умильный увидел среди всадников Тихона, Славослова, Ергу, Тюмоню и еще нескольких холопов. Значит, потери его составили не полтора десятка людей, а где-то семь или восемь. Все меньше разору получается.

– Как ты, Илья Федотович? – выехал навстречу боярин Дорошата.

– Плохо, Семен Юрьевич, – честно признался помещик. – Похоже, не один отряд у вотяков был, а несколько. И ушли разными путями. Эти поместья возле монастыря грабили. А кто в Богородицком был – то неведомо. И куда сгинули, непонятно.

– А ты бея ихнего расспроси, – усмехнулся Дорошата. – Знает, поди, с кем дружбу водил.

– В полон взяли? – встрепенулся боярин.

– Подобрали бесчувственным. Резать не стали. Подумали – может, спрос захочешь учинить? Ты ведь у нас ныне воевода, Илья Федотович.

Холопы соседа торопливо приволокли и поставили перед очами помещиков гладко выбритого, черноглазого вотяка с узкой кровавой полосой на горле. Илья Федотович сразу узнал своего недавнего противника – пусть даже с того успели содрать бахтерец[71] и мисюрку. Впрочем, станичник оставался в темно-синей шелковой рубахе и парчовых шароварах, которые все равно выдавали его высокое звание.

– Каких будешь, тать? – склонивши голову, спросил Умильный.

– Да полно тебе, боярин, – с усмешкой ответил вотяк. – Сегодня ты победил, я твой полонянин и род мой выкупать меня должен. Завтра ты ко мне попадешь, и за тебя московитский царь серебро отсыпать станет. Какой я тать? Я – бей Фатхи Кедра, древнего рода воинского. Слыхал про таких?

– С кем на Богородицкое ходил, бей? – поинтересовался Умильный.

– С ногайцами, урус, – пожал плечами вотяк. – Крепко вы досадили им за последний год. Вот и рады любым путем должок отдать.

– С кем?

– А с ханом Аримханом Исанбетом и беем Низибом Камаловским. Друзья мои старинные. Отпиши им, богатый выкуп соберут.

– Ладно, когда ногайцы, – тяжело вздохнул Илья Федотович, поняв, что полон из Богородицкого кто-то из татар сейчас уводит далеко на юг. – Но почему ты, вотяк, в набег пошел? Вы ведь все добровольно крест на верность[72] государю нашему целовали, в верности клялись! Никто вас к присяге мечом не гнал, сами пришли.

– Больно много вы, московиты, власти к рукам прибрали, – криво усмехнулся бей. – Настала пора окорот дать.

– Ты ведь слово давал, Фатхи! – повысил голос Илья Федотович, – В верности поклялся!

– Мое слово, – хмыкнул бей. – Хочу – даю, хочу – назад забираю.

– Ты бы, может, и забрал, – пожал плечами боярин Умильный, – да кто тебе его отдаст? И никакой ты ныне не бей, не воин, за которого и выкупа взять не грех, и за один стол сесть не стыдно, а клятвопреступник. Изменник. Тать. А потому баять мы станем не по обычаю воинскому, а по судебнику государя нашего, Ивана Васильевича. Указано в судебнике, что пойманного станичника надлежит в Разбойный приказ для следствия и суда отправлять. Коли тать с поличным застигнут, то наказание ему тот определить должен, кому урон нанесен. Смерды у тебя в обозе, бей, мои. Поймал тебя с поличным я. Стало быть, и кару назначать мне надлежит.

Илья Федотович перевел взгляд на холопов соседа, подумал несколько мгновений, а потом пожал плечами:

– Повесить.

– Да как… – растерялся станичник. – Меня… Бея… Мой род… А выкуп, выкуп?!

Но его уже волокли к ближней сосенке, низкие ветви которой позволяли перекинуть веревку. Все по исконному обычаю: тать должен висеть в петле возле самого проезжего тракта. Недобрым людям для остережения, честным путникам – во успокоение.

– Почти тысячу коней холопы Лебтона за обозом нашли, – проводив бея взглядом, сообщил Дорошата. – Еще четыре сотни здесь отловили. Обоз богатый…

– Полон по домам распустить, – тут же отрезал Илья Федотович, – неча немцу на русских людей зариться. Добро поделить промеж ратников. Все добро. Неча смердам его назад тащить, коли сразу уберечь не смогли. И еще, Семен Юрьевич… – Боярин Умильный запнулся, словно не хотел произносить вслух таких позорных слов, но потом все-таки вытолкнул их изо рта: – Возвращаться станем через Булатовскую переправу, мимо Паньшонок. Коли по Анареченской дороге еще отряд вотяковский появится, нам его не одолеть. Уходить надобно, уводить тех, кого спасти удалось. На все воля Божия. Кого хотел Он избавить от доли невольничьей, того к нам в руки и послал.


предыдущая глава | Андрей Беспамятный: Кастинг Ивана Грозного | cледующая глава