home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 13

Лисий хвост

Обратный путь занял почти две недели. У Ильи Федотовича рука не поднималась подгонять и без того измученных невольников, освобожденных из рук татар. Похоронив павших на высоком берегу реки Белой, в красивом сухом месте, длинный обоз переправился через реку и пошел на север, по тянущейся вдоль полноводной Камы, утонувшей в лесах дороге. Через восемь дней обоз приютил многолюдный город Чердынь, издавна оберегавший восточные границы Святой Руси и охраняющий главную сибирскую дорогу. Отслужив благодарственную службу в Спас-Юрьевском храме, отпев и упокоив на освещенной земле умершего от антонова огня лебтоновского холопа, наскоро продав взятое с ногайцев оружие и броню, прикупив ячмень и овес для коней, красное вино и мед людям, новую рубаху Матяху, весь путь ехавшему в тегиляе на голое тело, боярин Умильный повернул на Анареченскую дорогу и по нахоженному тракту к началу сентября привел обоз к воротам своей усадьбы.

Поле возле стен моментально наполнилось людьми, повозками, лошадьми. Как ни велик был двор наследного дома Умильных, но вместить всех пришедших он не мог. Разумеется, обширные погреба и амбары боярина накопили достаточно припасов, чтобы накормить не только такую толпу, но и в десять раз большую. Правда, недолго – но ведь гостевать у Ильи Федотовича больше одного вечера никто и не собирался.

Подворники принялись укладывать на уже начавшую подвядать траву грубую дерюгу, поверх стелили скатерти с вышитыми краями, а то и бахромой из множества кисточек. Ставили на стол хлебное вино, свежеиспеченные караваи, копченую рыбу – лещей, окуней, судаков, плотву, что скупо, но поставляла к столам местных жителей полноводная Лобань, котлы с кулешом, обильно сдобренным салом и пшенной кашей с убоиной, миски с мочеными яблоками, солеными грибами, кисловатой вишней. Здесь было и чем насытиться, и чем полакомиться, и от чего захмелеть, радуясь возвращению на родную землю.

Бояре разместились в трапезной, и уж на этот раз, не желая ударить в грязь лицом, Илья Федотович развернулся вовсю. На столах, сменяя друг друга, появлялись темноглазые полупудовые щуки на пару, оскалившиеся зубастыми пастями, спинки белужьи, полотки утиные сушеные, языки лосиные, зайчатина в лапше, студни рыбные с шафраном, потроха лебяжьи, уток, тетеревов, рябчиков, почки заячьи на вертеле, куры соленые, поросята запеченные и еще куча всего самого разного, попробовать чего у Андрея не хватало размеров желудка. Вино бургунское, мальвазия, аликанте, петерсемена[100] и даже сам хозяин, вопреки обычаю, не стал пить своего любимого хмельного меда, предпочтя ему романею[101].

Однако же, если простой люд, объевшись каши со свининой и дармовой рыбой и упившись вином, начал петь песни и танцевать в три притопа или водить хороводы, то в трапезной до позднего вечера шел долгий подробный разговор.

Бояре дружно решили, что всех детей отдадут Лебтону, который отправит их на запад, в неметчину, к своим знакомым и родичам, и продаст по сходной цене. Доход потом поделят все бояре в равной доле. Поначалу было завязался интересный для Андрея разговор: Дорошата поинтересовался, вправду ли в немецких землях все люди, кроме служивых, рабами числятся – даже смерды, на земле сидящие и дети их во власти кавалеров остаются. Но Лебтон толком ответить не успел: боярин Хробыстин запросил всех прочих девок себе, и предложил долю свою в добыче из этого желания определить. Возник горячий спор, едва не перешедший в драку, в результате которого Сергею Владиславовичу досталось всего пятнадцать душ, а еще пять – ушли Дорошате, вместе с одной повозкой по жребию. Затем стали считать свои доли прочие участники похода. Бояре Лютов и Юшин в итоге выторговали себе право выбрать любые возы по своему желанию, но токмо по одному. Лебтон и Умильный делили все прочее в равных долях, но уже со жребием. И так далее, и тому подобное. Матях заскучал очень быстро, но свалить к обычным ратникам не мог, чтобы не уронить в глазах родовитых бояр свою честь и достоинство. Приходилось смотреть на всех сотоварищей с умным видом, обжираться с тоски рыбой и заячьими почками, и наливаться кислым немецким вином.

Чем все кончилось, Андрей помнил слабо. Но досидел он на пиру до победного конца, после чего обнялся с новыми друзьями, поклялся им в любви до гроба и благополучно сбежал в свой терем, где и уткнулся головой в подушку, едва скинув одежду и завернувшись в одеяло.

Утро удивило тишиной. Поле за приоткрытыми ставнями опустело совершенно – словно и не было тут вчера полутора сотен людей, десятков телег, множества лошадей. Расставание произошло незаметно: до Богородицкого оставалось всего десяток верст по безопасной российской дороге, а потому освобожденные пленники ушли туда сами. Бояре, прихватив свое добро, с первыми петухами отправились по поместьям – они тоже успели соскучиться по своим домам и женам.

– Черт, – сплюнул Андрей. – Я тоже домой хочу. Что-то затянулась моя служба…

Увы, его путь домой лежал через далекие приволжские степи, куда так просто, с приятелями-соседями, Умильный идти не хотел. Утешало только одно – теперь Матях знал, что этот путь существует, и он достаточно реален. Кастинг – летопись – ультиматум посланцам из будущего – и он сможет, наконец-то, обнять свою мать.

Сержант отвернулся от окна, и вздрогнул от неожиданности: тряпочный комок в углу комнаты внимательно смотрел на него узкими серыми глазами.

– А ты еще кто?

Комок не ответил. Однако черные косички, шелковые штаны и короткая курточка быстро напомнили, кого отправили ему в терем.

– Ах, да, – кивнул Андрей. – Подарок Анвар-бея. Что же мне с тобой делать… Давно сидишь? – перешел он на «тюркский язык», которым его наградили добрые потомки. Невольница не ответила, и он уточнил: – Ты есть хочешь?

На этот раз девушка кивнула.

– Зовут-то тебя как? – Андрей спохватился, что все еще шастает голым и стал торопливо одеваться.

– Алсу, – тихо выдохнула пленница.

Матях рассмеялся, услышав знакомое слово, покачал головой:

– Сказать кому, что Алсу окажется у меня в рабынях… Хотя, и сказать-то некому. Ладно, – он опоясался своим широким ремнем. – Пошли, пока не померла с голодухи.

Во дворе тоже особой суеты не наблюдалось. Пара смердов разгружала в сарай содержимое высокой одноосной арбы, упирающейся оглоблями в землю, ярыга Тит таскал от колодца в хлев кадушки с водой, на скамеечке у дома жмурился на холодное осеннее солнце Касьян, в серой выцветшей косоворотке и таких же штанах.

Невольницу сержант подвел к кухне с черного хода, завел внутрь, кивнул стряпухе:

– Дайте татарке чего-нибудь на зуб, чтобы не загнулась, – сам пошел дальше, кивнул Касьяну: – Как дела, вояка?

– А как они у однорукого быть могут? – огрызнулся холоп. – Ни сдохнуть, ни жить нормально. Только тяфкать могу, ако пес цепной.

– А чего с рукой? – удивленно замедлил шаг Матях. Из обоих рукавов старого воина выглядывали вполне нормальные пятерни.

– Вотяки мясо острогали, – дернул головой холоп. – Нет руки, видимость одна. Болтается, что плеть на заборе.

Он качнул плечом – левая рука соскользнула с колена вниз, закачавшись наподобие тряпки. Касьян поймал ее за большой палец, вернул на место.

– И боярин не отпускает, – вздохнул он. – Хотел в монастырь Богородицкий уйти – запретил. В хозяйстве пользы от меня тоже никакой. Вот, сижу, греюсь, как хряк в луже.

– Так, может, заживет?

– Нет, служивый, – покачал головой старый воин. – Там и связки порезаны, и мяса половины нет, кость наружу торчит. Такое не зарастает.

– Плохо, – кивнул Андрей. – Кстати, а Прасковьи ты не видел?

– В людской она. За ранеными смотрит. Ныне год такой выдался, токмо один с ложа поднимется, а боярин ужо двух новых увечных везет. Скоро ни единого холопа непорезанного не останется.

Людская располагалась на противоположной от кухни стороне дома. Наверное, чтобы дворня меньше к кастрюлям шастала, и меньше вкусные ароматы нюхала, а больше работала, на прочее не отвлекаясь. Здесь имелось множество широких лавок, на которых и укладывались на ночлег ярыги и холопы – так что отведенное сержанту помещение считалось местом достаточно комфортным. Сюда же уложили и раненого воина – второй «порезанный», Ефрем, уже оклемался от потери крови, и о случившейся беде ему напоминал только длинный шрам на ноге. Тюмоня же, получивший удар поперек лба и перелом ключицы, по сей день лежал пластом, и даже ложки поднять не мог. Скромно одетая, с завязанным на волосах ситцевым платком Прасковья как раз кормила его с ложки густым грибным бульоном, один наваристый запах которого мог заменить бутерброд с твердокопченой колбасой.

– Здравствуй, красавица, – кивнул Андрей, входя в комнату.

Девушка подняла на него глаза, снова опустила на раненого и тихо спросила:

– Тебя у заутрени не было, боярин. Прихворнул никак?

– Ерунда, – отпахнулся Матях. – Здоров, как бык. А ты как?

– Благодарствую, хорошо все, милостью Божьей.

– Это хорошо, – кивнул сержант, прикидывая, что делать дальше. Будь он в своем времени, то пригласил бы девицу в кино или в кафе. Может, заманил бы в клуб потанцевать. А здесь-то как ухаживают? Не на кухню же ее звать, сбитеня попробовать! Может, подарок сделать? Тогда, гладишь, у нее и у самой какая идея может проскользнуть. Пусть хотя бы намекнет, как поступать следует…

– Подожди, я сейчас, – вскинул руки Андрей, выскочил на улицу, быстрым шагом дошел до терема, открыл принесенную сюда холопами чересседельную сумку, нашел среди сделанных башкирами подношений жемчужную сетку, направился назад. Однако во дворе его перехватил одетый в ярко-синие бархатные шаровары и многоцветную атласную рубаху, слегка кривенький Умильный. Похоже, боярин от души отрывался после вынужденного походного аскетизма.

– Ты почто заутреню пропустил, служивый?

– Поспал, Илья Федотович, – пожал плечами Матях.

– Ну ладно, заутреню проспать, – расхохотался боярин. – Но как ты завтрак-то упустил?!

– Зато хорошо выспался, – парировал сержант и, пользуясь случаем, поинтересовался: – Скажи, Илья Федотович, а как можно разузнать точно, где кочевье хана Кубачбека?

– Экий ты настырный, боярин Андрей, – широко ухмыльнулся хозяин усадьбы, – и зело злопамятный. Не хотел бы я оказаться среди твоих врагов, служивый.

– И я этого не хочу, Илья Федотович, – кивнул Матях. – Так как, есть такие каналы?

– Это дело несложное, – отмахнулся боярин. – Любого купца русского, что по Поволжью торг ведет, залови, купи что-нибудь дорогое, да и подраспроси. Все тебе расскажет. И где твой Кубачбек кочует, и как, в каком месяце у какого колодца стоит, когда кочевья меняет, сколько скота гонит, сколько людей, али нукеров в роду, сколько стада-табуны пасут. Торговые гости народ такой: никогда не знаешь, то ли радоваться их приезду, то ли вешать на осине не медля.

– А чего же не вешаете? – поинтересовался сержант.

– Дык, десятину платят, – пожал плечами Умильный. – Опять же, мы повесим, они повесят, и что будет? Мы про них не знаем, они про нас не знают, у нас шелка не купить, у них стали нет. Разве лепо сие? Вот перед походом всех купцов в поруб посадить – то дело благое. А так: пусть гуляют.

– Понятно, – кивнул Матях и нацелился было бежать дальше, но боярин окликнул его снова:

– Ты вон ту повозку видишь, служивый? – указал Умильный на одну из взятых в татарском обозе телег.

– Да, а что?

– Эта, и та что за ней: твоя доля, – небрежно махнул рукой хозяин усадьбы.

– Доля?.. – удивленно уставился на повозки сержант, еще не понимая, в чем дело.

– А ты как думал, – вроде как обиделся Умильный. – Да мне тридцать две повозки достались! Но я в походе воеводой был, опять же двадцать ратников выставил. А ты сам-перст явился. Лыков и Юшин, вспомни, только по одному получили, пусть даже и на выбор. Хотя пришли сам-двое. А тебе я две телеги добра отдаю. Знаю, дом у тебя новый, пустой. Обживаться нужно.

– А холопам? – негромко поинтересовался сержант, кивнув в сторону людской.

– Холопам? – приподнял брови Илья Федотович и покачал головой: – А ты за них, служивый, не горюй. Они свое взяли. Карманы золотом, али добром, что нашли, набили, с девками побаловались, и хватит. Им больше ничего не надобно, вина в кабаке купить, обнову справить, повеселиться всласть, да и хватит. Посему из добычи монеты и веселье холопам принадлежит, а невольники, обозы, казна, земля – то уже боярская добыча. Дабы мы с тобой, служивый, могли всех этих бездельников кормить цельный год, для похода снарядить, обуть-одеть, коли сами платье купить поленились. Ничего, холопов заведешь, узнаешь…

– Наверное, – кивнул Матях и зачесал в затылке: – Две повозки. А я один. Человечка бы мне надо.

– Так у тебя эта, узкоглазая есть.

– Одна, – кивнул сержант. – А повозок две. Я ведь верхом поскачу, не потащусь на облучке, как крестьянин какой-то.

– А чего? – не понял Умильный. – Коней можно к повозке привязать, дабы не отстали.

– А можно, я Касьяна с собой возьму? – пропустил ответ мимо ушей Матях. – Все одно без дела шляется. А с вожжами и одной рукой управиться сможет.

– Испортился Касьян, – недовольно нахмурился боярин. – Гликерья сказывала, поручений не справляет, вино где-то таскает, пьян каженный день.

– Разберемся, – махнул рукой Андрей. – Лишь бы до Пореза спокойно доехал.

– И то верно, – кивнул хозяин. – Забирай.

– Скажи, Илья Федотович, – осторожно поинтересовался сержант. – А где бы мне встретить такого купца, которого про Кубачбека расспросить можно?

– Ой, служивый, все у тебя одно на уме! – шутливо погрозил пальцем боярин. – Купец, это не сложно. Те, что с Хлынова на Анареченскую дорогу, али к Вятским полянам идут, тоже поволжских ханов знать могут. Да вот только похода тебе с ними не сладить. Поход может только государь дозволить, али воеводы его ближние. А сие токмо в Москве решаемо… – Илья Федотович запнулся, зачесал в затылке. – Ты это… Через неделю приезжай. В Москву станем сбираться. Товар, урожай сбудем, жалованье за ратную службу получим, пива сварим, знакомцев твоих поищем.

– Понял, приеду, – согласился Андрей, хотя испытывал стойкое подозрение, что узнать его в столице не сможет ни один человек. – А урожай для продажи мне тоже брать?

– Не нужно. Порез – место проезжее. Как весна настанет, ледоход тронется, реки непроезжими станут, ты быстро все припасы расторгуешь, да по цене не в пример нынешней. Купцы посуху поедут, а им всем кушать ведь хочется, иначе не умеют. Это мне есть резон барыш считать. Все одно ехать, так заодно и хлеб скину. В первопрестольной серебра несчитано, они его не жалеют. Хотя нет, служивый. Мед ты весь с собой забери, его вместо пирогов не продашь.

– Понял, не дурак, – кивнул сержант.

– Да вижу, – почему-то погладил живот хозяин усадьбы. – Ладно, забирай моего однорукого, телеги, девку свою, да поезжай.

– Угу, – Андрей развернулся, нашел глазами холопа: – Эй, Касьян! Вели повозки запрягать, вон ту, и эту. Проследи, чтобы нормально сделали, сам со мной поедешь. Понял?

– Как скажешь, боярин, – с видимой ленью поднялся старый воин со скамейки, а Матях быстрым шагом направился на кухню, подогнать Алсу. Заметил жемчужную сетку в руках, остановился. Оглянулся на Умильного: боярин уже входил на конюшню. Сержант повернул в сторону людской и через минуту увидел Прасковью. Девушка уже закончила кормить раненого, но не уходила, просто сидя рядом. Увидев Андрея, она поднялась, взяла опустевшую миску.

– Вот, – протянул ей подарок сержант. – Это тебе. Чтобы не только в платочки куталась.

– Спасибо, – зарделась боярская племянница, потупив глаза. – Зачем же это? Я ведь и не просила…

– Хочу, чтобы ты была еще красивее, чем сейчас кажешься, – усмехнулся Матях. – Ну же, бери. Мне такие украшательства ни к чему.

Прасковья приняла россыпь нанизанных на золотые нити жемчужин, еще раз кивнула:

– Спасибо.

– Мне сейчас ехать надо. Отправляет Илья Федотович восвояси. За хозяйством посмотреть, дела закончить. Может, навестишь?

– Не знаю, боярин Андрей, – оглянулась на раненого девушка. – Нужна я здесь. Пока… Может, потом?

– Да я сам пока не разобрался, – пожал плечами Андрей. – Боярин через неделю в Москву зовет. Получается, сюда загляну, и тут же дальше поеду. Подождешь?

– Подожду, боярин, – кивнула Прасковья и стремительно прошмыгнула мимо, за дверь.


предыдущая глава | Андрей Беспамятный: Кастинг Ивана Грозного | cледующая глава