home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 14

Братчина

Боярин Умильный, накинув на плечи парчовый, опушенный куницей охабень с завязанными за спиной рукавами подошел к распахнутому окну, оперся руками на подоконник. Отсюда, с третьего жилья, были хорошо видны ставшие совершенно прозрачными рощи, почерневшие луга и распаханные под озимые поля округ Рагоз, выделяющейся на фоне осеннего запустения ярко-желтыми соломенными крышами.

– Покров скоро, – покачал он головой. – Нужно спешить, пока реки не встали. Иначе до Юрьева дня[104] застрянем.

Снизу послышался глухой удар. Илья Федотович покачал головой, оглянулся на темный коридор:

– Эй, Митрий! Дима, подь сюда. – А когда затянутый в узкую малиновую ферязь, украшенную вышивкой на груди и плечах подросток вошел в комнату, указал за стену: – Глянь, чем боярин Андрей балуется.

– Та, с лука по старой телеге у поленницы стреляет.

– Вот именно! – повысил голос боярин. – Вот она, настоящая кость служилого рода. Три дня, как приехамши, и токмо на полдня отвлекся, за обновами своими съездил. Хоть в сапогах теперь ходит, а не в убожестве холопьем. А ты? Только и знаешь, что за косыми, да лисами с кистенем гоняться, да месяцеслов[105] с мамкой читать. Ты зачем лук у меня столько времени просил, коли не пользуешься?

– Так, стрелял я, батюшка, – попытался оправдаться барчук. – На прошлой неделе цельный день, почитай, у Оселедца руку набивал.

– Знаю я, чего ты там набивал, с холма, да до Олежьего дуба, у всех девок на виду.

– Какие девки? – смутился Дмитрий. – Там чисто во поле, видать далеко. От там и стрелял.

– Взрослеешь, – усмехнувшись, потрепал его волосы отец, и спокойно добавил: – Чтобы с завтрего дня, как боярин Андрей с луком за стену выйдет, ты рядом с ним стоял и тем же, чем и он, баловался. Понял?

Если бы только Умильный знал, чем вызвана такое прилежание боярского сына! Андрей вот уже третий день не мог встретиться с Прасковьей, толком перемолвиться, хотя бы просто погулять возле усадьбы или вместе с ней сходить в церковь. Каждый раз у девушки находились неотложные дела, важные заботы, или девки, что составляли компанию. А в роще у дороги, где холопы повесили несколько качелей, и теперь, что ни вечер – слышался девичий смех, песни, а иногда затевались хороводы, так там смиренная труженица, заботящаяся только о раненых и больных, и близко не появлялась.

Правда, был в этом деле и добрый момент – выпускающий в день по несколько сотен стрелд Матях теперь попадал в лисий хвост с полутораста метров, истрепав уже вторую яркую мишень.

– Батюшка, а можно я в Москву с тобой поеду?

– Рано тебе еще, – после небольшой заминки покачал головой Илья Федотович. – Вот в новики запишешься, обреем тебя под тафью, тогда всюду со мной ездить станешь. А пока рано. Усадьбу на тебя оставляю, здесь ты нужен, пока государю не потребовался. Время ныне неспокойным оказалось, сам видишь.

Сын заметно понурился, но перечить не посмел.

– Ну чего стоишь, ступай, – разрешил боярин, и тут же окликнул: – Ты куда?

– К матушке. Ей купец с Нижнего равли[106] привез, вместе с Домостроем Сильвесторовским, что просила намедни.

– Э-э, нет, сынок, ты, давай-ка, сапожки свои замшевые на юфтовые[107] поменяй, да к служивому нашему ступай. Покажи, что будущий боярин его не хуже с лука бить способен. А уж равли вы как-нибудь в непогоду почитаете. Тоже мне, баловство придумали.

Отправив Дмитрия, Илья Федотович закрыл ставни, притворил затянутое бычьим пузырем окошко. Здесь, в верхней светелке, дорогие слюдяные пластины он ставить не стал. Все одно – пустовала комната. Для гостей нежданных стояла, да и коли малой еще родится, тоже пригодиться может. Боярин отошел к дымоходу, приложил к нему ладони – теплый. Стало быть, топит Тит, не лытает. Осень…

– Батюшка Илья Федотович, а как же я?

– Тебе-то чего, Трифон? – оторвался от печи боярин.

– Прохор сказывал, не хочешь ты меня в Москву брать, кормилец?

– Голова же у тебя зашиблена, оглоед, – вздохнул Умильный. – Куда тебе ехать?

– Дык для головы, татарской саблей зашибленной, лучшее зелье[108] – это колокола Ивана Великого[109] послушать, батюшка, – пригладил свои кудри холоп. – От ее звона и на душе легче, и боярина своего сильнее любишь.

– И что вас всех в Москву-то так тянет? – не смог сдержать улыбки Илья Федотович. – Прямо как медом намазана!

С утра ему пришлось отказать супруге, что не бывала в столице со времен первенца, потом Ольга с Серафимой пожаловали, потом сын, теперь еще и холопы пошли. Хотя, наверное, что-то делать придется. Дочери на выданье, а достойных женихов окрест им не видно. Бояре соседние все женаты, сыновья же, наоборот, еще слишком молоды. Един достойный боярин – Федор Шуйский. Да и тот один, а дочерей – две кровиночки. Илья Федотович предпочел бы доверить их все ж таки не московитским людям, а своим, новгородским, роды которых издавна переплетались с родом Умильных. Или, на худой конец, отдать за царедворца какого, к государю близкого. До для этого семью нужно везти в первопрестольную, девиц в церкви тамошние водить, по гостиным дворам возить, людям показывать. И не у друзей столоваться, а дом свой покупать али строить, холопов в него сажать, стряпух, девок дворовых подбирать…

– Везде расходы, – покачал головой боярин. – Чего не замыслишь, все расходы да расходы.

– А я кушать меньше стану, – пообещал Трифон. – Возьми, Илья Федотович.

– Кушать меньше? – опять рассмеялся боярин. – Это лепо…

Он поправил на макушке тафью и широко перекрестился:

– Пора! Завтра едем. Беги к ярыге, вели повозки собирать и грузить всем, что в амбарах и погребах набралось. Прочий оброк, что смерды подвозить станут, пусть на зиму кладет. Год токмо начался, не пропадет. Боярского сына Андрея упреди, пусть тоже сбирается. Коли татарку свою оставить захочет – пусть в людскую отправляет, неча ей в тереме, словно боярыне сидеть. Гликерии передай, я велел список приготовить, чего надобно привезть… Хотя нет, к жене я сам схожу. Все, беги.

– А я, батюшка боярин?! – чуть не заскулил холоп.

– И ты собирайся, – разрешил боярин. – И шевелись, солнце уже высоко, а хлопот много.


предыдущая глава | Андрей Беспамятный: Кастинг Ивана Грозного | cледующая глава