home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 38

Эшлин окаменел. Он был готов к чему-то подобному и все же испытал такое потрясение, что на время потерял и способность рассуждать, и дар речи. Он мог лишь смотреть в черные как угли глаза старого шамана.

Ощутив наконец стеснение в груди, граф сообразил, что какое-то время он простоял, перестав дышать,

С минуту он жадно хватал ртом разреженный горный воздух, потом запоздало вспомнил про оружие и выхватил “кольт” из правой кобуры. Это вышло далеко не так ловко, как ему хотелось бы.

— Я… — Он громко глотнул. — Я пришел убить тебя! Он быстро окинул взглядом Тахому: безобразное, словно изваянное из тяжелого гранита лицо; вполне цивилизованный, хотя и по-индейски украшенный наряд — бирюзовая бархатная рубаха; воинственная раскраска, но полное отсутствие оружия, не было даже томагавка. Старый индеец с презрением смотрел на его вычурный, с серебряной насечкой, револьвер.

— Вижу, желтоволосый, что твои прихлебатели отказались иметь со мной дело.

— А я их и не просил! — солгал граф. — Зачем оставлять кому-то другому удовольствие пустить в тебя пулю?

— Хм. Выходит, ты не только вор и трус, ты еще и лжец.

Пораженный тем, что у старика хватает наглости клеить ему ярлыки под дулом револьвера, Эшлин ощутил нелепую потребность защитить свое доброе имя.

— Среди Блэкморов нет и не было трусов! С тех давних времен, куда уходит корнями наше генеалогическое древо, Блэкморы славились… — Он опомнился. — Господи, что я делаю! Оправдываюсь перед грязным дикарем! — Эшлин щелчком снял “кольт” с предохранителя и прицелился Тахоме в грудь. — Если я трус, старик, то ты просто дурак, потому что только дурак встречает врага безоружным.

— Оружие? — Тахома пренебрежительно хмыкнул. — Когда враг твой трус, оружие ни к чему.

— Старый осел! — рассердился граф. — Разрисовал физиономию, нацепил боевой наряд и думаешь этим обратить меня в бегство?

— Ко всему прочему ты еще и невежда, желтоволосый, — спокойно возразил шаман. — Это не боевая раскраска и не боевой наряд. Рубаха — подарок моей богоданной дочери по имени Костер На Снегу. Тебе она известна как Натали Валланс. В этой рубахе я собираюсь предстать перед Маниту.

Эшлин вообразил себе Натали с иглой в руке, старательно расшивающей рубаху в подарок краснокожему, и рот его искривился в гримасе отвращения.

— Что ж, что было, то было. Я даже рад, что моей невесте взбрело в голову подарить тебе расписной саван. Тем приятнее будет обагрить его твоей кровью. Но сперва ответь, что случилось с моим братом Титусом. Это ты его убил?

— Быть может, и я, — ответил шаман, равнодушно пожав плечами. — За свою жизнь мне пришлось отправить к праотцам немало белых, и все они были для меня на одно лицо: бледные, как личинки муравья, и такие же надоедливые — сколько ни топчи, всех не перетопчешь.

— Это был не просто белый, а человек благородный, аристократ, младший сын досточтимого…

— Твой брат был человек ничтожный, как и ты сам.

— Что?! — Эшлин пришел в ярость. — Надо было прикончить тебя уже давно! Ты торчал на моем пути, как колючка в боку, и не знаю почему… — Он вдруг осекся и усмехнулся, словно вспомнив нечто очень забавное. — Кстати, старик! Отправляясь на свидание с Мапиту, прихвати с собой одну пикантную новость: на закате, когда вороны спустятся выклевать твои мертвые глаза, я получу и его золото, и твою “богоданную дочь”!

Граф ждал, что старик вспылит, но тот, к его большой досаде, остался бесстрастным.

— На твоем месте, желтоволосый, я бы не очень на все это рассчитывал.

— Почему? Уж не думаешь ли ты, что ваши глупые духи встанут на стражу того и другого? Или сам Маниту приложит к этому руку? Смех да и только! А может, ты рассчитываешь выкрутиться?

— Нет, мои дни сочтены, — спокойно признал Тахома. — Но и твои тоже, желтоволосый. Так уж предначертано, что в полдень после двенадцатого полнолуния за тобой явится чудовище, что прилетает без крыльев и терзает свои жертвы без когтей и клыков — Имя ему…

— Замолчи! Замолчи, старик!!! — перебил Эшлин, сознавая, что нервы у него сдают окончательно,

Он нажал на спусковой крючок. Это был не слишком меткий выстрел — пуля лишь оторвала у Тахомы мочку правого уха, и та повисла на лохмотьях кожи. Однако кровь хлынула ручьем, мгновенно промочив на плече бархат рубахи. Старик и глазом не моргнул.

Несколько мгновений Эшлин дико таращил глаза надело своих рук. Из его груди вырвался нелепый всхлипывающий звук. Тахома засмеялся. Он шагнул вперед, окончательно оторвал отстреленный кусочек своей плоти и бросил графу под ноги, заставив того отскочить.

— Не подходи! — взвизгнул граф. Тахома сделал еще шаг. С уха капала красная кровь, черные глаза горели, на губах застыла ужасная усмешка.

— Дьявол! Дьявол! — закричал Эшлин и выстрелил снова.

Рука его опять была неверна. На этот раз пуля пробила индейцу левую ногу повыше колена. Он продолжал медленно, но неуклонно приближаться. Вне себя от ужаса, граф постарался прицелиться с особой тщательностью.

Два выстрела прозвучали один за другим. На груди старого шамана расцвели два красных пятна, ребро и ключица были перебиты. Рыхлый бархат быстро пропитался кровью, но Тахома продолжал идти. Он шел к своему палачу, не отводя взгляда, не размыкая растянутых в презрительной усмешке губ.

Эшлин не верил своим глазам. Опустошив обойму, он выхватил второй “кольт” и продолжал стрелять, раз за разом попадая в старика. Только могучее усилие воли удерживало Тахому на ногах. Он остановился вплотную к графу — страшная кровавая статуя, воплощенное обвинение.

— Когда же ты сдохнешь, краснокожий ублюдок?! — визгливо крикнул Эшлин. — Когда ты сдохнешь, черт тебя возьми?!

Последняя пуля попала Тахоме в голову, и он наконец опустился на землю — медленно, с королевским достоинством, не сводя обвиняющего взгляда с бледного как мел графа. И в этот последний момент старый шаман увидел то, что и ожидал: безумный страх в глазах своего врага. Его гаснущие глаза успели уловить из-под опускающихся век, как между полами куртки по элегантным бриджам Эшлина расползается мокрое пятно. Старик умер с презрительной усмешкой на губах.

Это случилось там, где он и ожидал, где надеялся умереть — в Скалистых горах, чуть ниже святилища своих предков. Умирая, он знал, что там, в вышине, выстрелы его врага привели в движение тяжелые массы влажного снега, уже подточенного оттепелью.

* * *

Кейн в мгновение ока сбросил одежду. Глаза его горели, руки слегка дрожали от нетерпения. Натали обернулась и увидела, как он входит в ручей. Возглас, сорвавшийся с ее губ, перешел в счастливый смех, когда Кейн добрался до нее и заключил в объятия.

Она была одурманена, зачарована своим смуглым южанином, поэтому с трепетом заглянула в его глаза, где было столько жгучей страсти, что пар, казалось, таял от их взгляда, как туман поутру тает от солнечного света. Лицо Кейна было покрыто бусинками влаги, черты заострились, в них проглянуло что-то неумолимое. Когда он резко привлек ее к себе, Натали замерла в ожидании торопливого и грубого проникновения. Нельзя сказать, чтобы она была против, но испытала чувство сродни примитивному страху самки в момент, когда самец готовится покрыть ее, — страху, замешенному на вожделении.

Кейн наклонился. Она застыла в ожидании жадного поцелуя, от которого после припухнут губы.

Но этот непредсказуемый мужчина вдруг улыбнулся.

— У тебя, должно быть, самые сладкие губы в целом мире. Сколько ни целуй, все мало!

Он отпустил ее — лишь на миг, лишь для того, чтобы заключить в более нежное объятие, а когда поцеловал, то осторожно, легко, едва касаясь губ. И только потом пришло время поцелуя, которого она ждала в ту первую минуту, — долгого, и пылкого, и жадного.

Натали ощутила, как ладонь скользит вниз по бедру, как ее нога ложится Кейну на талию. И она узнала, что заниматься любовью можно и стоя. Это было не слишком удобно, странно, но по-своему сладостно,

Они стояли в тихонько булькающей воде, в клубах белого: пара, и любили друг друга, сплетаясь не только телами, но и взглядами. Жар голубых глаз Кейна, пыл его движений, сладость этих толчков и качаний — все придавало происходящему необычайную остроту, и на вершине упоения Натали показалось, что она не только ощущает взрыв наслаждения, но и слышит его, как треск отдаленного фейерверка.

Но когда Кейн отстранился, она прочла у него на лице тревогу.

— Стреляют, — коротко сказал он.


Глава 37 | Костер на снегу | Глава 39