home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 10

Помещик

– Боярин… – Андрей ощутил легкое прикосновение к плечу, резко поднял голову:

– Кто здесь?

– Вставай, боярин, заутреню проспишь, – хихикнула незнакомая девчонка и прыснула из терема.

– У-у-у-у… – разочарованно потянул Андрей, одновременно потягиваясь всеми членами. – Так не договаривались.

Он перекатился на спину, покосился в сторону окна. Через щели вокруг закрытых ставен пробивались красные предрассветные лучи.

«Похоже, отныне я числюсь в списке здоровых, – понял Матях, откидывая одеяло. – Стало быть, Прасковьи с квасом у постельки мне больше не положено, а положено вскакивать ни свет, ни заря и бежать, куда труба зовет».

Впрочем, дело привычное – на заставе сержанту тоже всегда первым подниматься приходится, чтобы потом подчиненных подгонять. Андрей натянул портки, ставшие уже привычными мягкие заячьи поршни, рубашку. Расправил складки, стянул их за спину, опоясался тяжелым ремнем.

– Коли заутреня, – невольно зевнул он, – значит, день начинается в церкви. Пойдем.

Никакой службы в часовне опять увидеть не удалось – трехдневное отпевание еще не закончилось, поп читал заупокойную службу. Правда, домочадцы боярина Умильного были все здесь: закутанные в платки дочери, холопы, подворники, девки. Крестились, кланялись.

«Их тут не меньше сотни получается, – подумал, присоединяясь к общей массе Андрей, низко поклонился ближайшей иконе. – Богато живет Илья Федотович. На него одного такая толпа трудится. Интересно, а сколько на мою долю перепадет? – Он выпрямился, столкнувшись с пронзительным взглядом худощавого скуластого старца, угрожающе протягивающего ему распятие с высокого иконостаса. – Кстати, нужно крестиком обзавестись А то один я тут такой, нехорошо».

Отвесив последний поклон, боярин Умильный повернулся к выходу. Следом заторопились все остальные.

В трапезной на столе уже возвышались блюда с холодными пирогами, кувшины с квасом и самовар с горячим сбитнем. По общему примеру Матях сам налил себе пряного горячего напитка, закусил пирогом с грибами. Вторым ему попался пряженец с луковой начинкой. На горячее две девки принесли глубокую оловянную чашу с купающимся в коричневом соусе мясом, пару крупных караваев. Хозяева повытаскивали ножи, стали отрезать хлеб, накалывать мясо и класть на мягкие ломти. Однако, как приметил Матях, все, кроме Прасковьи, ели только мясо – пропитавшиеся соусом куски остались на столе. И только худенькая скромница поступила наоборот – попробовала один хлеб, не притронувшись к скоромному угощению.

– Гликерия, подай квас, – попросил боярин. – Ты без меня погреб и амбары проверь, припасы сочти. Знать надобно, сколько за время набега крепостные наши съели. Что-то, может, прикупить потребуется. А коли что залежалось – отдай сиротам, пока не сгнило, себе потом свежее заготовим. Ты, Дмитрий, опять за старшего. Как отпевать закончат, телеги и лошадей дай смердам, почивших на кладбище отвезти. Вина хлебного для поминок выкати два бочонка. Ты, Никита…

– Можно, я собачек покормлю? – не дожидаясь разрешения, мальчуган вскочил, пробежался вдоль стола, собирая не съеденный хлеб и выскочил за дверь.

– Мальчишка, – усмехнулся в бороду Илья Федотович.

– А я, дядюшка, к увечным пойду, – поднялась Прасковья.

– Ты хоть поешь, добрая душа!

– Благодарствую, Илья Федотович, сыта.

– Сыта, сыта… Ай, молодые, – отмахнулся боярин, поднял со стола полотенце, вытер рот, усы бороду. – Никто родителей не слушает. Да благословит Господь нашу трапезу, да принесет она пользу нашим телам и душам. Мы с тобой, боярин Андрей, в Порез отправимся. Поместье посмотришь, а как вернешься, отводную грамоту составлять станем. Митрий, вели коней оседлать, а мы сходим, железо гостю в дорогу соберем.

При виде деревянного потертого седла, лежащего на спине каурого[84] скакуна Андрей мысленно содрогнулся, но виду не показал. Наклонился, прицепил круглый деревянный щит петлей за ремень позади седла, рядом с чересседельной сумкой, бердыш закинул за спину, через плечо, кистень и большущий засапожный нож пока запихал за пояс, ложку, бережно завернув в чистую тряпицу – уложил в поясную сумку. Целиком она не поместилась, ручка осталась торчать снаружи – ну да не пилить же ее из-за этого? Перекинул ногу через седло, осторожно опустился на сидение, прикусив губу.

«У меня там, наверное, синяк от колен до самой поясницы…» – про себя выругался он.

Илья Федотович, поцеловав жену, стремительно взлетел в седло, зачем-то причмокнул, послал коня вперед, в широко распахнутые ворота. Каурый сержанта, не дожидаясь понуканий, помчался следом. Седло несколько раз пнуло больное место. Андрей едва не взвыл и поднялся на стременах. Стало легче – лошади шли широким наметом, и встречный воздух легко пронизывал тонкую ткань, охлаждая тело. И Матях впервые подумал, что мчаться так по российским просторам – действительно хорошо!

– Мы, служивый, по той дороге пойдем, по которой вотяки уходили, через Святополье в сторону Поляниц, – оглянулся на Андрея боярин. – Взгляну, каково пришлось на тамошних выселках. А в лесу перед Поляницами к Порезу повернем. Прямая дорога, она конечно короче, но подходы к Керзе приболочены, да и река сама неудобная. Верховому пройти можно, но телегу не провести. А от Поляниц дорог много расходится. Анареченская дорога туда подходит. Тем, кто за Урал собирается, на Обь, али Печору – прямой путь. А кто из Сибири идет, оттуда али на Хлынов отворачивают, али к Москве, через брод боярина Дорошаты, за Лобань. Ну, и на Волгу поворот имеется, в самую Персию дорога. Это если на юг повернуть, и за землями соседа моего, ниже порогов, на струги сесть. Вода, она есть-пить не просит, сама до дальнего берега донесет.

– Странно, когда такой важный перекресток в лесу оказывается, – Андрей настолько расхрабрился, что даже хлопнул своего скакуна по крупу, заставив ускорить шаг и нагнать боярина Умильного.

– А кто тебе сказал, что он в лесу? – засмеялся Илья Федотович. – Вокруг Полян верст на пять округ давно лес извели. Поля, луга. Сено для купеческих обозов, бараны да кабанчики им на жаркое, постоялые дворы во множестве. Знамо дело, местный люд своего не упустит.

Теперь они ехали бок о бок: родовитый боярин, одетый в рубаху из камки, яркого узорчатого шелка, поверх которой, плотно облегая тело, сидел подбитый ватой жилет густого, как крымское вино, бордового цвета, с отороченными густым бобровым мехом воротом и обшлагами; в таких же темных, но зеленых штанах и высоких, до колен, васильково-синих сапогах из тончайшего сафьяна. По причине мирного времени боярин был безоружен – но Матях собственными глазами видел, как в широкий рукав рубашки Илья Федотович опустил продолговатый грузик кистеня, петля от коего осталась на запястье.

Впрочем, на этот раз сержант выглядел ничуть не хуже: синяя рубаха, черные мягкие шаровары, поблескивающий желтыми бляхами широкий пояс. Не князь, конечно, но и не смерд в застиранной рубахе, полотняных портах и веревкой вместо пояса – Матях на подворников уже насмотрелся.

Дорога, обогнув березовую рощу, вытянулась в прямую линию, надвое рассекавшую изрядно вытоптанный татарами луг, потом повернула вдоль заросшей лебедой канавы, за которой тянулись ровные грядки с капустой, кочаны которой уже начали завязываться.

– Возов пятнадцать нарежут, – удовлетворенно отметил боярин. – Лепо капуста этим летом уродилась. Еще репы бы собрать, и зимовать можно без опаски.

– Твое, что ли, поле, Илья Федотович? – не подумавши ляпнул Матях.

– Здесь все мое, – с некотором удивлением покосился на служивого Умильный. – И три телеги из пятнадцати тоже мои будут.

– Я не про то говорю, Илья Федотович. Мужицкое поле, или барщину на нем кто отбывает? – выкрутился Андрей.

– У меня барщины в крепостных грамотах ужо, почитай, лет десять не упомянуто, – покачал головой боярин. – Без догляда доброго урожая не собрать. А смотреть некогда. Государь наш, батюшка Иоанн Васильевич, засиживаться по углам не дозволяет. Дел ратных ноне много. Каженный год походы выпадают, али дозоры на Засечной черте. Посему смердам я токмо оброк положил. А на залежные земли страдников посадил.

– Понятно.

– Мороки много, – отрицательно качнул головой Илья Федотович. – Вот округ Москвы помещики многие со страдников и крепостных ни оброка не берут, ни барщины не требуют. Золотом, али серебром за землю получают, и все. Мыслю, надобно и мне так поступить. Мельники и кузнецы издавна рублем звонким за место и подъемные откупаются. И мне с товаром хлопотать не надо, и они быстрей поворачиваются.

Сержант не ответил. Андрей устал стоять в стременах, опустился в седло – и ему тут же стало не до разговоров.

Дорога тем временем нырнула во влажную низинку, пробилась сквозь густой ивовый кустарник, вновь поднялась к вспаханному полю, на котором зеленела молодая поросль.

– Федька Тверидин гречу посадил, – одобрительно кивнул боярин, придерживая коня. – Коли ранних заморозков не случится, успеет до осени второй урожай снять. Странно. Похоже, не ходили тут вотяки. Не потоптано ничего. Большой ратью по дороге вытянуться невозможно, обязательно все окрест с землей смешают. Так что, мыслю, целы все выселки у Святополья. И само оно цело. Давай-ка тогда дорогу срежем, и по меже до Керзи доскачем. Здесь версты три всего, не более.

Илья Федотович, дав шпоры, стремглав помчался по узкой травяной полоске между полем, засечным гречей и грядками, над которыми покачивались широкие лопасти листьев налившийся сладким соком свеклы.

– Господи, за что… – пробормотал Матях, потянул левый повод, поворачивая коня и с силой пнул его пятками в бока.

Однако, едва каурый перешел в галоп, заднице стало неожиданно легче. Седло уже не дергалось под седоком, постоянно пиная его в седалище, а лишь слегка покачивалось, как у несущегося по шоссе мотоцикла. Скачка продолжалась менее получаса часа. Когда впереди поднялась стена соснового бора, боярин перевел коня на шаг. Андрей, стиснув зубы, очень плавно подтянул поводья, и его каурый сообразил, сбросил скорость.

– Голову мерину придерживай, – оглянулся Илья Федотович, – не дай воды хлебнуть. Горячие кони.

Сперва Матях не понял, о чем идет речь, но, подъехав ближе, увидел скрытый за высокой прибрежной осокой прозрачный ручей шириной метра в четыре. Прозрачная вода журчала над темными валунами, кружила длинные пряди водорослей, поблескивала боками мелких рыбешек, рыскающих от берега к берегу.

– Керзя, – представил реку Умильный, направляя коня в воду и вскоре поднялся на противоположный, поросший сосняком берег. – Еще версты четыре до Селитры, торный тракт за ней.

По лесу гнать во весь опор боярин не решался, но скорость все равно держал приличную и Матях еле успевал уворачиваться от низких ветвей молодых деревьев, несколько раз едва потеряв равновесие и не выпав из седла. К счастью, его скакун, в отличие от автомобиля или мотоцикла, сам догадывался огибать толстые стволы или молодые елочки, которые попадались на пути. А то бы дело без аварии не закончилось. Наконец Илья Федотович остановился, спешился, отпустил подпругу.

– Вот и она, родимая. Давай, служивый, коней напоим, да сами червячка заморим. Полпути ужо позади.

– А как на счет «горячим коням пить нельзя»? – с облегчением спрыгнул на землю Матях и наклонился, разыскивая пряжку под брюхом.

– Да ты что, служивый? – удивленно приподнял брови боярин. – Мы же с полверсты шагом шли. Выходились кони, остыли. Ты подпругу-то ослабь, не то каурка голову опустить не сможет.

– Сейчас, – сержант уже нашел пряжку, но все никак не мог разобраться с хитрым захлестом ремня. Наконец тот поддался, повис. Андрей взял коня под уздцы, подвел к ручью в полшага шириной. – Это что, та самая Селитра и есть?

– Исток у нее рядом, возле Комарово. Впрочем, в Селитре и возле устья больше двух шагов не будет.

Мерин сержанта, почуяв воду, потянулся к ручью, начал совершенно по-человечески хватать губами воду. Когда скакун напился, Матях, по примеру боярина, развязал сумку, нашел матерчатую торбу с длинной ручкой, накинул ее коню на голову, за уши, и каурый начал похрустывать насыпанным внутрь зерном.

– Посмотрим, что там Глаша нам положила… – боярин извлек из своей сумы бумажный сверток, удовлетворенно хмыкнул: – Судак копченый. Давай щит, служивый, обедать станем.

Матях снял с седла щит, протянул Илье Федотовичу. Тот кинул деревянный диск на кочку рукоятью наверх:

– Садись, боярин Андрей, а то земля сырая, – Умильный первым опустился на край, развернул на щите рыбу, рядом положил заткнутый деревянной пробкой кожаный бурдючок. – Я меда хмельного с собой взял. На душе спокойно с утра. Беды не чую. Отчего и не выпить? Да угощайся, служивый. Глазами досыта не наешься.

– Спасибо, – Матях присел рядом с боярином, отломил себе от спины крупного, жирного судака кусок белого, пахнущего дымком мяса. – А ты всегда в предчувствия веришь, Илья Федотович?

– Всегда, служивый, – выдернул пробку боярин, поднес бурдюк к губам и сжал кожаный мешок, выдавливая густой ароматный мед себе в рот. – Бог все видит, все знает. И как он может упредить рабов своих иначе, чем через озарение или тревогу?

– А если он не захочет предупреждать?

– Молиться нужно, служивый. Молиться и верить. Или живота своего не жалеть в служении ему, в защите святой земли русской. Тогда и Господь заботой не обойдет. Вот ты, я заметил, в молитве ленив. На иконы надвратную или храмовую не перекрестился ни разу. Оттого и беспокойство тебя гложет. Но как даст тебе Господь знамение свое, коли не открываешь ты пред ним душу свою? Как достучится в закрытые врата сердца? Не веруешь ты, служивый. В церкви токмо по необходимости стоишь, перед трапезой не молишься. Не ищешь пути своего к Богу.

– Я землю его защищаю, – спокойно пожал плечами Матях, принял от Умильного бурдюк, сделал несколько глотков. Мед по вкусу напоминал сильно сдобренное специями и ванилином пиво. Однако, любят в здешних краях пряности! Ни в чем русичи шестнадцатого века меры знать не хотят. Уж коли одеться красиво – так значит во все яркое, синее, красное, зеленое, да еще с мехами, чуть не каждую пуговицу оторачивающими, с золотом да самоцветами. Коли есть – так одновременно и с перцем, и с медом, и с кардамоном. Даже в квас то хрена, то горчицы подсыпать норовят.

– Я знаю, – спокойно пожал плечами Илья Федотович. – Раз рубежи русские хранишь, стало быть, православный, хоть ты немец, хоть татарин, хоть схизматик безбожный. Но покоя в душе без веры тебе не обрести. И знамения Господнего не ощутить.

– Не помню я ничего, – вернулся к привычному оправданию Андрей. – Ни единой молитвы, никаких святых.

– Веру не помнят, – покачал головой Илья Федотович, спокойно разбирая рыбу на куски. – Ее хранят. Хранят в сердце и душе. Но ты не бойся. Господь все равно станет оберегать и любить тебя. Тем, кто выходит в поход ради спасения ближнего своего, кто не щадит живота ради земель отчих, все грехи прощаются. В походе пост можно не блюсти, заповеди нарушать, молитвы не возносить. Бог простит. И неверие простит. Лишь бы ратник позором себя не покрыл, трусом не показался, имени Господнего не отринул.

– Значит, мне можно не креститься и не молиться, а место в раю все равно за мной? – усмехнулся Матях.

– Да, – совершенно серьезно кивнул боярин Умильный, – все павшие в бою с неверными попадают на небеса, пред очи Господа нашего Иисуса Христа, – и Андрей со своей улыбкой почувствовал себя очень глупо.

– Может, поехали?

– Да, пора, – согласился Илья Федотович. – Поехали.

Дорога обнаружилась почти сразу за ручьем, метрах в тридцати. Грунтовка, не мощеная, но довольно наезженная, представляла из себя относительно ровное полотно глины, перемешанной с песком. Метра три в ширину – две телеги без труда разминутся.

– Однако, – удивился Андрей, вслед за боярином поворачивая вправо. – А тракт получше будет, чем тот, что к усадьбе ведет.

– Это, почитай, путь со всей Оби на Хлынов и Устюг. Опять же, коли с ладей перед Лобанью высадиться, то и из Индии, с Персии здесь пройти удобно. Всякое случается. Не каждый на струге может плыть.

– Тогда понятно… – Матях снова привстал на стременах, давая отдых измученному седалищу, и вслед за Умильным перешел в галоп.

Сосновый лес по сторонам от дороги быстро сменился лиственными зарослями, отступившими в стороны шагов на десять, потом эти заросли рассыпались на отдельные островки, за которыми виднелись покосы с частыми невысокими стожками. Пахнуло влажными травяными ароматами, перемешанными с неожиданно едким гнилостным духом.

– Болотце здесь за кустами, – пояснил боярин. – Сказывали, корова у местного колдуна в нем утонула. Он ее оживить хотел, но не смог. Так и гниет теперь, вечно полутухлая.

– Тут и колдуны есть? – удивился Матях.

– Нет, – мотнул головой боярин. – Здесь больше нет. Разве в дебрях лесных где скрываются. А вот в дедовских поместьях, в Карелии, сказывали чуть не в каждой деревне по чародею обитало. Чухонцы по колдовству известные мастера. Вон Комарово. Кажись, цела деревня, миновали ее вотяки.

Селение из полутора десятка дворов встретило их задорным собачьим лаем и свинячьим похрюкиванием. Мычания и блеянья Матях не услышал – наверное, скотину выгнали пастись. Вплотную примыкали друг к другу дворы, огороженные невысокими плетнями; огороды щетинились перьями лука и высокими стеблями цветущего укропа. Виднелись округлые кроны яблонь, вишен и слив; жердяные сарайчики, крытые соломой и дранкой; аккуратные домики, неотличимые от тех, что работящие горожане спустя четыреста лет будут ставить себе на дачных участках. Разве только окна с разукрашенными ставнями затягивало вместо стекол что-то, похожее на бумагу, да шифера или рубероида никто себе на крышу не настелил.

– Людей что-то мало, – задумчиво огладил бороду Илья Федотович, – Ну-ка, служивый, обожди…

Заметив сидящего на завалинке длиннобородого деда, неторопливо выстругивающего что-то из обычного полена для печи – еще несколько валялось возле ног – боярин повернул в сторону этого дома, подъехал к воротам, на две головы возвышаясь над дощатыми створками:

– Эй, Мокрун, смерды все где?! Да сиди, не вставай. Знаю, что ноги не держат.

– Так, батюшка, – опираясь на перила близкого крылечка, встал все-таки старик, – Так, сказывали, дом татары в Порезе пожгли. Погорельцы соседей созывали новый поднимать. Глядишь, за день поставят, вечор вернутся.

– Вечор не вернутся, – негромко ответил боярин, не столько для себя, сколько для Андрея. – Как под крышу подведут, новоселье справлять станут. Знаю я их, пока все бочонки не осушат, не уйдут. Ладно, поехали, служивый. Полдень скоро.

Илья Федотович снова перешел на рысь, слегка подпрыгивая и опускаясь в седле. У сержанта попасть в один ритм с каурым никак не получалось, а потому он просто стоял на стременах. Тем более, что ехать оставалось недалеко – соседняя деревня просвечивала желтыми крышами на холмике совсем недалеко, километрах в пяти, не больше. Впрочем, отдохнуть удалось еще раньше. Примерно на полпути Илья Федотович натянул поводья и вытянул руку, указывая на колосящиеся справа поля:

– Вон те кусты видишь, служивый? – Зеленая извилистая линия ивняка начиналась в паре сотен метров от дороги и уходила к едва различимому у горизонта лесу. – Это Бармашка. В лесу Лумпун течет, в него она и впадает. Стало быть, по эту сторону поля Черкишина Степана, он из Комарово. А дальше, за ручьем хлеб уже у Малышкиных растет. Они из Пореза. Твои, в общем, теперича крепостные. Значит, отсель и до Лумпуна твои владения, и вдоль реки до следующего ручья. Смерды его Вороньим кличут. Отсель не видно, шесть верст до него. А вот Керзю видно… – боярин повернул коня мордой к другой обочине. – Вон, березки и липы рядков растут. Это она.

Деревья поднимались примерно в километре от дороги.

– Это та река, что мы в лесу переходили? – уточнил Матях.

– Она самая, – кивнул боярин. – Керзя далеко тянется, аж за Барашки. И получается, что все земли твои, служивый, промеж четырех речушек заперты оказываются. На восход до Лумпуна, на закат до Керзи, а с севера и юга в Вороний ручей и Бармашку упираются.

– А если ручей русло поменяет?

– А ты смотри, чтобы не поменяли! – расхохотался Илья Федотович и дал шпоры коню.

Селение Порез, выглядевшее издалека чуть ли не крупнее Рагоз, на полсотни семей, вблизи оказалось деревенькой в шесть дворов и еще один дом, стоящий немного на отшибе и окруженный небольшим огородиком. Просто яркие соломенные крыши на сараях, амбарах, овинах и прочих пристройках издалека мало отличались от тех, что на человеческом жилье.

То, что здесь побывали разбойники, было понятно с первого взгляда: несколько пепелищ, разбросанных тут и там, обширные черные подпалины на многих кровлях, поломанные местами плетни. Однако траура по погибшим заметно не было. Наоборот – далеко разносился стук топоров, молодецкий смех, девичьи песни. Всадники повернули на голоса, обогнули густой сад, в котором скрывалась бревенчатая хата с закрытыми ставнями и наткнулись на россыпь сосновых хлыстов. Стволы ловко и быстро ошкуривались молодыми, лет по десять-двенадцать, ребятами. Их отцы и старшие братья трудились рядом, укладывая белые бревна в обширный короб без окон и дверей. Девки в цветастых платках и белых сарафанах, весело напевая, забивали щели мокрым болотным мхом, временами стряхивая лишнюю влагу в сторону – но почему-то каждый раз попадая на кого-то из парней. Те шутливо ругались, кидались на обидчиц, весьма охально их тиская. Начинался визг, писк – но вскоре все возвращались к работе. Дело спорилось – над землей поднимался уже пятый венец.

Увлекшись своим занятием, смерды не замечали гостей минут пять. Потом, наконец, кто-то испуганно вскрикнул. Смех и стуки оборвались. Мужчины поскидывали шапки, с достоинством поклонились. Женщины тоже начали кланяться, но при этом почему-то крестились – словно не человека перед собой увидели, а нерукотворную икону.

– Бог в помощь, – кивнул в ответ боярин. – Трифон Седой далеко?

– В лесу он, батюшка Илья Федотович, – отозвался один из мужиков со смеющимися глазами. Невысокий, но плечистый, в мокрой рубахе и черных холщовых штанах, заправленных в такие же, как у сержанта поршни, он спрыгнул со стены на землю, подошел ближе. Темные с обильной проседью волосы смерда забавно закручивались мелкими кудряшками: и на голове, и на бороде, и на усах. – Лес для дома выбирает. Одно понять не может, то ли получше выдавать, чтобы добро для тебя уберечь, то ли похуже, чтобы дом скорей завалился, и снова сосенки рубить пришлось.

Мужик коротко хохотнул, перевел взгляд на Матяха:

– Да ты, батюшка, никак соседа нам нового привез?

– Не соседа, а хозяина, – хмуро ответил боярин. – Даю я вашу деревню боярину Андрею на кормление.

– В таком разе, прощения просим, – мужик скребнул мозолистой рукой макушку, прижал к груди несуществующую шапку, низко поклонился. – Как по батюшке тебя звать-величать, хозяюшка?

Сержант пожал плечами, и вместо него ответил Илья Федотович:

– Андреем звать. А отчества не помнит. Татары в сече память отшибли.

– Стало быть, Андрей Беспамятный у нас теперь в боярах, – кивнул мужик.

– Ты, Гришка, язык свой окороти, – потемнел лицом Умильный и двинул своего коня грудью на смерда. – Он за тебя, безродного, кровь свою проливал, живота не жалел.

– Чегой-то не заметил я этого, батюшка, – нахально вскинул бороденку мужик. – Мы намедни от татар не за спинами боярскими укрывались, а в березнячок Бармашинский утекли, как пальбу заслышали, да зарницы по Богородицкой стороне разглядели. Бог помог, сами ушли, и скотину по меже увели, добро прихватили. Татарвье токмо барахло старое зацапало, да мусор, что из ям на задворках на полки в дома поставили. Однако же петуха красного они нам все одно подпустили. И счастье наше не в животе боярском оказалось, а в росе, что солому ночью подмочила. Отсырели крыши, вот пожар и не занялся. Одним домом, да сараями несколькими отделались.

Рука Ильи Федотовича потянулась к левому боку – туда, где должна висеть сабля. Но привычной рукояти на месте не оказалось, и ладонь бессильно сжалась в кулак.

– Допросишься у меня, Григорий, – наклонился к мужику боярин и поднес побелевшие костяшки сжатых пальцев ему чуть не под самый нос. – Чуешь, чем пахнет?

– Тверью пахнет, батюшка Илья Федотович, – ухмыльнулся мужик. – Там отродясь татар не видали.

– Окромя князей, – холодно парировал Умильный, выпрямляясь в седле. – Гляди, не доедешь целым до Твери-то. Дорога длинная, извилистая. Добра у тебя много… Ладно, как Трифон появится, вели в дом ко мне идти. И стряпуху позови, проголодались мы в дороге.

– Стряпуху пришлем, – хохотнул мужик. – Как же батюшку нашего голодом морить? Поезжай, Илья Федотович, не беспокойся.

Боярин Умильный поворотил коня, пустил его шагом когда немного отъехали, сказал, будто оправдываясь:

– Дерзок стал Гришка. Зазнался. Но хозяин крепкий, один за троих оброка дает. Жалко, коли после Юрьева дня уйдет. Напугали смердов вотяки… Однако же, – расправил плечи боярин, – однако же весь полон, что они с поместья угнали, я возвернул. Почитай всех возвернул. Вот только племянницу…

Он откинулся назад, звонко хлопнул коня ладонью по крупу, одновременно натянув поводья. Скакун встал на дыбы, сделал на задних ногах несколько шагов, а потом сорвался во весь опор. Но длилась скачка недолго: минуту спустя всадники влетели в ворота длинного – метров двадцать, и широкого – метров семь будет – бревенчатого, крытого дранкой дома.

Ворота находились примерно посередине дома, но оказавшись внутри, в крытом дворе, Андрей понял, что собственно жилищу отведена всего треть строения. Точнее – дом находился под большим навесом, общим для скота, хрюкающего и блеющего в загородках, амбаров, полных свеженькими капустными кочанами и белыми шариками репы, сеновала, сделанного прямо над жилым срубом, между его крышей и кровлей.

– Изрядная избушка, – огляделся сержант, спускаясь с коня.

– Обычный русский дом, – не понял его удивления боярин, спешиваясь следом. – Это смерды здешние мудрят что-то. Сказывают, как с Польши при деде моем переселились, все ляхтским образом жить норовят. А этот сруб мне ярыга поставил, дабы отдохнуть мог, когда на здешнем краю поместья задерживаюсь. Опять же оброк есть куда складывать. А то ранее я с целым обозом дворы объезжал. – Илья Федотович отпустил подпругу. – Где этого бездельника носит?

– Дом, наверное, строить помогает.

– А кто ему дозволял?! Ждан не крепостной, чтобы вольничать. Раб он мой. Мне его хлыновский суд головой за обман отдал.

– Какой обман? – поинтересовался Андрей.

– Часовню он мне подрядился возле Богородицкого монастыря поставить, в память о батюшки моем, – боярин перекрестился, отвесил низкий поклон, едва не уронив с лысины свою тюбетейку. – Задаток взял, подлец, а за часовню месяца два не брался. Я его с холопами сграбастал, да к воеводе в Хлынов отвез. Как суд собрали, мне его с женой и детьми головой отдали, пока долг не возвернет.

– Как же он отдаст, если в рабы попал? – не понял сержант.

– То его дело, – хмуро ответил боярин. – Думать был должон, как подряжался. Я его тут бортничать посадил. А остальное меня не касается.

– Значит, по гроб жизни влип?

– Нет, – нехотя признал Илья Федотович. – Бегает по воскресениям и праздникам в Богородицкое, стучит топориком. Столбы дубовые ужо вкопал, три венца срубил. Как наполовину поднимет, стало быть задаток отработал. Придется нового бортника искать. Или этого в крепостные уговаривать. Оброк втрое ниже наряда скину, может и согласится.

Наконец послышались торопливые шаги, в ворота вбежал низкий, упитанный и круглолицый лохматый мужичок в настоящем, хотя и сильно поношенном, засаленном суконном кафтане, подбитым мехом. Он с ходу упал на колени, стукнулся головой о присыпанную соломой землю.

– Ладно корчиться, коней прими! – рыкнул на него Умильный.

– Ульи проверял, батюшка Илья Федотович, – Ждан поднялся на ноги, взял поводья из рук боярина. – Медведь, сказывали, окрест ходил, поломать мог. А Лукерию я в погреб, за квасом послал. Сей час вернется.

– Татары хозяйство не разорили?

– Помилуй, батюшка, – замотал головой смерд, снимая у коня оголовье и вынимая изо рта узду. – Мы как огни заприметили, первыми скотину погнали. Кадушки, крынки, икону с собой забрали, погреб старым стожком закрыли, а более тут и брать нечего. Токмо дрова, да капуста с репой остались. Да куры в подполе. Басурмане ничего и не нашли. Ночью озорничали, в потемках. Кур распугали, несколько штук недочли утром. Чуток репы потерялось, видать лошадям давали. Полки поломали, дверь высадили. Но я починил.

– Это ты молодец, – боярин Умильный подошел к загородке, пощупал ближние кочаны. – Крепкие. Чьи?

– Гришка Тетерин в счет оброка привез. И репа тоже его. У меня три бочонка меда в погребе, три полти убоины, кабанчик, тоже Гришин. Кроме как по хлебу, ужо совсем счелся.

– Плохо… – Умильный хлопнул ладонью по крупному, с две головы кочану, повернулся к сержанту. – Плохо, Андрей. Не зря старается. Видать, удумал на новое место уходить.

– Может, и вправду уйдет, – пожал плечами ярыга. – Овин у него сгорел. Правда, без хлеба пока стоял, с дровами. Яблони татары зачем-то попортили, ветки порубали…

– Ты, чем за других жалиться, – оборвал его боярин, – лучше телеги запряги, оброк собранный и мед покидай, да в усадьбу ко мне перевези. Солнце еще высоко, до вечера успеешь.

– Как скажешь, Илья Федотович, – сразу погрустнел смерд, а боярин, ведя за собой Матяха, направился в дом.

Вход в жилой сруб располагался на высоте метров двух над землей. Дверь выходила на небольшой балкончик, с одной стороны упиравшийся в тонкую, грубо сколоченную створку, из-за которой явственно припахивало «удобствами», а с другой оканчивавшийся лестницей без перил из толстых, неровно отесанных досок.

Внутри на гостей сразу дохнуло влажным теплом. Дородная хозяйка лет тридцати в просторном платье, сверху донизу шитом цветами, с кокошником, с которого свисала жемчужная понизь, поклонилась, протягивая большой ковш с темным, пахнущим свежим хлебом квасом. Пока боярин, макнув усы в пену, отпивался после дальней поездки, Андрей огляделся.

Находились они, как он догадался, на кухне. Большую ее часть занимала стоящая в углу побеленная русская печь, с закрытым большой железной крышкой очагом. Отсюда шло две двери, одна с одной стороны печи, другая с другой. Потолки высокие, Матях без опаски выпрямился во весь рост. Хотя притолоки, конечно, на уровне груди.

– Спасибо, Лукерья, порадовала, – вернул женщине ковш Умильный. – Боярину Андрею тоже плесни, пусть горло промочит.

Женщина взяла со стола высокую крынку, снова наполнила ковш и протянула его Матяху. Квас оказался холодным до зубовной боли, и одновременно шипучим, остро покалывая язык.

– Вкусно, – признал он, допив последний глоток.

– Может, каши с салом положить? – предложила хозяйка.

– Не нужно, сейчас Варвара прибежит, – отмахнулся Илья Федотович. – Что у тебя тут так душно?

– Да брюкву поросятам запарила.

– Ну так отнеси, что ли, поросятам, – пожал плечами боярин. – А то дышать нечем. Пойдем, служивый.

Умильный повернул в левую дверь, за которой обнаружилась небольшая прихожая, застеленная чистым половичком. Помнится, на Руси такие комнаты назывались сенями. На стене висели пара овчинных душегреек, длинная шуба, похожая на лисью и нарядный синий, с желтыми шнурами, зипун, отороченный, на неопытный сержантский взгляд, обычным зайцем. Света здесь не имелось, только тот, что к кухни пробивался, и Илья Федотович сразу повернул направо, в еще одну комнату. Или, скорее, обширную горницу: два затянутых масляной, а потому полупрозрачной тканью окна, пара лавок, одна из которых стояла у длинной стенки выходящей сюда печи. Сколоченный из темных, плотно подогнанных досок топчан шириной чуть больше метра с резными спинками располагался у окна, застеленный чистой скатертью широкий стол – посреди комнаты.

– Вот, присаживайся, боярин Андрей. Отдохнем чуток, а там Варвара прибежит, снедь на стол соберет.

– А Лукерья что, готовить не умеет?

– Нечего ярыгу к хозяйскому добру подпускать, – мотнул головой помещик. – Потом не сочтешь, что получено, что съедено, а что они сами себе отвалили. Нет, пусть Ждан со своего огорода живет, а нас по уговору сход при наездах кормить должен. Староста Варваре что нужно выдаст, что останется заберет. Она сготовит, она попотчует, с нее и спрос свой, и спрашивать не я, староста станет.

Илья Федотович уселся на топчан, отвалился спиной на стену:

– Так что скажешь, служивый? Деревню ты увидел, земли, почитай, тоже. Пашни поднято немногим больше двух сотен чатей, так что выставлять в ополчение ты должон двоих ратников. Ну, сам выйдешь, да холопа с собой прихватишь. Что еще? Лес да река… Но в них ничего особенного нет. Не заболочены, лес больше сосновый, а у Бармашки березняк стоит. Ну, дом этот, что для себя, для отдыха ставил, тебе отдам, ярыгу с семьей тоже. На первое время пусть за домом присматривает, а далее сам решишь. Чует мое сердце, коли Ждан опять не запьет, к весне от кабалы избавится. Оброка я в этом году половину заберу, потому, как второго ратника у тебя нет, мне его снаряжать придется. Ну, а как холопа купишь, так тогда оброк тебе, и спрос с тебя. Что скажешь, боярин Андрей, согласен?

Матях прошелся по горнице, попытался по старой привычке выглянуть в окно, но разглядеть хоть что-нибудь на улице не смог.

Умом он понимал, что лучшего старта для новой жизни в новом или, точнее – старом времени у него быть не может. Однако в душу закрался холодок нерешительности: так, сразу, повесить на себя хозяйство в семь дворов и, на глазок, полтораста гектар, отвечать за мобилизацию, за снаряжение – и при этом ничего не смыслить ни в одном из этих дел…

Хлопнула за стеной входная дверь, вошел огромного роста – всего на полголовы ниже Матяха – мужик с иссиня-черной бородой, одетый в черную шелковую рубаху с красным воротом, атласные штаны и грубые, пахнущие дегтем сапоги, скинул картуз, низко поклонился.

– Ну, сказывай, – тут же забыл про Андрея боярин.

– Татары намедни налетели, Илья Федотович. Счастье, грохот мы услышали, пожары углядели. Успели и головы унесть, и скотину спасти, и добро прибрать.

– Да, это я знаю, – кивнул боярин Умильный, – молодцы.

– Полей нам басурмане не потравили, токмо у россоха[85] потоптали малость. Но дом Гешкин запалили, и сараев разных полдесятка. Я вашим именем лес от реки брать дозволил, пять-два сосен повалили.

– То правильно, – кивнул хозяин, – лес погорельцам дозволяю брать невозбранно, солому этим годом можете не везти. Хворых, увечных нет? Поля уродили?

– Бог миловал, батюшка Илья Федотович, – размашисто перекрестился староста. – Грех жаловаться, недоимок не жду.

– Вот и лепо, Трифон Георгич, – боярин Умильный повернул голову к Андрею: – Так что скажешь, служивый? Сговорились мы с тобой?

– Да! – стряхнул с себя неуверенность Матях. – Договорились.

– Тогда знакомься, Трифон Георгич, – поднялся на ноги и развернул плечи Илья Федотович. – Новый помещик отныне у вас в Порезе будет. Боярин Андрей Беспамятный. Человек ратный, храбрый. Прошу любить и жаловать.

– Здрав будь, боярин, – снова поклонился мужик. – Сегодня упряжу всех в деревне.

– И скажи, чтобы не дергались, – добавил от себя Андрей. – Я покамест ничего менять не собираюсь. Все по прежнему уложению пойдет.

– Благодарствую, боярин, – еще раз поклонился староста и двинулся к двери.

– Постой, – окликнул его Илья Федотович. – Варвара-то где?

– Она со мной пришла, боярин, – кивнул в сторону кухни Трифон. – Колдует ужо. Мы сегодня, новоселья ради, косых маленько побили. Так она почки-то собрала со всех, сейчас тушит.

Действительно – едва староста ушел, в горницу проскользнула розовощекая девица. Не то, чтобы толстая, но в теле, одетая не в вышитый, а набитной цветастый, синий с алыми розами сарафан, с таким же платком на плечах. Голову закрывал повойник, но по лбу и назад, к атласному накоснику, шел широкой лентой многоцветный бисерник.

– Грибочками пока побалуйтесь, – поставила она на стол большую деревянную миску, пару деревянных расписных стаканов. – Мне токмо меду хмельного нести, али хлебного вина отпробуете?

– Отпробуем, – придвинулся к ней боярин. – А как же. И еще чарку принеси, ты тоже отпробуешь…

– От еще, – гордо и независимо дернула плечом Варвара, и Матях сразу почуял, что в отношениях девки и боярина что-то не то. И явно не даром холопы хихикали, снаряжая его принимать Порез, и дом для отдыха боярин здесь построил не зря. Хотя, с другой стороны – а чего бы он тогда деревню эту первому встречному отдавал?

– Помоги… – боярин прихватил лавку у стены с одной стороны, Андрей взял с другой, поставили к столу. Илья Федотович вынул из ножен на поясе небольшой ножичек, наколол небольшой грибок, закинул в рот, потом наколол еще. – Молодец, Варварка. Забрал бы в усадьбу стряпухой, да Гликерья ее со свету сживет, как я в очередной поход уйду. Точно сживет, никаким клятвам не поверит…

С последними словами в горницу снова вошла девка, и боярин настолько жадно окинул ее взглядом с головы до пят, что Андрей понял – и он бы тоже не поверил.

Варвара поставила на стол медный кувшин, рядом – влажную крынку, еще одну деревянную чарочку.

– Да садись же ты… – сгреб ее Умильный, опуская рядом с собой. Одной рукой поднял кувшин, налил всем хлебного вина, поднял свою стопку: – Ну, чтобы здоровье было, Божьей милостью.

Он выпил, потянулся за грибочками. Андрей тоже опрокинул вино в рот и поперхнулся от неожиданности – это был самый настоящий самогон! Сержант схватился за крынку, торопливо хлебнул, и понял, что попал по полной программе: там плескалось пиво.

Илья Федотович, продолжая удерживать девку, налил еще:

– Вот, знакомься, Варя. Помещик ваш новый, боярин Андрей. Ему Порез отдаю, и земли окрестные. Будет вам защитой и опорой.

– Бросаешь, Илья Федотович, – укоризненно покачала головой девка, и опрокинула стаканчик. А потом решительно вывернулась из рук бывшего крепостника: – Каша подгорит…

– И-и-и-э-эх… – выпил боярин, проводив ее голодным взглядом, тут же налил себе еще и снова выпил. Потом спохватился: – Ты, служивый, не беспокойся. Обмануть не хочу. Земли здесь добрые, смерды работящие. Токмо Гришке не доверяй. Он хоть и хваткий, но… Но хва-ат… Старостой его поставить – половину оброка мыши съедят, другая по дороге потеряется. А он себе через год хозяйство новое отстроит, а еще через два – с казной хозяйской сбежит. Ловок, пес, и понять за ним ничего не успеваешь, как что-то твое к своему двору пристроит. Трифон хоть и туговат маленько, а за делом хозяйским, коли поручили, следит. Что скажут – сделает. Чего делать не захочет – так сразу и откажется, вилять не станет. Ну, давай выпьем, служивый.

Матях отказываться не стал. После пары стопок самогона и изрядной пивной запивки уверенности в своих силах у него прибавилось, и он отчаянно пытался вспомнить хоть чего-нибудь из агрономических знаний далекого двадцатого века. Трехполье, лесозащитные полосы, культивация, рекультивация, плоскорезы, капельное орошение, севооборот… Вот только что бы все это значило? Нет, переворота в здешней агротехнике он явно не произведет…

Вошла Варвара, молча и быстро поставила на стол большой, пахнущий мясом горшок, тут же вышла наружу. Илья Федотович вздохнул, скинул с угощения крышку. Внутри оказалась хитрая смесь капусты, лука и мяса в густом сметанном соусе. Сержант почувствовал, как во рту появилась обильная слюна, придвинулся ближе, покосился на дверь, ожидая, когда, наконец, принесут тарелки. Однако боярин вытянул из-за голенища крупную – примерно такую, как подарил Матяху – серебряную ложку, запустил ее в лакомство. Андрей, спохватившись, схватился за свою и пристроился рядом.

«Вот так и боролись с эпидемиями, – промелькнуло у него в голове. – Посуду с мылом, может, и не мыли, но у каждого была своя».

Горшок не в счет, он подвергался тепловой обработке.

В две ложки они быстро добрались до самого дна, после чего Илья Федотович тщательно облизал свой столовый инструмент, завернул его в чисто-белую тряпицу и вернул за голенище. Затем еще раз наполнил стаканчики.

– Эх, служивый, успеха тебе. Устраивайся. Сегодня-завтра осмотрись, а завтра к вечеру в усадьбу приезжай. В Москву будем отправляться. Походные получить нужно, с друзьями пива сварить, тебя показать… – Умильный выпил и решительно поднялся. – Поскачу, Ждана нагоню. Хоть время и мирное, а от видишь, что творится. Сопровожу до усадьбы от греха.

Илья Федотович хлопнул по плечу путающегося подняться сержанта, поправил тафью и вышел из горницы. Андрей остался хозяином. Осмотрел ложку, прикидывая где и как ее тут можно вымыть, поскольку изукрашенное каменьями серебро так просто в мойку не бросишь. И как он будет выглядеть в глазах подчиненных, выполняя бабью работу. И Матях принял свое первое в качестве боярского сына решение: тщательно облизал свою ложку, а затем завернул в тряпочку и убрал назад в поясную сумку. Наколол ножиком один за другим несколько грибов, переправил в рот. Налил еще пару глотков, выпил. Отошел к окну, попытался выглянуть, но, опять уткнувшись глазами в ровную глянцевую поверхность, отвернул к топчану, сел, отвалившись спиной к стене. Тут приоткрылась дверь, в горницу зашли Варвара и Лукерья. Матях, естественно, тут же вскочил – не мог же он сидеть, когда перед ним женщины стоят?!

– Что прикажешь, боярин Андрей? – спросила хозяйка.

– Что прикажу? – вздохнул сержант. – Баня у вас тут есть? Тут так получается, что я уже неделю не мылся.

– Как можно, – хмыкнула Варвара, и щеки девушки порозовели еще сильнее. – Конечно есть!

– Тогда баню мне истопите, вечером помоюсь, – распорядился Матях. – Ужин, надеюсь, и так сделаете. А я пока по окрестностям пройдусь, осмотрюсь все же немного.


предыдущая глава | Андрей Беспамятный: Кастинг Ивана Грозного | Глава 11 Барин в бане