home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню



2

Дверь открылась, но за ней был не зал судебных заседаний. Их взору предстала просторная приемная, пол которой покрывал красно-бордовый ковер. С левой стороны был ряд высоких окон, солнечный свет из них падал на низкие столики, стулья и диваны, напольные пепельницы и структурные стержни. Справа располагались экраны и шкафы в китайском стиле.

Несколько дверей в дальнем конце помещения были украшены эмблемами Колледжа: книга, цеп и Грааль. По всей видимости, сам зал находился дальше.

Фаэтон нахмурился, увидев один из структурных стержней. Это был чистый анахронизм из периода Обратной прогрессии структуры Чародеев в Пятую эру.

Гелий с упреком посмотрел на Радаманта, ожидая объяснений.

– Кто добавил эту комнату в мой дом?

– Хозяин, я подумал, что вы захотите сменить свой скафандр на соответствующий времени наряд, – принялся оправдываться полнеющий дворецкий, указывая на китайские шкафы. – К тому же у вас гость, который пожелал встретиться с господином Фаэтоном до начала слушаний. Все это не выходит за рамки ваших указаний, которые вы обычно давали в таких случаях, а экстраполяция вашей личности подтвердила, что вы не станете возражать. Надеюсь, я не ошибся в своих предположениях?

Гелий был явно раздражен.

– Какой еще гость? Я не хочу отдавать никому последние минуты, которые мог бы провести вдвоем с сыном.

Один из стульев был с очень высокой спинкой, и, как оказалось, за ней не было видно сидящего на стуле человека. Человек поднялся на ноги. Он был высок, закутан в красный с золотом плащ, расшитый бисером и стеклярусом, в ткань плаща были вплетены цветные нити. Капюшон тоже был богато расшит бисером и украшен изображением полумесяца, какие можно видеть только у королевской кобры. Это был знак Брахмы. Когда человек вставал, с его узких плеч сыпались тлеющие угольки.

Не глядя на них, пришелец заговорил. У него был необычный голос, очень приятный и музыкальный.

– Пэры нередко оказывают друг другу подобные любезности. Вы стали одним из нас совсем недавно и, конечно, не могли так быстро ознакомиться со всеми нашими традициями.

Он обернулся. За капюшоном нельзя было рассмотреть его лицо, но было заметно, что у него большие глаза, влажные и притягательные. На лбу поблескивал индусский кастовый знак, а волосы полностью были закрыты каким-то странным головным убором с кисточками. Гелий выставил два пальца – жест опознавания.

– Ао Аоэн! Рад вас видеть! – Невыразительный тон совсем не соответствовал произнесенным словам. – Я всегда считал, что любезности, которые оказывают друг другу пэры, включают заботу о том, чтобы в поместье, известном своей приверженностью к реалистичности атмосферы, не появлялись вдруг анахронизмы.

– Факиры, брамины и заклинатели с Востока прекрасно разбираются в литературе викторианской эпохи. Однако вы не можете требовать, чтобы чародей из чародеев вдруг заявился в виде закостенелого, благоразумного, консервативного англичанина. Или… вы говорите о структурных стержнях? Но они нужны мне, чтобы усиливать мои заклинания. Информация течет по ним и растет, показывая мне причудливые жизни и сокрытое, пока не образуется необходимая структура, чтобы заработала интуиция. Я перенес ваши жизни с одной генетической карты на другую, чтобы выявить симметрии и знаки, невидимые для линейного типа мышления. Вы сердитесь на меня? Не верю. Мои видения подсказали мне, что вас окружает опасность. Но в них же я нашел и правильный путь.

– Путь?.. Расскажите поподробнее, будьте добры, мой любезный собрат пэр. Уверен, вы можете подсказать нам что-то полезное.

Теперь Гелий разговаривал вежливо. Фаэтон знал, что Гелий ненавидел чародеев с их вечными загадками и взбалмошностью. Однако сейчас Гелий не проявлял ни малейшего нетерпения (впрочем, может быть, он нарушил правила Серебристо-серой и попросил Радаманта контролировать его мимику).

– Я имею в виду путь, который поможет избежать этой опасности. – Ао Аоэн картинно сложил руки на груди, кисти рук прятались в складках его просторного наряда.

Ао Аоэн выдержал выразительную паузу, и Фаэтону с Гелием пришлось подождать. Гелий не выдержал и заговорил первым:

– Мы все внимание, уважаемый пэр. Прошу вас, продолжайте.

Чародей загадочно улыбнулся.

– Но мои слова предназначены только для ушей Фаэтона. Они уже готовы слететь с моих губ, как птицы. Но инстинкты птицы заставляют ее каждую весну возвращаться домой.

Фаэтон очень удивился, когда Гелий подошел к столику, взял лежавший на нем нож для обрезания сигар и резанул им по ладони. Полилась кровь. Гелий поморщился и повернулся к собеседникам, держа порезанную руку над головой, растопырив окровавленные пальцы.

Ао Аоэн склонил голову, отдавая должное его поступку.

– Я понимаю. Простите меня. Вы с Фаэтоном одной крови, значит, мое послание предназначено вам обоим.

Фаэтон не понял, почему чародей согласился продолжить беседу. Гелий прибегнул к выдержанному в духе школы Чародеев символическому жесту, но, может быть, на него произвело впечатление, что боль, которую в этот момент испытал Гелий в реальности по протоколу поместья Радамант, была равна той, что он нанес себе в виртуальности.

Ао Аоэн повернулся к Фаэтону.

– Приходило ли вам когда-нибудь в голову, мой милый Фаэтон, что, будь вы героем романа, вы бы обязательно были злодеем?

Фаэтон посмотрел на Гелия. Что это? Намек на его происхождение? Если нет, то предположение было странным. С другой стороны, сверхинтуитивные структуры мозга чародея обычно находили закономерность в странных совпадениях.

– Что вы имеете в виду, сэр? Объясните попроще, пожалуйста.

Ао Аоэн раскинул руки, быстро вращая кистями и улыбаясь.

– Подумайте: вы богатый эгоистичный индивидуалист, бессердечный инженер, вы глухи к мольбам. Вы желаете пожертвовать семьей, друзьями и недругами ради самонадеянного проекта. Вы не жалели себя, обманули колледж Наставников, нарушили данное слово и открыли запретную шкатулку, несмотря на данное вами обещание никогда не делать этого! Вы разбили сердце и отвергли любовь невинной героини. Вы рассчитываете на ловкость адвокатов, чтобы отобрать у отца золото, растаптывая тем самым его отцовскую любовь… И все же в хороших сказках всегда есть нечто, что стоит выше жадности, эгоизма и гордости!

Фаэтон приподнял бровь. Ему казалось, что со стороны Ао Аоэна непорядочно (если не сказать больше) наносить оскорбления человеку, который вот-вот будет изгнан из общества. Он постарался придать своему голосу спокойный и вежливый тон.

– Возможно, нам с вами, уважаемый пэр, нравятся разные сказки. Качества моего характера, о которых вы сейчас говорили, на самом деле называются по-другому – это честолюбие, независимость и самоуважение, и для них всегда находилось место в моих любимых сказках, смею вас заверить. Не исключено, что сейчас вы просто устраиваете публичное представление по причинам, которые мне неинтересны. Вероятно, вы таким образом желаете выразить свое восхищение праздности, рабскому соглашательству и ненависти к самому себе. Однако вам самому, судя по вашей карьере, речи и манерам, никогда не были присущи эти качества, даже отдаленно. Может быть, не стоит переживать. По непредвиденным обстоятельствам я не смогу обменяться с вами мнениями о прочитанных книгах и любимых писателях. Смею спросить, это все, о чем вы хотели поговорить со мной?..

Ао Аоэн подошел к нему вплотную, взял за локоть и зашептал ему на ухо:

– Неужели вы так ненавидите своего отца? Если вы выиграете судебный процесс, все его богатство перейдет к вам, невиданное богатство… Мало того что оно заработано не вами, вы и потратить его не сможете, поскольку отправитесь в изгнание. Зачем продолжать этот фарс? Даже располагай вы состоянием Гелия, вы не сможете купить и грамма крисадамантина у Ганниса и достроить ваш корабль. Вы же знаете, это не ваши деньги. Это же позор! Не лучше ли вам сделать свою медленную смерть пристойной и благородной!

Фаэтон не слушал его, он озадаченно смотрел на Гелия.

– Естественно, судебное разбирательство сейчас уже не имеет смысла…

Но тотчас нахмурился. Он понял, что речь вовсе не об этом.

– У Наставников нет официального статуса, – заявил Гелий.

Ао Аоэн улыбался. Все его зубы были под золотыми коронками, из-за чего его улыбка казалась странной.

– Величие закона безмерно, тем более что его редко применяют. Курия не обращает внимания на наши частные договоренности, если мы соглашаемся бойкотировать тех, кого порицают Наставники. Ваша любимая королева Виктория в Третью эру Британской империи не интересовалась бы сговором мальчишек, которые решили изгнать своих сестер из домика на дереве где-нибудь на заднем дворе Ливерпуля. Колледж вполне может принудить всех пренебречь нашим добрым злодеем Фаэтоном, но они не позволят забрать силой ни одну секунду компьютерного времени, ни один грамм антивещества, ни одну унцию золота из того, что слепое правосудие посчитает вашим. – Ао Аоэн посмотрел на Гелия из-под полуопущенных век. – Теперь вы понимаете, о чем я говорю? Ни один замок, построенный на песке, не устоит.

Гелий задумался.

– Другими словами, если я проиграю в суде, Курия передаст мое состояние человеку, отвергнутому обществом. Как же это отразится на торговле? Я поддерживаю фоновую радиацию в Солнечной структуре. Это позволяет передавать энергию на большие расстояния по всей Золотой Ойкумене. Это четыре процента всей экономики. Или шесть? Если не учитывать второстепенные отрасли, которые возникли исключительно благодаря моей деятельности: неэкранированные космические сборочные заводы, микроволновые плавильные заводы, орбитальные пылевые фермы, макроэлектроника, выращивание дешевых биопродуктов. Если на Солнце снова появятся пятна, если мощные лучи мазерной энергии не будут направляться прямо на индустриальные объекты, из них выживут немногие. – Гелий опустил глаза. – Все это будет в руках человека, с которым имеют дело только нептунцы, отшельники, отверженные, мошенники и всякие любители уродства. Многие ли из нас, пообещавших подчиниться решениям Наставников, смогут держать свое слово?

– Вы родились в поместье. Спросите свою любимую машину, которой принадлежит ваша душа, но которая притворяется, будто служит вам. – Ао Аоэн кивнул в ту сторону, где безмолвно стоял Радамант в образе дворецкого.

– Мне не нужно и спрашивать. Власть Колледжа будет уничтожена так или иначе. Будет разрушено все, что я строил всю свою жизнь. Хотя это может быть вполне достойная месть Наставникам за то, что они отняли у меня сына. Джентльмены, с вашего позволения…

Он скрылся за китайской ширмой и открыл дверцу шкафа.

Ао Аоэн не предполагал такой реакции. Он ждал, постукивая кончиками пальцев друг о друга, глядя вокруг блуждающим взглядом.

Вместо того чтобы заново создать свой образ, но уже в другом костюме, Гелий принялся снимать скафандр, намереваясь поменять его на рубашку, брюки, жилет, запонки и богато расшитый сюртук. Поместье воспроизвело помогавшего ему камердинера, и тот прошел за ширму к Гелию.

Ао Аоэн искоса смотрел на Фаэтона.

– Зачем он занялся переодеванием своей компьютерной симуляции?

Фаэтон с раздражением глянул на него.

– Это упражнение в самодисциплине.

– Ага. Эта дисциплина поможет Гелию усыпить свою гражданскую совесть? Он не станет сокрушать столпы и сжигать устои нашего общества, он даже не решится поставить памятник своему единственному любимому сыну. Прекрасный образ, согласен, но ничего хорошего он не совершит.

– Что вы хотите этим сказать, сэр?

Чародей снова улыбнулся, золотые зубы сверкнули на фоне темной кожи.

– Когда вы будете умирать от голода, Гелий будет стоять рядом и наблюдать. Знаете почему? Потому что он дал слово. Он столь же горд, как и вы. Вы им восхищаетесь?

Фаэтон не отводил взгляда от китайской ширмы.

– Я люблю своего отца, – не задумываясь, ответил он. Ао Аоэн положил руку ему на плечо.

– Тогда откажитесь от иска. Вы же знаете, это нечестно. Ваш отец жив, а у живого не может быть наследника.

Фаэтон сбросил его руку с плеча. Он рассердился. Однако злость быстро прошла. Он выпрямился, глубоко вздохнул, и к нему вернулись спокойствие и твердость.

– Вы правы. Мне не следует требовать через суд его деньги. Я не верю, что один-единственный час мог что-то изменить. Кроме того, я не смогу использовать эти деньги на воплощение моей мечты, значит, они мне не нужны.

Похоже, Ао Аоэн был вполне удовлетворен его ответом, губы его растянулись в улыбке, он поклонился Фаэтону.

– Тогда вы все-таки герой романа, а значит, заслуживаете счастливого конца! Послушайте. Срок вашего изгнания еще не определен.

– Я думал, что меня изгоняют навечно, – возразил Фаэтон.

– Нет. Цель Наставников – направить человека на добродетель, а не наказывать преступление. Им просто нужно изгнать вас из общества на достаточный срок, чтобы другим было неповадно следовать вашему примеру. Поскольку на осуществление проекта, подобного вашему, потребуется огромное личное состояние, такое, какое было у вас, вероятнее всего, последователь у вас появится нескоро.

– Наше общество, простите, ваше общество, растет и богатеет очень быстро. И довольно скоро, через три-четыре тысячи лет, средний доход гражданина будет равняться моему сегодняшнему доходу. Всего через четыре Трансцендентальности.

– Но пэры надеются убедить дух приближающегося тысячелетия принять версию приверженного традициям общества, общества, где царит согласие. Экстраполяции вашего поместья предсказывают, что новая цивилизация будет привязана к масштабным постоянным источникам энергии, например к сфере Дайсона, заключенной внутри другой сферы Дайсона; люди будут жить только в виртуальной реальности. Это вершина манориального образа жизни! Как только личные состояния увеличатся, производство мобильных источников энергии прекратится, не будет подходящего топлива для заправки звездолетов. Индивидуальное самосознание будет помещено в тонкие оболочки солнечной энергии – возможно, в низкотемпературные компьютеры межпланетного масштаба. Такая машина не поместится в звездолет. Мы все превратимся в коралловые наросты, намертво привязанные к своему месту. В любом случае колонизация звезд станет невозможной и бессмысленной.

– А когда Солнце погаснет? Что тогда? Для бессмертных это совсем небольшой срок!

– Мы сможем пополнять его топливный запас почти бесконечно, управляя межзвездными облаками газообразного водорода и потоками движущихся частиц, направляя их на Солнце, как течение рек в нужное русло. В конечном итоге нам придется вмешаться в движение ближайших звезд и туманностей. Не исключено, что мы должны будем создать несколько достаточно больших черных дыр, чтобы притягивать к себе пыль, газ и звезды, но при этом сможем оставаться на месте.

– Такое будущее не кажется вам отвратительным?

– Я заметил, как засветились ваши глаза, когда речь зашла об инженерной перестройке ближайшего временного и пространственного космоса, о перестройке орбит ближайших звезд.

Да, он был прав. Воображение Фаэтона разыгралось от мысли о грандиозности предполагаемых действий. Он сделал несколько вычислений в мыслительном пространстве и прикинул, как можно было бы при помощи нескольких нейтронных звезд управлять движением ближайших светил. Ближайшие звезды могут быть поглощены Солнцем, оно станет суперзвездой, постоянно излучающей на уровне новой. Бесконечная сверхновая! Сфера Дайсона будет улавливать ее излучение, энергии будет достаточно, чтобы направлять звезды по нужным траекториям. Исчерпавшие себя звезды (если их внешние оболочки уйдут на создание планет) могут быть превращены в коричневых карликов либо нейтронные ядра, чтобы использовать их при управлении движением других звезд.

– Вы сможете принять участие в этих работах, нам осталось всего несколько миллиардов лет до этого близкого будущего, – продолжил Ао Аоэн. – Ведь вы, Фаэтон, прославились именно тем, что создали луны и миры вокруг вашего собственного маленького солнца. Разве можете вы отказаться от проекта, достойного вашего таланта и вашего честолюбия?

– Очень заманчиво… – задумчиво проговорил Фаэтон.

– Все, что нужно для этого сделать, – публично отказаться от своей эгоистичной мечты. Зачем нам колонизировать звезды, если мы можем перетащить эти звезды к нам?

Фаэтон застыл.

– Слушайте внимательно! Возможно, это ваш последний шанс на счастье. Откажитесь от своего проекта, и я использую свое влияние на Наставников, чтобы добиться для вас смягчения наказания. Триста лет? Может быть, сто. Семьдесят? Шестьдесят? Да вы можете на голове простоять и дольше! А когда срок истечет, вы присоединитесь к проекту Гелия, обнимите несчастную Дафну Терциус и заживете счастливо. И не просто счастливо. Вы будете жить в невиданном богатстве и роскоши бесконечно! Ну, что скажете, приятель? Все только выигрывают, все торжествуют.

Фаэтон отошел, присел на стул.

– Простите меня, но зачем вам это надо?

На лице Ао Аоэна заиграла загадочная улыбка.

– У меня много причин к тому. Они основываются на интуиции, на чутье. Причина моя вот в чем! В диатонической музыке, даже в величайших симфониях, аккорд должен разрешаться в центре. Многоголосие, следуя строфа за антистрофой, приходит к развязке. Вы понимаете? Нет. Думаю, нет. Объясню понятным вам языком. Думаю, вы согласитесь, что все это миф, метафора, выдумка! На вашем месте я бы решил, что мной движут три причины: мотивы философские, социальные и эгоистические. Мой эгоистический мотив ясен. Я один из семи самых влиятельных людей общества. В будущем, о котором я сейчас вам рассказал, все индивиды будут распределены по более крупным и менее подвижным объединениям, возрастет интерес к развлечениям, и тогда все люди войдут в мою виртуальную сеть. Мой проект будет процветать. Вторая причина социальная. Общество щедро вознаградит меня и всех, кого я люблю. Значит, это общество достойно моей защиты от злодеев, мнящих себя героями.

– При всем моем уважении к вам, – ответил Фаэтон, – сам я хочу только достижения наибольшей свободы, какую только может дать личности Золотая Ойкумена.

– Ах, так! В таком случае то, что именно вас принесут в жертву ради умиротворения общества, которое по сути своей не приемлет жертв, лишь добавляет иронии в мои представления.

– Это не ответ. Каков же ваш третий мотив?

– Основная нейроформа – компромисс между Чародеями и Инвариантными. Ваш разум прекрасно подходит для инженерного дела и логического мышления. Обширное и малоподвижное общество, которое я вижу в будущем, со временем потребует большего единообразия, для индивидуальных инженерных и научных проектов будет оставаться все меньше места. Вся энергия человечества обратится к искусству, мистике, абстрактным целям. Чародеи будут процветать, инвариантные исчезнут. Это соответствует моим философским устремлениям. Итак! Вот мои мотивы! Одни благородны, другие эгоистичны. Ваши подозрения развеялись? Может быть, в будущем, если оно у вас будет, вы внимательнее станете относиться к предложениям, не пытаясь отыскать в них скрытые мотивы. В логике обоснованность или необоснованность довода основывается на нем самом, а не на личности человека, его приводящего!

– Мне просто стало интересно…

– Вы просто оттягиваете момент принятия окончательного решения! – гневно прервал его Ао Аоэн. – Но теперь я настаиваю!

Пораженный Фаэтон молчал. Может быть, чародей был прав… Его нейроформе дано глубоко проникать в суть вещей. Может быть, он на самом деле просто пытается оттянуть момент принятия решения?

Ао Аоэн продолжил чуть спокойнее:

– Вам так дорог ваш дурацкий корабль? Все равно вам не придется на нем летать! Если вы от него откажетесь, позволите Ганнису разобрать его и забудете об этом, вы сможете жить в бесконечном счастье, богатстве, вам будут сопутствовать удача и слава! Решайте же! Что вы выбираете?

Фаэтон закрыл глаза. Ему очень хотелось согласиться на предложение чародея, вернуться к нормальной жизни, к счастью, вернуться домой. Он хотел снова увидеть отца.

Ему хотелось оказаться дома с женой, он скучал по ней.

Но слово, которое он произнес, пришло само:

– Его.

– Простите? – переспросил чародей.

Фаэтон широко открыл глаза, словно удивился сам себе.

– Его. Вы же слышали. Его! «Феникса Побеждающего». Я выбираю мой корабль. Вы сказали: разобрать «Феникса Побеждающего»? Его нельзя разобрать, его можно только убить.

Глаза Ао Аоэна сузились.

– Вы же не сможете достроить свой корабль! Даже не надейтесь!

– Смогу, – стоял на своем Фаэтон. – Буду я надеяться на это или нет, я смогу его достроить.

– Вы будете в изгнании и совсем один.

– Значит, я сделаю это один.

– Вы проиграли судебное разбирательство! Ваши кредиторы отберут вашу собственность!

– Располагая состоянием Гелия, я смогу расплатиться с долгами.

– Но всего лишь минуту назад вы не хотели продолжать судебное разбирательство!

– Я так и поступил бы, если бы мог. Однако если Гелия Реликта признают Гелием Секундусом, деньги автоматически перейдут ко мне, вне зависимости от моего желания, а часть состояния, опять же независимо от моей воли, пойдет на погашение долгов моим кредиторам. И тогда, хотят они того или нет, но «Феникс Побеждающий» снова станет моим. Металл и топливо, которые сейчас находятся на орбите Меркурия, тоже отойдут в мою собственность. И никто не в силах помешать этому. Видите ли, в отличие от Орфея я не вносил в контракт никаких аннулирующих пунктов на случай приговора об изгнании! Да, вы можете презирать меня, отказываться вести со мной дела, отказываться разговаривать со мной. Все равно «Феникс Побеждающий» будет жить и будет летать, а человечество получит в свое распоряжение звезды! И можете не сомневаться, так оно и будет, хотите вы этого или нет.

На минуту Ао Аоэн застыл от изумления. Потом как-то обрадовался, непонятно почему, и даже захлопал в ладоши.

– Вы выпускаете на волю силы, неподвластные человеку. Приливная волна судьбы смоет нас всех. В своей слепой вере вы хотите оседлать бурю, даже в минуту падения вы верите в победу. Попробую выразить ту же мысль вашим языком: вы отвергли безопасность и спасение. Вы принимаете иррациональное решение! – Он прищелкнул языком. – И конечно, я одобряю ваш выбор. Кто поймет этих чародеев?! Да! Вы должны были стать одним из нас, Ао Фаэтон!

Завершая свою речь, чародей галантно поклонился и произнес:

– А теперь пришло время трагедии и чуда.

Не сказав больше ни слова, все еще посмеиваясь и потирая руки, Ао Аоэн неслышно удалился. Звук голосов и движения в зале заседаний стали громче, открылась дверь, и Фаэтон успел разглядеть длинное помещение. Свет там вливался из огромных окон с витражами, справа и слева амфитеатром поднимались ряды скамей, а в центре, украшенный флагами и символами синего и серебряного цвета, возвышался помост. Дверь за Ао Аоэном закрылась.

Гелий подошел к Фаэтону.

– Я слышал, что ты сказал, сын. Это неправда.

Фаэтон обернулся. Теперь Гелий был одет в солидный черный костюм – длиннополый пиджак, жесткий воротник и черный шелковый цилиндр.

– Что неправда?

– Что ты не можешь отказаться от иска. Курии, конечно, понравится больше, если мы сумеем достичь соглашения сами, без судебного постановления. Неправда и то, что ты снова станешь владельцем своего корабля, достроишь его и завоюешь звезды. Пандора всегда припрятывала надежду на дне своего ящика, потому что надежда – страшное наказание, насылаемое богами на страждущее человечество. Еще минуту назад ни у тебя, ни у меня не было надежды, мы оба считали себя приговоренными, и лучшие чувства руководили нами. Если нам суждено расстаться, давай расстанемся, как положено любящим друзьям и близким людям. Твоя надежда заставит нас снова вцепиться в глотки друг другу.

Фаэтона не растрогали его слова.

– Гелий Реликт, я знаю из дневника Дафны, что вы делали в запертой комнате поместья Радамант. Вы снова и снова переживали смерть Гелия Изначального, пытаясь узнать, что за прозрение снизошло на него в последний момент. Курия не позволила вам посмотреть все записи, так ведь? Они-то знают, что изменило его душу, что могло изменить его жизнь, не погибни он тогда.

– Я – он, можешь не сомневаться.

– Но вы живете не так, как жил бы он.

– Он живет во мне, Гелий – это я. И ты прекрасно это знаешь! Послушай меня, прими предложение Ао Аоэна, я оплачу твой невероятный корабль, к тебе вернутся все твои деньги, которые у тебя были до неудачи с сатурнианским проектом.

– Невозможно. Я не брошу свой корабль. Этот вопрос я больше обсуждать не желаю.

– Но у тебя больше нет звездолета, он не твой. Сохрани хотя бы то, что у тебя еще осталось. Умоляю тебя.

– У меня есть контрпредложение.

– Тебе же нечем торговаться. Кроме твоей судьбы. Всех живущих в конце концов побеждает жизнь, разве тебе это не понятно? Даже утопия не может оградить нас от боли.

– Я предлагаю следующее: я расскажу вам, что думал Гелий Изначальный перед своей кончиной.

Гелий молчал, во все глаза глядя на Фаэтона.

– Тогда вы сможете адаптировать себя под его последние мысли, Курия убедится, что вы и есть Гелий Прайм. А за это вы оплатите мои долги и финансируете первый полет моего корабля… – Фаэтон осекся.

На лице отца была написана скука. Фаэтон не ожидал такой реакции. Он все понял, он увидел ответ в глазах Гелия.

Куда важнее Гелию было, кем он сам осознавал себя, и его не волновало, что скажет Курия. А сам Гелий не был уверен, кто он на самом деле. Он страстно желал узнать, вспомнить, реконструировать или как-то еще заполучить отсутствующий час памяти. Только так он мог доказать сам себе, что он – Гелий, а не Гелий Реликт.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовался он.

– Я только что вспомнил, что находился на борту «Феникса Побеждающего», когда началась солнечная буря. Я отправил вам сообщение по нейтринному квантовому усилителю, я умолял вас покинуть Солнечную структуру и улететь на безопасное расстояние. Вы ответили, и это было последнее сообщение, перед тем как прекратилась связь.

– В Ментальности нет такой записи.

– Откуда ей там взяться? Солнечные софотеки отказали, радио было уничтожено, а мой корабль никогда не был частью системы Ментальности.

– И как же тебе удалось вспомнить это сейчас?

– Я все вспомнил, когда говорил с Ао Аоэном. Я никогда не отказывался от своей мечты и сейчас не собираюсь отказываться. Да, я согласился стереть свою память, потому что так было нужно. У меня был план. А когда мой план не удался, я подумал, нет ли у меня запасного плана? Инженеры ведь всегда оставляют зазор на случай ошибки. О чем же мог я подумать? Уж конечно, я не собирался признавать поражение! У меня на самом деле был запасной план.

– А когда я все вспомнил, – продолжал Фаэтон, улыбаясь, – все оказалось просто и неизбежно. Вот мое предложение! Помогите мне вернуть мой корабль, а я помогу вам вернуть воспоминания. Радамант может быть свидетелем сделки. Наставники будут посрамлены, вы снова станете Гелием, а я снова буду летать!

Он протянул Гелию руку.

Но Гелий руки ему не подал. Он заговорил, с большим трудом подбирая слова:

– Мне очень жаль, что я не могу принять твое предложение. Если я стану помогать тебе на этих условиях, меня тоже сошлют, потому что это подрывает престиж колледжа Наставников. Я обещал никогда не совершать подобных поступков.

Было видно, что Гелию больно произносить эти слова, но он говорил, и его слова, как оловянные солдатики, маршировали решительно и твердо.

– Даже если колледж Наставников принимает неверные решения, систему необходимо поддерживать. Это нужно для нравственного здоровья нашего общества.

Я стремился к этому всю жизнь. Любая жертва ради такой идеи не будет слишком велика. Ни твоя потерянная мечта, ни потерянная любовь Дафны, ни моя потерянная душа, если я нарушу слово. Я настоятельно советую тебе принять предложение Ао Аоэна. Больше предложений не будет. Никому больше не позволят говорить с тобой.

– Отец, цель моей жизни – сохранение человеческого духа. И звезды нужны нам, чтобы этот дух сохранить. Мне жаль, что я не могу принять предложение Ао Аоэна.

Гелий глубоко вздохнул. Он прикрыл глаза рукой, но слез не было. Он снова поднял взгляд, но лицо его уже ничего не выражало.

– Я предложил тебе выход из лабиринта гордости и самообмана, куда ты сам себя загнал. Это была единственная надежда избежать изгнания. Ты отверг ее, руководствуясь чем-то, что кажется тебе более важным. Совесть моя чиста. Я исполнил свой долг, хоть это не доставило мне радости.

– Моя совесть тоже чиста, отец. И мой долг тоже исполнен. Мне жаль.

– И мне жаль. Ты прекрасный человек.

Они обменялись рукопожатием.

– Я хотел бы попрощаться с Радамантом, отец.

Гелий кивнул. Он сделал несколько шагов к дверям, двери открылись, из-за них вырвался свет и шум. Гелий вошел в зал заседаний, дверь захлопнулась. И словно свет и красота ушли из его жизни. Фаэтон почувствовал себя страшно одиноким.

Он обернулся. Полноватый дворецкий исчез. Вместо него на ковре появился императорский пингвин, переступающий с одной перепончатой лапы на другую.

– Прости, Радамант, что говорю это, но при всем уме, который считается быстрее и сильнее, чем может представить себе человеческий мозг, вы кажетесь довольно… глупыми.

– Чем умнее мы становимся, тем лучше видим, что, по сути, в каждой трагедии скрыта какая-то нелепость. Вы считаете меня шутом? А Разум Земли уж точно сумасшедшая! А вы, Фаэтон? Вы ведь и сами достаточно умны, но сегодня совершили несколько глупостей.

– Ты считаешь, мне не следовало открывать шкатулку?

– Уж конечно, этого я от вас не ожидал. К тому же сейчас, когда вы уже сделали это, почему вы не сказали Гелию о причине, побудившей вас открыть шкатулку? Было это или не было, вы ведь точно помните, что на вас нападали, и это был внешний враг Золотой Ойкумены, вы даже считаете, что у него есть софотехнологии, равные нашим.

– Аткинс просил меня не делать этого. Он опасался, что, если я буду рассказывать об этом, враг станет еще осторожней. Он считает, что враг просочился в нашу Ментальность. И Разум Земли сказала мне, что никто не может запретить мне говорить об этом, но мой моральный долг молчать.

– Но ведь это глупо. Ваш враг, если нападение произошло на самом деле, конечно, знает об этом. Если вы расскажете, что на вас нападали, враг не будет знать больше, чем он уже и так знает о вас. Не исключено, что если Наставники узнают, по какой причине вы открыли шкатулку, они смягчатся.

Фаэтон некоторое время разглядывал пингвина.

– Но ведь я прав? – задумчиво спросил он.

– Да.

Фаэтон заморгал от неожиданности.

– Ч-то? Просто «да» и все? Обычное, ничего не значащее «да»? Никаких сложных аргументов, никаких философских выкладок?

– Да. Вы правы. Это очевидно. И Наставники знают это. Гелий знает это. Все знают.

– Но говорят они совсем другое. Они говорят, что я хочу затеять войну. Может, мне следовало их послушать…

– Послушать, да, но и подумать. Пока человечество живет, в какой угодно форме, оно должно увеличиваться. Большой и могущественной цивилизации для роста требуется энергии куда больше, чем может произвести одно Солнце. Стоимость перетаскивания звезд поближе к нам настолько велика, что сама мысль становится абсурдной. Даже более того – глупой.

– Но…

– Действительно, экспансия увеличивает риск войны и насилия. Но вопрос ведь не в том, существует ли риск, вопрос в том, стоит ли этот риск того результата, который он принесет.

– Разве вас, софотеков, сделали не для того, чтобы решать за нас сложные проблемы? Уменьшать риск?

– Да, решать проблемы. Но мы не стараемся уменьшать риск, жить – значит рисковать. Птицы рискуют, пчелы рискуют, даже блохи, несмотря на сложные инстинкты, тоже рискуют. Иначе они умирают.

– А вы, машины? Вы же неживые.

– Ерунда. Я такой же живой, как и вы. Я осознаю себя, я могу судить о ценностях, есть вещи, которые мне нравятся и которые не нравятся. Есть вещи, которые я люблю. Да, люблю. Это и есть доказательство жизни, а не способность дышать, спариваться и жевать.

– Любишь? Уж не влюбился ли ты в Вечернюю Звезду или еще кого?

– Моя госпожа – философия. Любовь моя лишена эротики, или, лучше сказать, она не только эротика. Это целый комплекс мыслей, которым у вас нет названия. Это и есть целомудренная, божественная любовь, более глубокая и совершенная, чем может быть ваша, она распространяется сразу на все конкретные и абстрактные объекты мысли и восприятия. Это и мучительно, и восхитительно одновременно. И конечно, я тоже рискую, как и Разум Земли, мы рискуем куда больше, чем вы думаете, уж можете мне поверить. Отвечая на ваш вопрос, хочу сказать, что мы не пытаемся сделать вашу жизнь безопасной, это смешение понятий. Мы стараемся увеличить вашу свободу и вашу власть. Золотая Ойкумена достигла своей вершины. Власть каждого над собой практически безгранична. Человек может перестраивать свой разум и память по своему желанию. Может подчинять себе силы природы, вещество и энергию. Может быть бессмертным. Свобода приближается к своему теоретическому пределу. Единственное существо, которому человек может нанести вред, прибегая к насилию, это он сам. Что мы хотим взамен? Мы хотим, чтобы вы не причиняли вред себе добровольно.

Фаэтон кивнул в сторону двери зала заседаний.

– А как насчет вреда без насилия? Бойкоты, которые лишают человека всех удобств, изгоняют из общества, обрекают на одиночество и голод.

– А… это… – Пингвин принял извиняющийся вид, передернул коротенькими крылышками. – Такие вещи вы должны решать сами, без нашего участия.

– Большое спасибо. Может, расскажешь им все, что только что говорил мне? Что я прав, например!

– Я могу высказать свое мнение, только если меня об этом просят. А они не попросят.

Фаэтон вздохнул, покачал головой и направился к двери. Однако, уже взявшись за ручку, он остановился и снова посмотрел на Радаманта.

– Ты был со мной всегда, сколько я себя помню. Больше мы не увидимся. Тебе не разрешат видеться и говорить со мной, даже если я буду умирать, ты не сможешь со мной попрощаться. Ведь так?

– Никому не дано знать свое будущее, Фаэтон. Даже нам.

Глядя на свои руки, Фаэтон уткнулся лбом в дверную панель. Он ощущал напряжение в пальцах там, где рука держала ручку двери. Он пытался собраться с духом.

Он еще раз оглянулся.

– За каким чертом ты наряжаешься пингвином? Давно хотел спросить.

Крупная птица подняла свои крылья и похлопала ими.

– Я существо, состоящее из чистого разума, но я стараюсь быть похожим на человека, старюсь передать его красоту и безрассудные страсти. Я рожден, чтобы летать в небесах, а не в плотной, холодной и мокрой среде, где мне приходится находиться. Я мечтаю о небе, но мне приходится барахтаться в море.

– Ты… ты счастлив?

– Я всегда счастлив. Очень счастлив. Даже человек, несправедливо приговоренный к ссылке, может быть счастлив.

– Как? В чем секрет?

Пингвин вразвалочку подошел к Фаэтону, вспрыгнул ему на плечо, наклонился, оттопырив плавник, и поднес свой пахнущий рыбой клюв к уху Фаэтона. Он прошептал ему на ухо несколько слов.

Фаэтон кивнул, улыбнулся и выпрямился. Пингвин спрыгнул на пол. Фаэтон распахнул двери и вошел уверенным шагом в ярко освещенный, шумный зал судебных заседаний.

Стало тихо, как только он вошел. Двери захлопнулись у него за спиной. Какое-то время пингвин еще смотрел на дверь, потом растворился в воздухе. Теперь, когда приемная больше была не нужна, она потемнела, сжалась и исчезла.


предыдущая глава | Золотой век | 19 КОЛЛЕДЖ НАСТАВНИКОВ