home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


8

ПОВЕСТКА

Когда он очнулся на этот раз, Радамант был рядом с ним, а потому комната выглядела иначе, она была прилично обставлена и отделана. Обстановка напоминала швейцарскую горную хижину, может быть, охотничий домик. На полу из широких досок лежали медвежьи шкуры, в камине пылал огонь, на каминной полочке красовались наградные кубки. Напротив окна располагалась стойка с мушкетами. Теперь шкаф был сделан из полированного дуба с вырезанными на нем геральдическими символами. Из французских окон ромбовидной формы с хрустальными стеклами открывался тот же вид, однако несколько симпатичнее.

Рядом стоял Радамант, теперь он был лакеем. Он с поклоном протянул Фаэтону брюки, сорочку и пиджак. Фаэтон сбросил шелковые простыни и вылез из кровати с пологом.

Его тело не выглядело на этот раз уродливым и толстокожим, Фаэтон был таким же, как в виртуальности. Когда он подошел к шкафу, лакей услужливо распахнул для него дверцы, причем произносить команды вслух ему не пришлось.

Внутри по-прежнему находились его золотые доспехи.

– Я хочу видеть вещи в их настоящем виде, – высказал он свое желание.

Тотчас изящный домик превратился в уродливый блеклый кубик. Ощущения притупились, кожа стала толстой и грубой, как дешевый пластик. Только доспехи не изменились. В отличие от всего остального, они стали даже лучше.

– Радамант, можешь выяснить, как эти доспехи открываются?

На поверхности доспехов, словно ручейки, появились вертикальные полосы, доспехи раздвинулись вдоль этих полос. Шлем сложился. Доспехи снова выглядели так, какими он их видел в первый раз: черными с золотыми боковыми пластинами, золотыми украшениями на воротнике, на плечах и на бедрах.

– Раз уж я должен предстать перед Высоким судом Курии, позволь мне явиться во всем блеске, чтобы изумить мир! Не хочу исчезнуть незамеченным.

Вразрез принятым правилам Серебристо-серой школы ответ Радаманта прозвучал непосредственно в голове Фаэтона.

– Извините, сэр, если я недостаточно понятно объяснил вам ситуацию. Вас вызывают не в Высокий суд. Вы должны явиться в суд по делам о завещаниях и наследствах. Я полагаю, они соберутся, чтобы передать вам наследство, а не для каких-либо действий по отношению к вам.

Фаэтон надел доспехи на плечи. Черная ткань распалась на летучие нити, которые обхватили его тело, обернули ноги и руки. Золотые адамантиновые пластины встали на свои места. Черная субстанция буквально срослась с его кожей. Он снова ощутил чувство полного благополучия. Наномашины доспехов проникали в его плоть, насыщая клетки организма куда эффективнее естественных механизмов, которые обычно переносят по телу питательные вещества и жидкости.

Он немного постоял, наслаждаясь чувством все возрастающей жизненной энергии, которую доспехи распространяли по его нервам и мышцам. Только через несколько минут до него дошел смысл слов Радаманта.

– Наследство? Суд собирается вручить мне наследство? Что за ерунда? Я всегда считал, что Курия вмешивается только в дела, связанные с повторными насильственными действиями, с нарушением контрактов либо невыполнением взятых обязательств. Судьи Триумвира не вручают наследство.

– Это наследство по завещанию, молодой хозяин. Судьи имеют право решать вопросы о спорном наследстве умерших.

– Я всегда считал, что эту обязанность выполняют либо археологи, либо попечители музеев. Какое это может иметь отношение ко мне? А впрочем, какая разница! Мне не терпится покончить с этим делом. Мы можем отправиться прямо сейчас?

Одна из стен убогой комнаты была сделана из так называемой псевдоматерии. Этот материал нельзя было назвать ни веществом, ни энергией в том смысле, в каком их понимали древние. Это была третья форма, третье проявление пространства-времени. Вибрация илемских суперструн в устойчивых геоматериях (так называемых октавах) порождала кванты вещества-энергии, а неустойчивые пульсации образовывали виртуальные частицы. Неестественная, но идеально самосогласованная (и не порожденная вселенной в течение первых трех секунд после Большого взрыва) топология представляла собой полустабильную волну (так называемый тритон). Псевдоматерия, созданная из этих тритоновых полуквантов, могла имитировать форму и объем лишь в присутствии стабилизирующего энергетического поля. Как только энергетическое поле отключалось, псевдоматерия теряла точность локализации, а с нею и вещественность до нового восстановления поля.

Стена вздулась, словно мыльный пузырь, когда Фаэтон проходил сквозь нее, а пропустив его, вновь приняла прежнюю форму. Некоторые школы по эстетическим и метафизическим соображениям не одобряли использования псевдоматерии, и сейчас он, наверное, согласился бы с ними, ведь было бы намного легче жить, если то, что выглядит твердым, было твердым на самом деле.

Пройдя сквозь стену, Фаэтон оказался у ряда окон, глядящих в большой круглый тоннель, по форме больше всего напоминавший трубу. Он тянулся вверх насколько хватало глаз, а под ногами, как колодец, уходил вниз, и казалось, что у этого колодца вовсе нет дна. Переплетавшиеся на вертикальных стенах рельсы и генераторы полей, гасящих трение, были похожи на тигровую шкуру. Все это вместе больше напоминало живой организм, а не механическое сооружение. Фрактальная, органическая спиралевидная архитектура постройки ничем не напоминала Эвклидову линейную геометрию.

Из глубины тоннеля стремительно вылетела машина, передвигаясь с помощью конечностей, похожих на лапы то ли паука, то ли краба, и остановилась перед окнами. Внутри трубы был выкачан воздух, и потому здесь царила непроницаемая тишина. Протуберанец, вырвавшийся из внутренностей машины, потянулся к окнам, раскрываясь, словно рот. Дверей не было, субстанция окна сжалась и раскрылась, словно бутон, сливаясь с протуберанцем. Теперь перед Фаэтоном открылся короткий извилистый, чем-то напоминавший пищевод коридор, ведущий внутрь вагона. Здесь не было ни стен, ни пола, ни потолка. Яркая обшивка из мягкого материала покрывала все пространство, не имевшее ни твердых форм, ни острых краев. Материал, обладавший способностью мимикрировать, обеспечивал удобство существам самой разнообразной формы. Неподалеку, шагах в десяти от Фаэтона, в неглубокой воронке, мучительно напоминавшей желудок, плескалась живая вода.

– Где мы? – не скрывая отвращения, спросил Фаэтон.

– Это место не подчиняется Консенсусной эстетике.

– Я заметил!

– Его создавала одна из Антиэстетических школ, нео-морфисты, принадлежащие к движению «Никогда не будем первыми». Они самые ярые противники традиционных социальных и художественных форм…

– Да, я их знаю, – раздраженно остановил его Фаэтон. – Я не все забыл.

«Никогда не будем первыми» набирались из второго поколения, родившегося после изобретения бессмертия. Они отвергают все, что так нравится старшему поколению. Основная идея этого движения, кажется, заключается в том, что богатства и власть, принадлежащие старшему поколению (и надо сказать, они их заслужили), должны быть отобраны у них по не очень понятным причинам и переданы молодым (а они, кстати, еще ничего не заслужили). Возможно, до изобретения бессмертия законы и институты были иными, но сейчас подобные идеи казались весьма и весьма спорными.

– Гелий называет их какофилами, то есть любителями всего дурного, – сказал Фаэтон. – Я всегда спорил с ним, думал, что в них есть что-то обнадеживающее, футуристическое, отчаянное, но теперь мне кажется, что Гелий прав. Вода в этом бассейне очень неприятного цвета. В воде есть галлюциногены?

– Только успокоительное, чтобы снизить воздействие перегрузок на организм, хозяин, и еще веселящие химические вещества, чтобы поездка прошла приятно.

– Действительно? А сколько времени она займет?

– Отсюда до геосинхронной орбиты? Триста секунд.

– Думаю, я в состоянии пережить скуку одиночества в течение пяти минут и не впасть в отчаяние. Спасибо. Мне кажется, я прекрасно обошелся бы без этих любителей дурных манер и без этого лифта.

Внутри костюма он обнаружил мыслительное пространство. Ощущения поступали от костюма прямо в мозг, память обогатилась новыми мыслительными способностями и возможностями, а двигательные нервы – регуляторами. В его доспехах было встроено множество контрольных интерфейсов, серворазумов и операционных иерархий. Создавалось впечатление, что все они не соединялись в цепи или каналы, и пока он не мог понять, какими именно машинами или системами должны управлять эти доспехи, но сложность их была просто невероятной. Используя доспехи, Фаэтон мог управлять контрольными интерфейсами и заставить работать локальное мыслительное пространство. В считанные секунды он вычислил поток энергии в трубе, создал соответствующие анкерные поля и генераторы под оболочкой костюма, установил зону магнитного поля вокруг себя и направил энергию вверх по оси трубы со скоростью, в несколько раз превышающей скорость звука. Аварийная программа, не давая воздуху вырваться в вакуум трубы, раскрыла вздувшееся от этого окно, которое тут же захлопнулось. Фаэтон взмыл вверх. Черная внутренняя обшивка доспехов проникала в его плоть, делая его тело, нервы и кости твердыми, как дуб. Он с легкостью переносил девятикратное ускорение. Внутренний монитор костюма сообщил ему, что, если бы он потратил больше времени на завершение регулировки натяжения в клетках и мембранах своего организма, он смог бы выдержать все девяносто.

– Радамант, я представляю опасность для окружающих?

– Если бы это было опасно, я предупредил бы вас, молодой хозяин.

Невидимая сила подхватила Фаэтона и понесла вверх. Он оказался в невесомости в обширном пространстве сферической формы, примерно миля в ширину. По стенам теснились доки и закрытые решетками проходы к межпланетным космическим кораблям, а также к поселениям города-кольца. Фаэтон переключил фильтр ощущений на подтекстовый режим и сразу же увидел карты и диаграммы, пояснявшие работу механизмов и энергоустановок вокруг него, а также показывавшие его местоположение.

Теперь он видел работу механизмов и трубопроводы, проходившие между ними. Он заглянул в среднюю виртуальность, чтобы узнать смысл производившейся работы, и обнаружил, что в связи с его появлением в сверхкостюме софотеки приняли необходимые меры безопасности. Были подсчитаны возможные издержки по страхованию, которые были бы вычтены со счета Фаэтона, если бы произошел несчастный случай, там же указывалось, что, поскольку Фаэтон – банкрот, все денежные вычеты, наряду с расходами, проистекавшими из сложившейся ситуации, будут сделаны со счета Гелия.

Фаэтон повернулся к Радаманту, который теперь, когда Фаэтон снова включил фильтр, принял материальный облик. На этот раз он был пингвином, одетым в доспехи из адамантина. Его шлем выглядел почти так же, как выполненный в древнегреческом стиле шлем Фаэтона, только лицевая пластина, закрывавшая клюв, больше выступала вперед.

– Радамант! Что это такое?!

Вытянув шею, пингвин принялся себя разглядывать. Он задумчиво осмотрел свое круглое тело, обтянутое золотом, даже поднял крылья и заглянул под мышки.

– Что-то не так, хозяин? Протокол Серебристо-серой требует, чтобы я принял вид, не нарушающий атмосферу места действия.

– Ты все перепутал! Ну разве может быть пингвин в космическом скафандре!

– Видите ли, пингвин не мог бы висеть в вакууме здесь с вами без специального костюма. Это нереалистично.

– По-моему, ты несерьезно воспринимаешь мои неприятности.

– Когда имеешь дело с людьми, сэр, чувство юмора очень полезно.

– Судя по всему, оно так же полезно, когда имеешь дело с софотеками. Все, что я делаю и куда иду, всегда известно Гелию, ты и твои собратья постоянно информируют его об этом. Или это тоже шутка?

– Просто он имеет право знать о том, что его касается, например, на что вы тратите его деньги.

– И даже несмотря на то, что моя амнезия вычеркнула из памяти тот факт, что это его деньги, а не мои? Так ведь?

– Возможно, это не совсем справедливо, но вы сами согласились на эти условия.

– И судя по всему, я забыл, что согласился. Все утверждают, что мы живем в золотом веке. Не кажется ли тебе, что он мог бы быть более справедливым?

– Что вы хотели бы предложить, молодой хозяин?

Фаэтон поболтал ногами и повернулся к переходному люку. Его костюм изменился: вдоль спины и ног выросла целая микроскопическая система маленьких пушек, из которых с огромной скоростью, близкой к световой, вылетали почти ничего не весившие частицы, вылетая же, они увеличивали массу до такой степени, что двигали вперед тело Фаэтона. Тонкие рубиново-красные параллельные лучи света с шипением вырывались из доспехов у него за спиной.

Впереди появился первый сегмент города-кольца. В отличие от ангара с космическими кораблями этот сегмент вращался вокруг своей оси – таким образом создавалась гравитация. Двигаясь вдоль оси, Фаэтон понял, что цилиндр имел традиционную форму, а впереди и внизу были видны зеленые леса и голубые озера.

– Возможно, нет необходимости соблюдать обязательства, если я их не помню.

– Однако в таком случае у всех появится соблазн избегать своих обязательств, просто-напросто стирая их из памяти. Если бы вы хотели включить подобный пункт в подписанный вами контракт, вероятно, именно так вы бы и поступили.

– По всей видимости, вторая сторона, подписавшая контракт, уж не знаю, кто это был, не согласилась на это.

– Благоразумное предположение.

За первым цилиндром следовало еще несколько: три первых были жидкокристаллическими, их заполняли какие-то странные формы и извилистые линии, за ними был цилиндр, стены которого покрывал океан оловянно-голубого цвета, а под толщей воды светились окна настоящим земным светом. За следующим переходником находился цилиндр, вращавшийся с меньшей скоростью, а стены его покрывали ржаво-красные каньоны, сухие снега и льды Марса.

– И все же мне хотелось бы знать, – произнес Фаэтон, – почему мне пришлось подписывать такое идиотское соглашение?

– Вы можете присоединиться к Ортомнемосистам, чья школа предписывает им изменение памяти только с целью омоложения. Вы также можете стать одним из примитивистов, они вообще против всякого вмешательства в память.

– Ты же прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Софотеки значительно сообразительнее нас. Почему ты позволил мне сделать такую глупость?

– Мы всегда отвечаем на любые вопросы, если наши ресурсы и параметры позволяют нам сделать это, и мы счастливы дать вам хороший совет, если вы нуждаетесь в совете.

– Это не ответ. И ты это знаешь.

– Вы что же думаете, если вы приняли решение, мы должны применять силу против вас? Не надо так думать, сэр. Вы сами принимаете решения, и ваша жизнь целиком в вашем распоряжении, вы можете ее портить или разрушать, если вам того хочется.

Следующий цилиндр наполняли переплетавшиеся кристаллические глыбы Тахиструктуралистов. Эта жизненная форма бестелесных людей, пожертвовавших биохимическими мозгами, пытаясь достичь сложности и скорости мысли софотеков, была вытеснена нептунцами, чьи холодные сверхпроводящие матрицы разума переносили мысль значительно быстрее. Этот цилиндр и эти несколько миль упрямых кристаллов были последними остатками некогда престижной школы Тахиструктуралистов.

– Это намек? Ты хочешь сказать, я разрушаю свою жизнь? Люди на празднике дважды сказали мне, прямо или обиняками, что я представляю опасность для Ойкумены. Кто остановил меня?

– Не я. Пока существует жизнь, существует и риск. Насколько риск оправдан, невозможно оценить объективно. В этих вопросах расходятся мнения даже самых разумных людей. Мы же, софотеки, и вовсе не станем вмешиваться в это.

Фаэтон пролетел еще два цилиндра, они были жаркими и пахучими, как атмосфера Венеры. Здесь жили рожденные в Аду существа с Плато Лакшми и Иштара. Фаэтон видел их серо-коричневые, напоминавшие ульи города, соединявшиеся дамбами из лавы либо дорожками, проделанными специальными машинами. Только по одной, может быть, по двум из этих пылающих дорог передвигались продолговатые фигуры. Эти адские формы тел стали непопулярны еще несколько веков тому назад, когда завершилось формирование твердой поверхности на Венере. Однако дети Ада, по каким-то лишь им ведомым причинам, предпочитали сохранять прежнюю форму тела, так хорошо им знакомую.

Он пролетел сквозь цилиндр, в котором рядами выстроились блеклые пирамиды, тротуары между ними были пустынны. Фаэтон не заметил ни малейших признаков жизни. Дальше следовал цилиндр, в котором там и тут можно было видеть группы детей, слишком крупных младенцев, каждую такую группу окружала теплая розовая плоть с сотнями сочащихся молоком сосков. И наконец Фаэтон пересек цилиндр очень холодный, в нем были целые зоны, погруженные в темноту, в которых копошились и пульсировали еще более темные тени. Фаэтон не знал ни школ, ни существ, наполнявших цилиндр.

Радамант продолжил:

– Мы не можем управлять вашей жизнью, потому что в противном случае мы завладеем вашими жизнями, а вы будете лишь опекунами или распорядителями. Как вы думаете, вы бы больше или меньше ценили вашу жизнь в таком случае? А если бы вы ценили свою жизнь меньше, разве не стали бы вы рисковать еще больше и не привело бы это к саморазрушению? С другой стороны, если человек свободно распоряжается своей жизнью, он может свободно экспериментировать, рискуя лишь тем, что принадлежит ему, пока не достигнет счастья.

Повсюду в этих цилиндрах мы можем видеть результаты неудачных экспериментов, загубленные жизни, людей, которые не могут покинуть единые системы умов, эти тупиковые формы существования.

Пока существует жизнь, будут и эксперименты, и прогресс, и невозможно избежать боли и неудач. Самое большее, что мы можем сделать, это дать людям максимум свободы, чтобы никому не приходилось расплачиваться за чужие ошибки. В таком случае боль поражения затронет лишь того, кто рисковал. Невозможно предугадать, какие именно жизненные пути ведут в тупик. Даже мы, софотеки, не сможем предсказать это.

– До чего же вы великодушны! Нам всегда будет предоставлено право совершать ошибки.

– Берегите эту свободу, молодой хозяин, она – основа всех остальных свобод.

– А как же частная жизнь? Гелий ведь один из них? Из тех, кому выгодна моя амнезия?

– Очень смелое предположение. Не думаю, что выдам чужой секрет, если скажу, что, скорее всего, именно Гелий прислал к вам Дафну.

– Что? Я думал, что ты – в смысле, эта твоя версия – знаешь не больше, чем знаю я.

– Совершенно верно, хозяин. Но я в состоянии делать выводы, основываясь на простой логике. Где была Дафна, когда вы уходили?

– В контейнере для виртуальных видений. Она собиралась поиграть в какую-то игру… Подожди минуту… Я полагал, она пробудет в симуляции несколько дней. Она ведь не новичок в играх.

– Она играла на приз?

– Вроде бы да.

– Она была на маскараде, значит, никто не знал, где она находится. Кто мог знать, как ее найти? Кто мог вмешаться в игру? Кто мог попросить ее сделать что-то, зная, что, по ее мнению, это «что-то» важнее игры? И еще… этот кто-то должен был знать, где находитесь вы…

– Мы ведь нищие с Дафной? В таком случае, если она участвует в игре, если я запускаю программу или просто отправляю сообщение, Гелий получает счет. Полагаю, он все знает о нас, ему стоит только просмотреть счета. И… О господи! Он даже знает, что сейчас я разговариваю с тобой.

– На эти беседы уходит компьютерное время. Гелий не знает, о чем мы разговариваем, но знает, сколько времени и умственных усилий я трачу.

– Он знает, куда мы сейчас отправились? Он знает, зачем я понадобился Курии?

– Я бы удивился, если бы он не был извещен.

Наконец Фаэтон добрался до главного цилиндра, раньше в нем располагался ангар звездолетов и верхняя площадка лифта. Он оказался меньше, чем ожидал Фаэтон, всего несколько миль вдоль оси. Стены его сверху донизу покрывали знаменитые сады Ао Нисибуса, которые тот создавал накануне Пятой ментальной структуры, тогда это место было выбрано в качестве одной из резиденций администрации Золотой Ойкумены.

Это были классические сады, решенные в изящной манере. Возле оси, в зоне минимальной гравитации, плавали шары воздушных лунных кустов и деревьев, почва находилась внутри них. Виноградники, лианы и плющ марсианского происхождения расположились подальше, посередине между осью и поверхностью цилиндра. А уже на самих стенах произрастала земная флора. Фруктовые деревья, посаженные рядами или прямоугольниками с соблюдением правил золотого сечения, были окружены колоннадами или решетками. От заросших лилиями прудов кругами расходились ярко цветущие растения, лучами разбегались дорожки. Некоторые исчезнувшие на Земле виды здесь можно было увидеть, ведь здесь был воссоздан «первозданный облик Земли», чем и славились эти сады.

В поисках здания суда Фаэтон заглянул в среднюю виртуальность. В его разум хлынули символы, описывавшие значение цветовой гаммы растений, деревьев и листьев, их формы и места в общем рисунке. Информации было невероятно много: архитектор использовал в композиции несколько уровней символизма, и каждая часть вплеталась в единое значение всего сада.

Вряд ли до изобретения софотехнологий мог существовать разум, способный увидеть и понять послание-символ каждой части, каждой группы, притом так, чтобы уловить, что все они вместе образовывают единую композицию, тоже имеющую скрытый смысл. Ао Нисибусу, дизайнеру этих садов, удалось сделать вид, будто у него как раз такой мозг, что тем более удивительно, что сам он не принадлежал к Цереброваскулярной нейроформе.

Сады и лужайки на противоположной стороне цилиндра сияли, как изумруды, в падающем сквозь длинные окна в стенах цилиндра свете, окна эти шли вдоль стен параллельно оси, и в них были видны звезды. Голубая Земля, огромная и ослепительная, как бы восходила по ходу вращения цилиндра. Через окна нижних ярусов пробивались косые лучи солнца, они создавали перемещавшиеся полосы зеленоватого света и зеленоватой тени на противоположной стороне. Фаэтон почувствовал скрытый ритм этого движения. Созерцание поглотило все его внимание.

Наверху памятник Основателю и ослепительный пруд образовывали знак масонской ложи. Розовые клумбы были обсажены лилиями, две дорожки с очанкой и рутой по бокам символизировали истину и раскаяние, они пересекались, и это тоже был символ – символ благородной жертвы. В месте их пересечения был сделан круглый пруд, и круг символизировал мир. В центре круга находился холмик, напоминавший могильный курган, он весь был усыпан незабудками. В этом также был заложен какой-то смысл. Послание? Предупреждение? Какое-то смутное воспоминание… о настоящей реальности, о Вселенной…

Из созерцательного транса Фаэтона вывела автоматическая программа безопасности, встроенная в фильтр. Он на секунду зажмурился и вспомнил, что ищет здание Суда. А вот и оно. На поляну вела дорожка, вдоль которой были посажены дубы и темные ясени, их количество тоже было магическим. С трех сторон дорожку окружали изгороди живого самшита, образующие сложный лабиринт. Посаженные кольцом оливы охраняли темный пруд с чистейшей водой. Значение, в них заложенное, было тем же, что и традиционная богиня с завязанными глазами, держащая в руках меч и весы.

Чуть наклонившись, Фаэтон стал спускаться и мягко приземлился на траву. Теперь, когда он был у самого пруда, он понял, что сквозь хрустальную воду можно увидеть дно. Пруд казался темным только потому, что под водой располагалась просторная неосвещенная комната.

Каменная глыба на берегу была, видимо, сделана из пара-вещества, потому что прямо из нее появился человек, одетый в серебристо-синий костюм-хамелеон. Сверху на костюм был надет короткий плащ, расшитый тесьмой, на голове у человека был голубой стальной шлем, а на руках белые перчатки. В руке он сжимал копье, возвышавшееся над перьями, украшавшими шлем. Фаэтон сразу узнал его.

– Аткинс! Рад снова вас видеть. Уверен, никто во всей Золотой Ойкумене не сможет носить ничего подобного, – Фаэтон посмотрел на его подтяжки и длинные носки, – и при этом не выглядеть смешным.

– Добрый день, сэр. – Его лицо было спокойно и бесстрастно как всегда. – Я – Аткинс Секондус, парциал.

– Свободный?

– Нет, мы считаемся одним лицом. Большего я не могу себе позволить на зарплату солдата, поэтому свою копию я послал выполнять другую работу. Тот, кого вы видите, бейлиф и старшина полиции Суда. Правила запрещают военным выполнять полицейские функции, поэтому мне пришлось создать отдельную личность, при этом все воспоминания о моей военной деятельности вырезаны.

Фаэтон посмотрел на него с интересом. У них было что-то общее.

– А вам не мешают провалы в памяти?

Аткинс даже не улыбнулся, но складки у кончиков губ выступили резче.

– Когда как, сэр. Военнослужащий должен принимать на веру, что командование знает, что делает, даже если это не так. Если с моим разумом сделали что-то, я уверен, на это была причина.

– А если не было?

Аткинс не пожал плечами, но позволил себе приподнять бровь.

– Правила устанавливаю не я. Я лишь делаю то, что положено делать. Кто-то ведь должен. Для гражданских, наверное, это непонятно.

Его хорошее настроение испарилось, и голос снова стал отрывистым и серьезным.

– А сейчас я вынужден просить вас отключить все оборудование вашего костюма. В Суде запрещено иметь оружие.

Фаэтону пришлось обратиться за помощью к Радаманту, чтобы тот разъяснил ему значение слова «оружие». Получив ответ, Фаэтон одновременно удивился и почувствовал отвращение.

– Наверное, вы шутите! Не думаете же вы, что я способен…

Аткинс посмотрел на Фаэтона задумчиво и равнодушно.

– Меня совершенно не касается, на что вы способны, сэр. Я лишь следую правилам.

Но Фаэтон заметил оценивающий профессиональный взгляд, который бросил на него Аткинс. Возможно, в нем была неприязнь. Не исключено, что Аткинс изучал вероятного противника. В любом случае взгляд был вызывающим.

Радамант клюнул Фаэтона в колено и шепнул:

– Тише-тише. Это старая традиция. Никто не ходит в Суд вооруженным.

– Ладно, я не стану спорить с традициями, – пробормотал Фаэтон. Он снял шлем и позволил Аткинсу вставить в черную ткань костюма прибор, отключавший оборудование. Мыслительные группы костюма гасли одна за другой, Аткинс выключил даже те, которые ничем не управляли, даже простейшие программы реагирования на рефлексы. Фаэтон подавил гордость, он не знал, можно ли к нему применять насилие.

Фаэтон что-то сделал в прошлом, и сам он не знал, что это было, тогда как Аткинс знал все. Фаэтон спросил его об этом. Аткинс пристально посмотрел на него.

– Сэр, я не уверен, что мне следует отвечать. Я при исполнении обязанностей. Бейлиф Курии не должен способствовать нарушению законного контракта, даже если контракт этот глупый. Почему бы вам не оставить это дело в покое?


7 ЗА ЧАЕМ | Золотой век | cледующая глава