home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 12

Нинутра

Увидеться с Прасковьей в этот раз сержанту не удалось. Вечер он потратил на то, чтобы усвоить хотя бы главные навыки обхождения с лошадьми: как седлать, чтобы складок на потнике не появилось, чтобы седло сидело на спине надежно, но и коню не мешало. Что класть седло на холку нельзя – лопаткам будет мешать двигаться. Что поить нужно прежде, чем кормить. Что коня на одном зерне долго держать нельзя – брюхо вспучит. Сеном нужно прикармливать обязательно, а еще лучше – травой. Что жеребцов в поход брать опасна – буйные они, дурные и непослушные. Жизнь доверить можно только кобыле, али мерину.

Поутру же начались хлопоты другие. Поскольку доспехов, подходящих Матяху по росту и стати, в усадьбе не нашлось, для него срочно слатали тегиляй: расшили, вставив на боках суконные клинья и прикрыв их кольчужными лоскутами, длинный и толстый, плохо мнущийся халат, набитый ватой и конским волосом, местами выпирающим из швов. Помимо суровых ниток, халат во множестве простегивала тонкая стальная проволока, а потому так просто, саблей без сильного замаха или ножом прорезать его было невозможно.

Пока Андрей на нижнем этаже дома занимался примерками и ждал, пока подворники управятся с работой, у стен усадьбы собирались отряды: десять ратников во главе с Дорошатой, пятнадцать – у Лебтона, двадцать – у боярина Хробыстина. Лютов и Юшин пришли сам-два, а помещика Лыкова, как назло, дома не оказалось. В Хлынов ненадолго отъехал. Ждать – времени не имелось.

Получив готовое защитное снаряжение, Матях отправился на конюшню, где ярыга подвел ему оседланную чалую[93] лошадь, пояснил, что лежит в сумках на заводных скакунах, и вручил поводья сразу трех коней. После этого у боярского сына осталось времени только на то, чтобы перехватить на кухне пару пирогов с зайчатиной и подняться в седло.

В этот раз отряд из шести десятков всадников шел вовсе без обоза. Только благодаря этому Илье Федотовичу и удавалось двигаться по узкой, местами вовсе растворяющейся среди кустарника и травы тропе, тянущейся у самого берега Лобани. Вытянувшиеся в длинную цепочку ратники огибали взгорки и болотины, ныряли в овраги и выбирались на холмы, пробивались через ивняки или вброд переходили неглубокие ручьи и протоки, впадающие в реку. Боярину Умильному ни разу не удалось перейти в галоп или хотя бы на рысь, но кони все равно шли раза в три быстрее пешего человека, а потому уже первую дневку воины устроили у впадения Лобани в Кильмезь. Напоив коней, люди повесили им торбы, сами подкрепились пока еще свежими пирогами, и примерно спустя час повернули на закат, двигаясь вдоль слившейся в единое целое реки. К сумеркам ратники вышли на берег Вятки и даже успели продвинуться вниз по течению еще на несколько верст.

Отряд остановился, только когда окончательно стемнело. В первую очередь воины позаботились о лошадях, сняв с них поклажу, расседлав и напоив. Потом подкрепились сами и улеглись спать. Бояре, за исключением Лебтона, растянулись прямо на земле, завернувшись в медвежьи шкуры – немцу его холопы расстелили ворсистый бухарский ковер, положили высоко взбитую подушку и ватное одеяло. Холопы ограничились либо снятыми с конских сил потниками и чепраками, либо попонами. Правда, кое-кто имел в загашнике сшитые из звериных шкур покрывала, а сержант нашел в одном из своих тюков войлочный цветастый ковер, в который и завернулся, словно сосиска в тесто.

Утро началось с пирогов, нескольких глотков сырой речной воды, запитой хлебным вином, седлания коней. Спустя час после подъема малый отряд кованой рати уже двигался рысью по тропе, ставшей достаточно широкой и утоптанной. Да и Вятку, в отличие от Лобани или Кильмезя, мало где можно было пересечь вброд, пусть даже и погрузившись по самый подбородок.

Незадолго до полудня всадники миновали Мамлыж, поднявший рубленые крепостные стены на другом берегу реки. К этому времени тропа раздвинулась настолько, что на ней могли разъехаться двое верховых. Время от времени встречались утоптанные поляны со следами кострищ. Видимо, там нередко останавливались на ночлег рыбаки или купеческие ладьи. Короткая дневка да одной из таких стоянок, уже успевшими набить оскомину неизменными русскими расстегаями, пряженцами, ватрушками и пирогами, и снова началась скачка тряской походной рысью, отбивающей задницу, словно деревянное сидение в автомобиле без амортизаторов.

Лес расступился совершенно неожиданно. Только что по сторонам тянулись непролазные чащобы – как вдруг по глазам ударил свет, впереди открылись хлебные поля и шелковистые луга, еще не успевшие нарастить траву после последнего покоса. Боярин Умильный уверенно повернул от Вятки в сторону стоящего неподалеку поселка, и вскоре по широкой, накатанной тысячами телег дороге, проходящей сквозь древнюю деревню Дым-Дым-Омга[94], стремглав промчался отряд кованой конницы: шестьдесят всадников, две сотни коней. Куда несутся витязи и откуда, спрашивать никто не стал: даже те смерды, что находились на улице, предпочли разбежаться по дворам или скрыться в проулках.

Новый ночлег, на котором вместо закончившихся пирогов ратники подкрепились солониной, запивая ее хмельным медом, и утром снова скачка – теперь уже по хорошо накатанному тракту через Кизнер и Грахово, по которому в обход еще недавно разбойничьей Казани купцы возили с Камы на Русь лечебное земляное масло[95] и гоняли для продажи скот. Через четыре часа, миновав богатые села Абалач и Бизяки, воины выехали к Каме.

Даже в отсутствие водохранилищ, превративших в двадцатом веке эту реку в одно сплошное озеро, ширина Камы впечатляла. От берега до берега она составляла никак не менее полукилометра. Казалось, водный поток разделял землю надвое – за спиной ополченцев поднимались густые леса, изредка разрываемые распаханными полями или участками дикой степи. Впереди – простиралась одна сплошная степь, радующая глаз густой зеленой травой. На этом берегу стояло множество причалов, лежали на песке и покачивались на волнах большие и малые рыбацкие лодки, сохли на ветру сети. На том – все было мертво: ни людей, ни жилищ, ни лодок, ни причалов.

«Хоть немного отдохнем, – подумал Андрей, – пока баркасы найдутся, чтобы отряд переправить».

Но он ошибался. Отдых длился ровно столько времени, сколько понадобилось ратникам на снятие седел. Пока Матях наравне с прочими воинами скидывал на траву вьюки с заводных коней, боярин Умильный успел сговориться с местными рыбаками. А может, и не рыбаками – коли в берег упирается наезженный тракт, в этом месте почти наверняка найдутся люди, которые зарабатывают на жизнь перевозкой путников. Во всяком случае, Илья Федотович указал ему лодку, на которую они вместе с боярином Юшиным и его холопом перетаскали свои вещи. Потом Андрей взял лошадей за поводья, подвел к самому берегу, уселся в лодку. Желтолицый усатый татарин в рубахе с засученными до локтей рукавами взялся за весла.

Кони недовольно заржали, но пошли вслед за отплывающим суденышком, погружаясь все глубже и наконец поплыли.

– Чалого, чалого береги! – услышал сержант. – Морду его придерживай. Видишь, слаб.

Но оказалось, что обращаются не к Матяху – боярин Юшин прикрикнул на своего холопа, следившего следил за лошадьми с другого борта.

Полчаса – и скакуны, замотав мордами, начали на глазах вырастать над бортами. Лодка ткнулась носом в берег, и люди принялись торопливо выгружать вещи.

– Погуляйте чуток, – разрешил Андрей четвероногим соратникам. – Пощипайте травку, пока остальные доплывут.

Сам он достал выданное еще Лукерьей сало, нарезал несколько ломтиков, уселся на невесть откуда взявшемся пеньке, любуясь великой русской рекой, а заодно подкрепляясь. Чуяло сердце, что по окончании переправы Илья Федотович не даст на еду ни единой лишней минуты.

Ополченцы двинулись дальше вскоре после полудня. Боярин Умильный экономил каждое мгновение, а потому не дал даже подсушиться скакунам, плывшим последними.

– Потники впитают, – жестко покачал он головой в ответ на просьбу соседа. – Всем нелегко, Семен Юрьевич. Не о конях, о единоверцах наших думать нужно, что уже третью неделю в полоне томятся.

И ложади опять перешли на рысь.

К вечеру Матях почувствовал, что перестает осознавать действительность. Скачка, еда, скачка с короткими перерывами на сон – все слилось в единый бесконечный и непрерывный круговорот. Андрей начал путать реальность и сон – во время которого скачка продолжалась и продолжалась до рассвета. Ложились под копыта верста за верстой однообразной бесконечной степи, уходили назад узкие ручейки, тополиные рощи и отдельно растущие дубы. Иногда начинало казаться, что не смотря на все старания отряд не двигается, а просто стоит на месте. И вдруг в полусонный разум пробились крики:

– К бою! Щиты в руки, шеломы одеть! Заводных отпустить!

Сержант тряхнул головой, избавляясь от гипнотической полудремоты, приходя в себя. Несколько раз взмахнул руками, привстал и опустился на стременах, отцепил с луки седла щит, в котором белела свежая пробоина, выдернул из-за спины бердыш, ухватив его чуть ниже косицы – чтобы удар подальше доставал. Впереди, примерно в двух километрах, стояло несколько юрт, над которыми курились сизые дымки. Между юртами и кованой ратью вытянулась тонкая цепочка всадников. Бездоспешных, но с копьями и щитами в руках.

«Сейчас начнется», – подумал Матях, но никакого беспокойства не ощутил. Скорее всего потому, что так окончательно и не избавился от сонного наваждения.

Илья Федотович Умильный тоже не испытывал особого беспокойства. Горстка воинов, готовых лечь костьми на защиту своего кочевья, не походила на татар. Во-первых, ногайцы не носили похожие на толстые блины лисьи шапки, красовавшиеся на половине воинов. Во-вторых, луки в руках степняков были прямые, а не двояковыгнутые, как русские или османские. В-третьих, маловато их для рода, только что вернувшегося из набега. В-четвертых – за спинами всадников, в стойбище, были видны только испуганные женщины, хватающие детей и прячущиеся с ними в юрты.

– Ну чего, вдарим, Илья Федотович? – предложил остановившийся рядом боярин Хробыстин в прочном трехслойном бахтерце[96]. Его черная борода лежала поверх брони и за время долгого перехода местами стала серой от пыли. – Их всего три десятка. Враз стопчем.

– То не ногайцы, Сергей Владиславович, – покачал головой Умильный. – То башкорты[97]. У нас с ними вражды нет. Ефрем!

Боярин отдал свою рогатину холопу, зацепил щит за луку седла и, тронув пятками коня, спокойным шагом поехал вперед. Навстречу ему двинулся степняк в простой кольчуге, обитой лисьим мехом мисюрке, красных атласных шароварах и, как ни странно, алых мягких тапочках с задранными вверх носками. Всадники остановились друг от друга на расстоянии вытянутой руки, готовые при первом признаке опасности схватиться за сабли, поэтому оба вели себя очень аккуратно, следя за каждым своим жестом. Илья Федотович поднял правую руку, приложил к груди, слегка поклонился:

– Прощения прошу за беспокойство. Именем государя я с детьми боярскими татар безбожных преследую, что набег на земли русские учинили, разор сотворили изрядный, полон угнали немалый.

– Труд творишь благое, боярин, – так же уважительно поклонился в ответ кочевник. – Москва царь дружба мы целовали. Разорили именем как?

По-русски степняк говорил почти без акцента, но вот слова употреблял в самом неожиданном виде.

– Зовут меня Ильей, по отцу Федотович, из рода бояр Умильных.

– Бей Анвер Гали, – представился в ответ хозяин кочевья. – Татары разорили именем как?

– Татары? – наконец понял суть вопроса боярин. – Вотяк полоненный признал, что Аримхан Исанбет и бей Низиб Камалов в набеге участие принимали. Весть до меня дошла, что здесь их кочевье стоит, между реками Чермасан и Севада.

– Аримхан… – степняк прикрыл жадно блеснувшие глаза. – Гость – честь для дому. Русский боярин – три честь для дому. Войди юрта, сядь очаг. Бека зарежу, кумыс много. Пойдешь, обидишь. Сказывать дастархан много.

Боярин задумался. С одной стороны – нужно было торопиться вперед, до указанного купцом места оставалось не больше половины перехода. С другой – после четырехдневной скачки, перед смертной сечей ратникам требовался отдых. К тому же, Анвер Гали был местным, а потому наверняка точно знал, и где разбил свои шатры Аримхан, и как проще подобраться к его стоянке. А может, степняк слыхал и про то, где скрывается Низиб Камалов со своим родом.

– Благодарю, бей, – приложил руку к груди Илья Федотович. Затем от отъехал к своему отряду и громко сообщил: – Анвер-бей приглашает нас к себе в гости! Привал!


предыдущая глава | Андрей Беспамятный: Кастинг Ивана Грозного | cледующая глава