Шут
В Яшмовом Кабинете Подгорного Владыки было пусто. Стопкой возлежали на краю огромного розовой яшмы каменного стола яшмовые же таблички, густо изрезанные гномскими рунами. Но Якш не почтил своим вниманием Яшмовый Кабинет, и его яшмовые проблемы остались нерешенными. Пусто было и в Золотом Кабинете. И в Алмазном. Даже в Хрустальном и Изумрудном Кабинетах никого не было. Какой-нибудь несведущий гном, не вхожий во дворец, решил бы, что Владыка и вовсе не занят сегодня неотложными государственными делами. И он бы ошибся. Просто у Якша был еще один кабинет. Тайный. Известный немногим. Шестой Кабинет Владыки был из Дерева. Да-да, именно из дерева. И это нисколько не унижало гордость самого главного гнома. Напротив. Камня, хоть бы и драгоценного, под землей сколько угодно, да и золота тоже. А вот дерево под землей не растет. А если еще и редких пород дерево… Кроме того, дерево теплее. Под старость Якш начал ощущать ломоту в костях, так что это имело значение. Именно в этом кабинете и находился Владыка со своим Главным Советником.
— Старейшина Цукеркопф недоволен, — отрываясь от рун очередного отчета, поведал Главный Советник Подгорного Владыки самому Якшу.
— И чем же он недоволен на сей раз? — скривился Якш.
— Говорит, много хорошего камня людям продаем, — ответил советник. — И дешево. Говорит, нам это ничего не дает, а людям…
— Дешево, значит… — с отвращением протянул Якш. — Дешево ему… А то, что этот камень на нас давит так, что хребет трещит, это до него не доходит?! — яростно рявкнул Владыка. — То, что я и его дурную голову спасаю, не только свою! Дешево! Да я счастлив, что нам за этот проклятый камень вообще хоть что-то платят! Еще немного, и я бы начал его дарить… А тогда они догадались бы… Хитрюга Джеральд мигом бы все понял… Я и так опасаюсь, что он… — Якш резко оборвал речь и отвернулся.
— Старейшина Цукеркопф считает, что люди построят из этого камня укрепления, — осторожно заметил Главный Советник. — Он говорит, у нас не останется свободного выхода наверх. Негде будет развернуть шарт и начать правильную атаку. Он говорит, мы окажемся заперты.
— Старейшина Цукеркопф — идиот, — язвительно прокомментировал Якш. — Считает он, видите ли! Ох, просчитается… впрочем, уже просчитался. Кстати, люди начали строить эти самые стены?
— Начали, Владыка.
— Вот и хорошо.
— Хорошо?! — ошарашенно переспросил советник.
— Великолепно! — усмехнулся Якш. — Неужто не понял? Раз будут стены, значит, не будет конницы! На стенах ей делать нечего. Люди будут защищать стены, а значит, встретятся с нами пешими.
— Они будут стрелять со стен, — заметил советник.
— Разумеется, будут, — кивнул Владыка. — Не считаешь же ты их полными недоумками. Они лучше нас стреляют из луков, зато мы куем самые прочные в мире щиты и доспехи. Долго ли гному разнести стену, построенную человеком?
— Вы хотите сказать…
— Я хочу сказать, конницы там не будет. Шарт развернется на развалинах этих пресловутых укреплений. Если мы, конечно, успеем…
— Старейшина Цукеркопф собирался поднять вопрос насчет камня в Совете Мудрецов. Он уже говорил об этом со старейшиной Унтершенкелем и старейшиной Шенкенрехтом.
— У старейшины Унтершенкеля третий внук все еще не женат, — меланхолично заметил Якш. — А старейшина Виммер Шенкенрехт золото любит больше своих убеждений…
— Я понял, Владыка, — кивнул Главный Советник.
— А старейшина Цукеркопф уже утомил меня… — Якш усмехнулся. — Я бы хотел отдохнуть от его мудрости.
— На какое время, Владыка?
— Навсегда, советник.
— Будет исполнено.
— Надеюсь.
Гулко ударил золотой колокол. Раз и еще раз. Срочная весть. В открывшуюся каменную дверь, тяжко ступая, вошел с ног до головы закованный в лучшую подгорную броню командир личной охраны Якша.
— Прибыл гонец, Владыка, — промолвил он. — Обвал в Западном Секторе.
— Опять в Западном, — обреченно прошептал Якш. — Опять…
— Зови, — приказал он своим обычным повелительным тоном.
— Тысяча сто тридцатая шахта Западного Сектора, Седьмого Глубинного яруса, Владыка… — доложил запыхавшийся гонец.
— Рухнула? — обреченно поинтересовался Якш.
— Полностью, Владыка, — в глазах гонца мерцала скорбь.
— Сколько? — одними губами прошептал Якш.
— Что — сколько, Владыка? — не понял гонец.
— Сколько погибло, тупица?!! — рявкнул Подгорный Владыка.
— Два ремонтных отряда… и еще спасателей завалило.
— Каких еще спасателей?! Кто посылал?!
— Смотритель Западного Сектора отправился с отрядом из десяти гномов разобрать завал, — испуганно отозвался гонец. — Вот только их самих завалило.
— Кто отправился?! — взвыл Якш.
— Смотритель Западного Сектора, — недоуменно ответил гонец.
— Смотритель Западного Сектора?! Сам?! — в голосе Якша зазвенел откровенный ужас.
Гонец кивнул, испуганный пуще прежнего.
— Его тоже завалило? Да?! Нет?! Говори же… ну!!
— Завалило… — выдавил из себя гонец.
Якш замер. Замолчал, уставясь в никуда. Созерцая нечто, видимое лишь ему одному.
— Значит… он тоже?! — наконец спросил Подгорный Владыка, мучительно подбирая слова. Но гонец его понял. А чего тут было не понять?
— Он… да, Владыка… он тоже…
Якш любил повторять, что у него нет и не может быть друзей. Какие друзья из подданных? Но в обществе Смотрителя Западного Сектора он позволял себе смеяться. И разве нужны еще какие-то слова, какие-то объяснения? Все ясно и так. Будь на месте Якша кто другой, и гонец обнял бы его, похлопал по спине, сказал что-нибудь утешительное. Тут ведь главное — суметь заплакать, а дальше легче, дальше уже ничего. Вот только перед ним стоял сам Якш. Подгорный Владыка. И ничего нельзя было сделать. Ничего. Слишком велика пропасть между обычным гномом и Властелином Глубин.
— Дальше… — выдохнул Якш.
— А дальше — все, Владыка, — промолвил гонец. — Там теперь камень так поет, что никто уж больше подойти не отважится. Тысяча сто тридцатой шахты больше нет, Владыка.
— Иди, — выдохнул Якш, глядя на гонца почти с ненавистью.
Ненароком поймав взгляд своего Владыки, гонец вздрогнул и, кланяясь, вылетел за дверь.
Дрожащая рука Якша нашарила в складках одеяния склянку с бесценным эликсиром. Якш зубами рванул пробку, и «Слеза Гор» побежала по его жилам.
Сразу отпустило. Чернота в голове сменилась прозрачной ясностью горного хрусталя. Отчаяние — равнодушием.
Прав был отец. В ремонтные и спасательные отряды назначают врагов и дураков. И тех и других у государя обычно достаточно. Научиться бы еще запрещать друзьям… не пускать друзей… А как их не пустишь? Впрочем, теперь это уже не проблема. Кажется, в этой несчастной шахте погиб последний, с кем он мог бы запросто выпить пива и посплетничать о склоках в Совете Мудрецов и сварах Мудрых Старух, проделках Невест и неблаговидном поведении достойных гномов. А теперь все. Его больше нет. Он погребен навечно, и обезумевший камень поет ему свою погребальную песню.
«А я даже заплакать не могу. Владыки не плачут. Не спят, не едят, не трахаются, а только денно и нощно заботятся о благе своих падких на заговоры подданных…»
Якш медленно выдохнул и повернулся к своему Главному Советнику.
— Ну что скажешь? — спокойным, бесцветным голосом спросил Владыка.
— Мои соболезнования, Владыка, — мгновенно отозвался тот.
Якш улыбнулся, как белая подгорная гадюка.
— О да… — прошипел властелин всех гномов Петрии. — Конечно, Владыка скорбит… он скорбит о каждом погибшем гноме. Но ты, знаешь ли, можешь засунуть себе в задницу все свои соболезнования! Ты не для того здесь сидишь. Понимаешь ли ты, что означает обвал именно этой шахты?!
— Мы опаздываем, Владыка, — опустил глаза советник. — Мы безнадежно, страшно опаздываем…
— И сколько нам еще осталось, можешь ты мне сказать?
— Только приблизительно, Владыка. Для более точного ответа потребуется время.
— Так сколько? — настаивал Якш.
— Не больше тридцати лет, Владыка. Это если повезет.
— А ведь там был лучший крепеж! — с недоумением воскликнул Якш. — Самый лучший. Он должен был выдержать! Если мы потеряем Западный Сектор…
— Наши доходы уменьшатся втрое, — вздохнул советник.
— А расходы возрастут! — воскликнул Якш. — Почему это произошло?!
— Что-то пошло не так… — развел руками Главный Советник.
— Что-то!!! — взбесился Якш. — И это говоришь мне ты! Ты, который должен в точности знать и доложить мне, что именно пошло не так, где и по каким причинам это произошло и что следует делать теперь?!
— Владыка может всегда казнить своего нерадивого слугу, — склонился Главный Советник.
— Я уже сорок лет слышу от тебя эту отговорку, — скривился Якш. — Скажи лучше, как там наш «безбородый безумец»?
— С отличием окончил Марлецийский университет и отбыл к своему герцогу, Владыка, — ответил Главный Советник.
— Дай-ка мне его последнее донесение, — приказал Якш.
— Ты? — Герцог Олдвик был удивлен и… да, обрадован. — Явился все-таки!
Шарц низко поклонился человеку, на чьи деньги он закончил Марлецийский университет, человеку, который предложил ему место, человеку, который, оказывается, ждал его… человеку, которому он солгал тогда, в самом начале, которому будет лгать и дальше. Слишком удачно он подвернулся, этот наивный, щедрый и неглупый человек. Слишком удобно расположены его земли. А должность шута, совмещаемая с должностью врача… это же сколько возможностей!
Разведчик не имеет права не воспользоваться такой роскошной ситуацией, а всякие разные моральные терзания он может засунуть себе в задницу и заткнуть пробкой, нет у него права на такую роскошь, как мораль. Он сволочь. Абсолютно аморальная сволочь.
— Только не говорите мне, что я вырос, ваша светлость, — усмехнулся Шарц, — все равно ведь не поверю!
«Вот, герцог, я опять здесь, опять лгу тебе, мне наплевать на мой рост, знаешь? Я ведь нормальный. Но по „легенде“ я должен беспокоиться за него. Я уже так привык к этому, что и в самом деле порой чувствую себя коротышкой. Это немного пугает. Впрочем, ты ведь не станешь утешать меня? Ты не настолько глуп, чтоб сделать несчастному карлику еще больнее».
— Вот еще! — ответно ухмыльнулся герцог. — Я тебя, кажется, приглашал в качестве шута. А шутов не утешают. Над ними насмехаются.
«Потрясающе, герцог Олдвик! Ты так высоко меня ценишь, что аж неудобно!»
— Отлично, ваша светлость, это именно то, что я надеялся услышать! — промолвил Шарц.
— Вот как? Что ж, рад, что угодил тебе! — ухмылка герцога сделалась еще шире.
«Ого! А это еще что такое? Экзамен на должность шута? Кем это надо быть, чтоб сам герцог стремился угодить тебе? Уж явно не одним из его подданных! А я еще даже и таковым не стал».
— Должно быть, эта фраза чудовищно пугает ваших слуг, — после некоторого молчания проговорил Шарц.
— Угадал. Это моя любимая фраза, когда мне охота пошутить за чужой счет и есть повод для этого.
— Например, слуга провинился, — подсказал Шарц.
— Вот именно, — подтвердил герцог.
— А чем провинился я?
— Не знаю еще. Узнаю — скажу, — добродушно заметил герцог.
— То есть это предварительное наказание?
— Тебя накажешь… никакого трепета!
— А что, должен быть трепет?
— Спрашиваешь! Еще какой!
— Ну да, ну да, слуги небось в обморок падают, услышав, что герцог «рад, что им угодил»! Это ведь их работа — угождать ему.
— Как верно ты все понимаешь! — восхитился герцог. — И почему только не следуешь своему пониманию?
— То есть не поступаю как все? — уточнил Шарц.
— Ну да, — кивнул герцог.
— Я же шут, ваша светлость, — как маленькому, пояснил Шарц. — Мне положено делать все шиворот-навыворот. Иначе смеяться никто не станет.
— Ах, вот оно что…
— Кстати, ваша светлость, раз уж вы меня без вины наказали, надо бы с вас какой-никакой штраф взять, — невинно заметил Шарц.
— Что?! — шутливо возмутился герцог. — Я обещал тебя не казнить, так ты и пользуешься!
— Всего одну монету серебром, ваша светлость. Видит бог, это вас не разорит!
— Да что ты себе позволяешь? Думаешь, я на тебя управу не найду?!
— Я так и думал, что вы согласитесь, — невозмутимо парировал Шарц. — Значит, одна серебряная монета.
— Нет уж! — в притворном ужасе воскликнул герцог. — Этак ты меня за год по миру пустишь! Медяк, не больше!
— Ну медяк так медяк, — пожал плечами Шарц. — Все одно — денежка.
— Можешь отсчитать его от той суммы, что я тебе на обучение пожертвовал, — обрадовался герцог. — Кстати, если эту сумму вычесть из твоего жалованья, это сколько же лет тебе бесплатно меня смешить придется?!
У Шарца отвисла челюсть. А довольный своей неожиданной придумкой герцог показал ему нос, а потом, не удержавшись, еще и язык.
«Вот как! Уел я тебя!» — огромными буквами было написано на его счастливой физиономии.
— А мне будет позволено иногда воровать еду с кухни? — наконец нашелся Шарц.
— Возможно, — милостиво кивнул герцог.
— Тогда к чему мне какое-то жалованье? — с аскетическим блеском в глазах вопросил Шарц.
— Придется мне милостыню тебе подавать, а то, пожалуй, ноги протянешь, — задумчиво сообщил его светлость.
— А я меньше серебряной монеты не беру, — отпарировал Шарц.
— Вот еще! — фыркнул герцог. — Да где ж это видано, чтоб нищим серебро подавали?
— А я — очень гордый нищий, — пояснил Шарц. — Я ведь не чей попало нищий, а лично ваш, герцогский. Мне честь не позволит всяким там медякам кланяться.
— Далась тебе эта серебряная монета! — рассмеялся герцог. — На, получи!
На ладонь Шарца легла новенькая серебряшка.
— Благодарю, ваша светлость, — поклонился Шарц. — У вас найдется кинжал?
— Тебе срочно потребовалось меня ограбить или решил свести счеты с жизнью, выяснив плачевную судьбу собственных финансов?
— Ни то, ни другое, — покачал головой Шарц. — Ваши предложения недостаточно смешны.
— Держи, — на его ладонь лег кинжал, по виду совсем не герцогский.
«Какая странная сталь, — подумал проснувшийся в нем оружейник, не наша и не человечья… никогда такой работы не видел!»
Острие кинжала легко пробило серебро монеты. Шарц нарочно уколол еще и палец, так чтоб на кинжал и на монету попало немного его крови.
— Я не дворянин, чтоб давать вассальную клятву, но мне претит служить просто за деньги, как ваши слуги, — тихим серьезным голосом сказал он. — Ваша Сталь, ваше Серебро и моя Кровь. Я ваш, пока вы не заберете у меня свою монету.
Шарц протянул герцогу кинжал, проколотую же монету надел на тонкую серебряную цепочку. Такая была у каждого студента Марлецийского университета. Большинство не снимали их и по окончании оного.
— С этого момента я — ваш шут, ваша светлость!
— Вот-вот, — вдруг буркнул герцог. — Ты мне тут клятвы приносишь, а я даже имени твоего не знаю. В тот раз ты мне его не назвал и в этот раз молчишь. А я все спросить забываю. Никогда не забывал, а с тобой забываю. Забалтываешь ты меня как-то, что ли… Ты не шпион, часом?
Тайный агент внутри дрогнул и напрягся. Шарц снаружи безмятежно улыбнулся.
— Шпион, — сказал он.
— Вот как? — обрадовался герцог. — И чей же?
— Марлецийский, конечно, — усмехнулся Шарц. — Вы разве не знаете, что теперь в Марлеции шпионов только из недомерков делают, чтоб их честные люди ни с кем другим не перепутали?
— Так вот оно что, — понимающе покивал герцог. — Тогда больше всего марлецийских шпионов в этой… как его… в Петрии, вот!
— Еще бы! — подхватил Шарц. — Там их просто видимо-невидимо! Говорят, они там обросли бородами, пристрастились к пиву, выдумали собственный язык и окончательно одичали. Но у меня совсем другое задание, милорд.
— Да, и какое же?
— Служить вашей светлости, конечно!
— Ты меня окончательно заболтал, — махнул рукой герцог. — Ну почему я не могу удержаться от болтовни, когда общаюсь с тобой?
— Потому что в глубине души вы такой же шут, ваша светлость, — поведал Шарц. — Просто ваш долг герцога мешает проявлению ваших лучших душевных качеств. А со мной вы расслабляетесь.
— Все! — решительно проговорил герцог. — Хватит. Назови свое имя.
— Хью Одделл, ваша светлость, — поклонился Шарц. — Хью Одделл к вашим услугам.
— Ну вот, — пожал плечами герцог. — Имя как имя… Было б чего скрывать. Хорошего старого корня имя.
— Так разве ж я скрывал? — пригорюнился Шарц. — Я так рвался назвать его вам, милорд, но вы постоянно отвлекали меня разными умностями.
— Ты хочешь сказать, глупостями?
— Это не я, это вы говорите, ваша светлость. А я б нипочем не осмелился.
— Нахал, — буркнул герцог.
— Шут, — возразил Шарц.
— Все равно нахал!
— Рад стараться, ваша светлость.
— Пойдем, представлю тебя ее светлости, — сказал герцог. — Кстати, не дрожи за свой карман, будет тебе жалованье.
— Да я как-то и не сомневался, — беспечно промолвил Шарц.
— И это вместо «спасибо», — иронически покачал головой герцог.
— Пожалуйста, ваша светлость!
— И о чем я думал, когда обзаводился шутом?
— Боюсь, вам еще только предстоит освоить этот многотрудный, но увлекательный процесс, герцог. Но не печальтесь, я вам помогу.
— И зачем я обещал тебя не казнить? — сам себя спросил герцог.
— Глупость сваляли, — безжалостно прокомментировал шут.
— Хоть жену мою пощади!
— Это приказ? — ухмыльнулся шут.
— Нет! Нижайшая просьба! — рассердился герцог.
— Подайте ее в письменном виде, — скривился шут. — Впрочем, я все равно такие бумаги не читаю. Почему бы вам не приказать?
— Приказываю! — прорычал герцог.
— Вот так бы сразу! — обрадовался шут. — Слушаюсь, ваша светлость!
И получил от герцога такой увесистый подзатыльник, что кубарем пролетел коридор, лбом открыл дверь и оказался на четвереньках у ног прекрасной дамы.
— Ой! — сказала она. — Ты кто?
— Гав, — попробовал Шарц. — Гав-гав! Нет. Это не то. Мур. Мур-мяу?! Опять ошибка? Здравствуйте, ваша светлость, миледи герцогиня! Так правильно?
Она уже смеялась.
— Так тоже неправильно, потому что я не герцогиня. Я — служанка ее светлости. А ее светлость там, — она показала на следующую дверь. — Как о вас доложить?
— Я сам доложу, Полли, — сказал герцог, входя в комнату.
— Добрый день, милорд, — поклонилась служанка. — Этот человечек, он с вами? Он так странно вошел…
— У милорда герцога очень своеобразный способ знакомить новых слуг с обстановкой замка, — поведал ей Шарц. — Клянусь, дверь этой комнаты я никогда не забуду!
— Сейчас еще получишь, — посулил герцог.
И Шарц, зажав рот рукой, в притворном ужасе ухватился другой за загривок.
— И как предки шутов терпели? — меланхолично промолвил герцог, открывая дверь.
Шарц шагнул следом. Служанка за его спиной хихикнула.
— О чем задумалась, дитя мое? — спросила Мудрая Старуха юную Невесту, созерцающую ритуальный нож для перерезания пуповины с каким-то чересчур странным видом.
Ведь, скорей всего, она умрет, рожая, и пуповину перережет кто-то другой. Так почему на ее лице так мало смирения? Даже какая-то дерзость, что ли?
— Да вот, думаю, что получится, если этим ножом да провести по чьей-нибудь шее, — небрежно ответила юная гномка.
— Что ты, деточка! — испугалась Наставница. — И думать забудь! Голову мигом напрочь отхватишь! Он же острый, как…
— Да? А если — цвергу? — продолжала Невеста. — Они ведь не чета всем прочим! Воины… У них, должно быть, шеи как броня…
— Выбрось эти глупости из головы! — рассердилась Мудрая Старуха. — Цверги такие же гномы, как и все! Даже не вздумай сдуру попробовать! Убийцей захотела сделаться?! Ты — Невеста, твоя цель — сделаться женой и подарить жизнь следующему поколению гномов!
Наставница говорила долго. Девушка прилежно ее слушала. Потом поблагодарила.
— Подумай над этим, — бросила Мудрая Старуха уходя.
— Так, значит, такие же, как и все? — задумчиво пробормотала Невеста, и ее пальцы огладили рукоять ритуального ножа.
— О, Марлецийский университет! — живо отреагировала герцогиня.
— Да, миледи, — поклонился Шарц.
— А как поживает профессор Фраже? — спросила она.
— Насколько я знаю — прекрасно, — удивился Шарц. — Впрочем, я мало знаком с ним. Он не по моей специальности. Я ведь изучал медицину, а не историю.
— Но он же дружит с вашим профессором Ремигием!
— Верно, миледи, — Шарц удивлялся все больше.
— А профессор Брессак? У вас он должен был вести историю медицины…
— Один из моих любимых преподавателей! — воскликнул Шарц.
— Он до сих пор водит в аудиторию свою собаку? — с улыбкой спросила герцогиня.
— Да, миледи. А в перерывах играет ей на виоле. Большой чудак, — ответно заулыбался Шарц.
— Но прекрасный ученый, — тут же добавила она.
— Лучший! — воскликнул Шарц. — А уж какой преподаватель!
— Не сомневаюсь, — вздохнула она. — Его работы просто заворожили меня.
— Осмелюсь задать вопрос, миледи, — осторожно начал Шарц. — Неужто вы…
— Нет, я не училась в Марлеции, — с улыбкой покачала головой герцогиня.
— Тогда откуда вы…
— Просто мне было интересно, и… одним словом, я состою в переписке с многими профессорами, из Марлецийского университета и не только. В основном это профессора истории, так как этот предмет привлек меня больше всего. Эти милые люди любезно согласились отвечать на мои послания, так что можно сказать, что я прошла курс истории заочно.
— Но… зачем это вашей светлости?
— Как тебе сказать… знаешь, говорят, что мужчины делают историю, а женщины созерцают и оценивают ее. Я пошла немного дальше. Я записываю свои наблюдения и оценки. А ты зачем учился?
Шарц вздохнул.
— Моя мать умерла, рожая меня, — повторил он сказанное когда-то герцогу. — Я решил стать врачом, чтоб найти способ… чтоб ни одна женщина больше так не умирала. Я дал обет.
— Вот как? — герцогиня посмотрела на него с новым интересом. — И ты нашел такой способ?
— Нет, миледи, — развел руками Шарц. — Но я не теряю надежды. Я знаю, он был, этот способ. Его просто забыли. Я надеялся, что в библиотеке Марлецийского университета есть эти знания. Я ошибся. Я перерыл все запасники, все хранилища, меня прокляли библиотечные служители… и ничего. Ничего. Но я не теряю надежды. Я теряю другое…
— Что же? — заинтригованно спросила герцогиня.
— Быть может, прямо сейчас от моего незнания кто-нибудь умирает, — глухо выдавил Шарц.
— О-о-ох… — только и вырвалось у герцогини. — Но это же не может быть твоей виной!
— Виной может быть все, в чем я сам себя обвиняю, — ответил Шарц.
— А профессор Брессак? Кажется, он знает все на свете? — осторожно произнесла герцогиня.
— Он согласен, что такой способ был, — вздохнул Шарц. — А больше он мне ничем не помог. Потому что и сам не знал ответа.
— Так. Теперь минуточку… — герцогиня обернулась к мужу. — И этого человека ты мне представил в качестве шута?!
— Просто он пощадил тебя по моей просьбе, — усмехнулся герцог.
— Человек с дипломом Марлецийского университета будет перед тобой дурака валять?! — возмутилась герцогиня. — Почему ты не хочешь дать ему должность врача?
«Так значит, женщины только наблюдают и оценивают историю, миледи?» — подумал Шарц.
— У нас уже есть врач, любимая.
— А двух мы не прокормим! Замок рухнет! Или ты считаешь, что его работа не важна?
— Напротив, — покачал головой герцог. — Совершенно даже напротив. Я же страшный эгоист, милая. В первую голову думаю о себе. А для меня ведь что важно? Чтобы с тобой все было хорошо.
— А мне раньше или позже предстоит рожать, — кивнула герцогиня.
— Потому-то я и сделал его шутом, — пояснил герцог.
— Не поняла?! — удивилась герцогиня.
— Да?! А еще с марлецийскими профессорами переписываешься! — поддразнил герцог. — Хью небось тоже ничего не понял. Чему вас только в этой Марлеции учат? То ли дело мы, безграмотные герцоги, кажись, только и умеем, что мечом помахивать, а между тем… Ну найму я его на службу как второго лекаря, так наш доктор Спетт ему жизни не даст. И мне заодно. А гнать старика рука не подымается, сама знаешь, скольким я ему обязан. А потом еще начнут к нашему новому доктору слуги один за другим бегать. Тому припарку, этому притирку, тот ногу вывихнул, этому глаз подбили, где у него время работать? Затерзают по пустякам. Нет уж, пусть он лучше у меня во время обеда с полчаса под носом покрутится, до бешенства пополам со слезами меня доведет, пару оплеух заработает, да и отправляется себе в библиотеку, способ свой открывать. Авось и вправду откроет.
— Так это не оскорбление, а синекура? — разулыбалась герцогиня.
— Когда это я оскорблял хороших людей? — ответно улыбнулся герцог. — А уж оскорблять твоего коллегу по университету, как и ты, почитающего этого смешного профессора, который играл своей собаке, это было бы слишком самонадеянно с моей стороны, ты не находишь?
Милорд и миледи улыбались, глядя друг на друга, и Шарц невольно залюбовался ими.
Миледи была потрясающе красива. Странно, он только теперь это заметил. Пока она говорила с ним, он видел только ее умные глаза. Как же он не заметил всего остального? Упоительно тонкая талия, потрясающие плечи, изумительное золото волос, лицо необычайно выразительное и не просто прекрасное — волшебное. Такой она стала, едва поглядев на герцога. А его светлость стоил того. Его строгая чеканная красота оттеняла ее мягкий профиль, словно суровые, обветренные скалы оттеняют закат. Они были так хороши, что дух захватывало.
— Хьюго, — чуть хрипловатым голосом сказал герцог, с трудом отрывая взгляд от своей жены.
Шарц отозвался не сразу. Он боялся, что голос выдаст его, а кто знает, как отреагируют их светлости на его наглое проникновение в их сокровенный мир? Шарц чувствовал, что подсмотрел недозволенное, запретное.
Как и все студенты, он не раз принимал участие в развеселых пирушках с девицами и всем прочим, что к этому прилагалось, но еще ни разу не видел такого. А ведь их светлости просто смотрели. Они даже не дотронулись друг до друга.
Ни один из них не был красив сам по себе, но, окунаясь друг в друга, они вспыхивали фантастическим светом.
— Да, ваша светлость, — отозвался он наконец.
— Я вынужден просить тебя оставить нас, — с виноватой улыбкой поведал герцог. — Пусть кто-нибудь найдет тебе приличную комнату, накормит и покажет, где библиотека. Скажешь, что я велел. Скажешь, проверю.
Сообразив, что к чему, Шарц покраснел до корней волос и выскочил за дверь, даже забыв поклониться.
— Ты смутил его, милый, — нежно сказала герцогиня, обнимая мужа.
— Можешь мне поверить — он меня тоже, — отозвался герцог, подхватывая супругу на руки. — У этого маленького засранца удивительно зоркий глаз.
— Маленького? Почему ты назвал его маленьким? — долетел до Шарца удивленный возглас герцогини, и где-то далеко захлопнулась дверь.
Вот так. Герцогиня не заметила, какого он роста. Зато отлично разглядела все остальное. С ней нужно быть очень осторожным. Как бы она не заглянула слишком глубоко. Лазутчик Шарц был обеспокоен, шут и доктор были довольны тем, что все так хорошо обернулось, а подлинный Шарц, тот, что плакал от счастья, глядя в ночное звездное небо, занес в свой реестр чудес света еще одно чудо: герцог и герцогиня Олдвики, когда они смотрят друг на друга и улыбаются.
— Ты примерз к этой двери? — поинтересовался голос у него за спиной.
Обернувшись, он наткнулся на ту самую красотку служанку, которую и посчитал в самом начале герцогиней.
«Кажется, герцог назвал ее Полли!»
— Можешь ничего не объяснять, я все равно все подслушала, — объявила она.
— Подслушивать нехорошо, — чопорным тоном заметил он.
— Зато интересно, — парировала она. — А сам-то ты чем сейчас занимался?
Шарц развел руками, признавая свое поражение.
— Тебя как зовут? — поинтересовалась девица.
— Хью… Хьюго, — ответил он. — А тебя?
— Полли.
«Так и есть».
— Пойдем, отыщем тебе комнату, потом сходим на кухню и в библиотеку, если хочешь, — предложила она. — А ты что такой маленький?
— В детстве кушал плохо, — отшутился Шарц.
— Поэтому лаешь на всех незнакомых девушек?! — хихикнула Полли.
— А также мяукаю, — солидно кивнул Шарц.
— А в университете ты что делал?
— Лаял на собаку профессора, — ответил он.
— И как? Перелаял?!
— Боевая ничья.
— Ты серьезно?
— Имею три диплома, — кивнул он. — Могу показать.
— Да ну тебя, — отмахнулась она. — Там небось всякое по-непонятному написано. А я только большими буквами по складам сказки читаю. Ладно, пойдем скорей!
— Посмотрите-ка на него! — раздался вдруг чей-то знакомый голос.
«Это он тогда потребовал поклониться герцогу, — вспомнил Шарц, поворачиваясь. — В тот самый первый раз, в трактире, когда я мисками жонглировал. Кажется, его зовут Томас».
— Посмотрите-ка на него, — продолжал меж тем здоровенный верзила, направляясь им навстречу. — Не успел явиться, а уже к чужим девушкам подкатываешься.
— Во-первых, я не твоя девушка, Томас, — сердито покраснев, возразила служанка. — И можешь на это не рассчитывать. Никогда, понял?! А во-вторых, он ни к кому не подкатывался, он…
— Слышали уже, слышали, — язвительно перебил ее парень. — Как же, как же, такая фигура! Сам господин марлецийский студент! Главное, под ноги смотреть, чтоб на него не наступить случайно.
— А то он может зубами за пятку тяпнуть, — дополнил Шарц. — И кстати, не студент, а полноправный доктор.
— До-о-октор! — передразнил Томас. — А работать дурачком устроился! Непыльная работа — дурака валять…
— Да я тебя пока что вроде и не валял, — усмехнулся Шарц. — И не стану. Пальцем к тебе не прикоснусь по собственной воле. Глупость — штука заразная. Прилипнет еще.
— Да ты… да я… — с минуту посопев, верзила кинулся на обидчика.
Стоявший у стены Шарц ловко отскочил, и злополучный Томас с глухим стуком в нее впечатался.
— Ах, ты!
Полли тоненько взвизгнула.
— Ты все перепутал, — заметил Шарц. — Меня нет в той стене, куда ты так старательно ломишься. Там даже двери нет, ты не заметил?
— Ах, ты…
— Томас, не смей! Я герцогине скажу, что ты опять руки распускаешь! — выкрикнула девушка.
— Так ведь я ж тебя не трогаю, — яростно выдохнул стукнутый Томас. — Или ты уже соскучилась по моим ласкам?
Он грубо схватил девушку за руку, привлек к себе.
— Уважаемый сэр, у вас не найдется перчаток? — самым вежливым тоном, на какой только был способен, поинтересовался Шарц, подойдя к Томасу вплотную.
Тот ошалел настолько, что даже перестал мять платье своей жертвы.
— Перчаток? — переспросил он, словно не вполне понимая, о чем идет речь.
— Да-да, перчаток! — нетерпеливым тоном господина, поторапливающего своего слугу, промолвил Шарц. — А впрочем, вижу. Не трудитесь, милейший!
Все слуги герцога имели при себе перчатки на случай каких-либо непредвиденных парадных торжеств. Томас носил свои заткнутыми за пояс, на манер платка. Выдернув их из-за его пояса, Шарц быстро надел правую, потом левую.
— Благодарю вас, сэр!
— Что ты себе позволяешь?! — ошарашенно взвыл Томас. — Да я из тебя сейчас…
Сильная, привычная к молоту рука сграбастала его за шкирку и одним рывком нагнула к самому лицу Шарца.
— Отпусти девушку, — приказал Шарц.
Томас и сам не заметил, как его пальцы разжались, и Полли оказалась на свободе, поправляя измятое платье.
А потом несчастный верзила увидел стремительно приближающийся кулак. Когда кулак увеличился до размеров сундука, из глаз брызнули искры, а мир покатился вверх тормашками.
Сорвав перчатки, Шарц брезгливо бросил их на тяжело ворочающегося Томаса. Падая, тот задел за портьеру; с нее сыпалась пыль.
— Ты был не прав, — заметил Шарц своему поверженному противнику. — Валять дурака — ужасно пыльная работа.
— С дураками всегда так, — пожаловался он Полли. — И не хочешь касаться, а приходится… Но мне кажется, мы куда-то собирались?
— Собирались! — восторженно выдохнула Полли. — Как ты его! Ой, Хью, я и не думала, что ты такой сильный! Ты ведь такой маленький…
— А, ерунда! — отмахнулся Шарц. — В Марлеции еще и не такому учат.
Герцогиня не видит, что я карлик, подумал Шарц. А Полли видит, но не придает значения. Еще точнее: она не считает, что это делает меня хуже!
Он представил себя выросшим до размеров Томаса и явившимся в родные пещеры. Или уменьшившимся вполовину от своего нынешнего роста, без разницы. Так ли много найдется тех, кто сможет смотреть на него без неприязни? Без тайной дрожи ужаса превратиться во что-либо подобное? Без сопряженной с этим ненависти? Примут ли его родичи? Ох, он знал ответ. Гномы не станут его убивать. Даже не прогонят. Найдут ему применение, как находят применение всему. И это все, на что он мог бы рассчитывать. До самой смерти он останется неприкаянным чужаком, ни один Клан не распахнет ему свои объятия, ни одно Семейство не откроет двери своего Дома, и уж конечно, Невесты ему не видать, как своего затылка. Никогда.
Шарц грустно усмехнулся. Он до сих пор не видел ни одной юной гномки. Ни одной! Слишком часто женщины его народа умирали родами. Бормотали даже о каком-то эльфийском проклятии, брошенном якобы в глубокой древности. Дескать, это оно бьет гномов в самый корень их существования. Это из-за него гномы так ненавидят эльфов. О полных семьях, где дети воспитывались вместе, рассказывали легенды, гномы, выросшие в таких семьях, были центром всеобщего внимания — как же, они ведь росли вместе с сестрами! Обычно, увы, все было по-другому. Если гномка умирала, рожая сына, он оставался с отцом, если дочь — ее отдавали Мудрым Старухам. Девочки были слишком ценным материалом, чтоб доверять их хрупкое и необычайно ценное здоровье грубым мужским рукам. И уж, конечно, знакомить столь высоко ценимых Невест с обыкновенными подростками, которых кругом полным-полно, никто не собирался. Так что ни одной юной гномки Шарц не видел еще. Не дорос. Зато с десяток человеческих девиц дарили юному студенту то, что они называли любовью. Он и мечтать не смел о такой чести. Он бы умер от восторга, если б имел на это право. К несчастью, профессиональный лазутчик такого права не имеет. Даже толком получить удовольствие ему не дано. Шарц не столько получал удовольствие, сколько следил за действиями других, стараясь всему подражать и ничем не выделяться. Благословенна будь, студенческая общительность, плавно перетекающая в разнузданность, а дальше и вообще переходящая всякие границы, теряющая очертания. По крайней мере, Шарц успел насмотреться, прежде чем от него потребовалось личное участие. И все же… когда его пальцы впервые грубо скомкали нежную женскую грудь, он ощутил себя почти святотатцем. Боготворимой плоти нужно касаться совсем не так. То, что Божественный процесс Зачатия можно оторвать от Деторождения и наслаждаться им, словно пивом или фруктами, не принимая на себя никакой ответственности, оставляя горсть серебра и считая, что этого довольно, также привело его в немалый шок. Но кто его, лазутчика, спрашивает? Он и не знал, что веселые девицы с некоторых пор стали отличать его от других клиентов.
«Ну и что, что карлик, зато хороший!» — говорили они друг другу.
А Шарц поражался простоте и доступности некоторых видов человеческих отношений, равно как и тому, насколько люди не замечают и не ценят этого. Единственное, чего он не мог понять, с чем не мог смириться, — это презрение, с каким порой отзывались об этих девицах достойные граждане, к слову сказать, пользовавшиеся их услугами, равно как и некоторые товарищи-студенты.
«Вас бы, дорогие мои, к нам, в Петрию, в нижние шахты, — злился он, — чтоб вы там лет семьдесят кайлом помахали, да еще тридцать с тачкой побегали, чтоб на Невесту заработать! Вы б у меня тогда на любую как на богиню смотрели! Да это же прекрасно, когда девушка отдается по доброй воле, и никто ей в том не препятствует!»
Шарц хмуро подумал о том, как он выполнит задание. Как спасет всех своих сородичей. Как в награду за столь беспримерный подвиг он получит столь вожделенную Невесту. Если наберется наглости и момент будет подходящим, может, даже двух стребует. Повезет, так и дадут. Вот и будут у него две Невесты, как у какой-нибудь важной шишки. И будет он этим гордиться. А ночью продемонстрирует им все, чему его в Марлецийских борделях обучили. Даже если им не понравится — они не посмеют пожаловаться. Некому им будет жаловаться, кроме него. Он будет их муж, они будут его жены.
Вот только никогда ни с одной из них он не будет стоять так же, как герцог со своей женой, просто стоять и улыбаться, переплавляя мир вокруг себя такой несказанной нежностью, таким невероятным счастьем, что одно только ночное небо и может с этим сравниться…
— Мы пришли. Вот твоя комната… Эй, Хьюго, замечтался? — прекрасная Полли с улыбкой смотрела на него.
— Хью, — поправил он ее. — просто Хью…
И ему захотелось завыть от отчаяния, сбежать обратно в Петрию и самому обрушить ее себе на голову.
Ну почему эти проклятые человеки так прекрасны, а его собственные соплеменники столь омерзительны?! Почему?!
Конечно, есть такие, как Томас, но разве это утешает? Конечно, именно эти восхитительные создания держат его народ в постоянной осаде, но разве у них не было повода так поступить?
И тут ему вдруг пришло в голову, что это не он возвращается в конце концов в Петрию. Это Петрия выходит к нему. А значит, многое будет зависеть и от него. От того, как он ее встретит. А кроме того…
«Вот захочу — и не возьму Невесту совсем, — вдруг решительно подумал он. — Захочу — и женюсь на марлецийской шлюхе!»
Под низкими каменными сводами бурчало и ворочалось негромкое хрипловатое эхо.
— Напоминаю, никто не должен знать, что мы собираемся, — хмуро буркнул голос.
— Никто не должен знать, зачем мы собираемся, — тут же поправил его другой.
— Экие вы умные! — фыркнул еще один. — Секретность им соблюдай, да притом еще и новых сторонников вербуй! Да побыстрей, да побольше! Мозгами немного пошевелите, как я вам кого завербую, если мне говорить ничего никому нельзя?
— Сам пошевели мозгами! Думаешь, много времени У нас осталось?
— Если мы будем действовать так неосторожно, как некоторые здесь предлагают, то смею вас уверить, у нас этого времени останется гораздо меньше, чем у прочих.
— Слишком много болтовни! А наши враги не дремлют. Они действуют.
— Но Якш обещал…
— Повезло вам заполучить в союзники Владыку, вы и расслабились? Он все за вас сделает, а вы огребете изумруды на золотом блюде? Надейтесь!
— Ты бы лучше подумал, чего это стоило! Сам Якш…
— Еще скажи, что это твоя заслуга! Болтун!
— Чего стоило? Да ничего это не стоило! То, что Якш связался с нами, говорит, скорей, о его слабости. Ему не на кого опереться среди своих.
— Вот-вот. И продаст он нас в любой момент со всеми потрохами.
— Не продаст. И то, что он с нами, говорит не о его слабости, а о том, что еще не совсем выжил из ума. Он сумел понять — настают новые времена.
— Это вы выжили из ума, доверяя ему!
— А что было делать, если он сам вышел на нас?
— «Вышел»! Скажите лучше, что кто-то проболтался!
Серая тень отделилась от стены и скользнула в уютную тьму узкого прохода. Услышанного было достаточно. За информацию всегда хорошо платят, если знаешь, кому ее продать.
— Послушай, Хью, а почему ты мне теперь кланяешься? — спросил герцог. — Ты ведь тогда, вначале, так гордо заявил, что никогда и ни перед кем…
— Видите ли, милорд, — Шарц отложил в сторону медицинский трактат и поднял глаза на герцога. — Когда я смотрю на вас, я вижу перед собой трех человек…
— Батюшки! — шутливо испугался герцог. — Да у тебя серьезные проблемы со зрением! Ты бы полечил сам себя, что ли!
— У меня проблемы не со зрением, — усмехнулся Шарц, — у меня проблемы с головой… и они так серьезны, что никакое лечение все равно не поможет. А что касается вас — в вас живут три человека. Сам Руперт Эджертон, болван, каких мало, ему я нипочем кланяться не стану. Кланяться такому же идиоту, как я сам? Много чести. Все равно что с зеркалом раскланиваться. Вы никогда не пробовали кланяться собственному отражению? Рекомендую. Одного раза обычно достаточно. Дальше идет герцог Олдвик. Мне до него и дела нет. Я и королю кланяться не стану только ради того, что он король. Третий человек — это тот, что дал мне денег. Ваш кошель очень тяжелый, милорд, так и гнет к земле. А если серьезно, я кланяюсь тому, кто вместе со мной сказал: женщины не должны умирать родами. Тому, кто помогает мне исполнить мою клятву.
— Подвиньтесь, милорд, мне пыль вытереть надо, — промолвила внезапно появившаяся в библиотеке Полли.
— Вот как? Ты теперь в библиотеке работаешь, Полли? — с веселым интересом спросил герцог.
— Нет, просто поболтать охота, — честно призналась девушка.
— Со мной или с моим шутом?
— А вы сами как хотите, чтоб я ответила? — дипломатично поинтересовалась служанка.
— Понял, — ухмыльнулся герцог. — Не смею мешать. Удаляюсь.
— Ой, ваша светлость… я же не… я вовсе не хотела вас прогонять… — испугалась и огорчилась Полли.
— Но тебе приходится это делать, — очень серьезным и даже слегка скорбным тоном промолвил герцог. — Наведение порядка в библиотеке — дело весьма важное. Оно не предусматривает наличия всяких там светлостей, которые только под ногами путаются.
— И могут быть выметены вместе с мусором, — ехидно присовокупил Шарц.
— Да уж, тебе это однозначно не грозит, — согласился герцог.
— Ну еще бы, я же маленький, между прутьями любой метлы проскочу.
— Бывают еще и тряпки, — поведал герцог. — Мокрые.
— Просочусь, — пообещал шут.
— Так о чем ты хотела поговорить, Полли? — спросил он, когда за герцогом закрылась дверь.
— Не знаю… просто… ты за меня вступился тогда… Наверно, мне хотелось еще раз спасибо тебе сказать.
— Положим, ты первая за меня вступилась. Так что это я должен тебе одно спасибо. Или даже два?
— Ты?! Должен мне два спасибо?! Ну знаешь, тогда я должна тебе не меньше трех!
— Возмутительно! Кто-то тут будет учить считать марлецийского доктора медицины?!
— Не знаю, как насчет медицины, а вот, если на рынке торговаться надо — кухарка с экономкой всегда меня зовут!
— Как только замок не разорился?
— Ах ты, нахал! По-твоему, я считать не умею?!
— Конечно, не умеешь. Обсчиталась ведь.
— Я?! Когда это было?!
— Только что. На самом деле это я должен тебе аж четыре спасибо. А ты, вместо того чтоб немедленно взыскать долги, собираешься выдать мне новую порцию кредитов, да еще и не озаботившись проверить их обеспечение!
— Нахал! И это мне вместо благодарности. Сам же признаешь, что аж четыре спасибо задолжал, а вместо того чтоб отдавать, обзываешь бедную девушку всякими заумными словами. А ну отдавай спасибо, а то тряпкой получишь!
— Что ты! Марлецийского доктора ни в коем случае нельзя бить тряпкой. Особенно по голове. А то вдруг из нее вылетят все мои важные марлецийские знания? Это уже будет порча ценного имущества милорда герцога.
— Вот еще! А я не по голове, я по заднице!
— Фу, девушка! Как тебе не стыдно? Тебе и слов-то таких знать не положено. Я вот краснею, даже когда думаю это слово в присутствии дамы, а ты его на всю библиотеку выкрикиваешь. Посмотри на эти книги! Ты представляешь, сколько великих умов прошлого взирают на нас с этих потемневших страниц сквозь несчетные годы и тяжелые переплеты?! А ты им всем — «задница»! Фу.
— Болтун. Говори спасибо.
— Спасибо.
— Четыре раза, — напомнила Полли.
— Спасибо. Спасибо. Спасибо. Спасибо.
— Неправильно. Чему только тебя в твоей Марлеции учили? Ты кому свое спасибо говоришь? Мне или этому столику? Еще раз.
— Спасибо, Полли. Спасибо, Полли. Спасибо, Полли. Спасибо, Полли.
— Молодец.
— А что мне за это будет?
— За что — за это?
— За то, что я — молодец.
— Ах, за это… ну-у-у… например, я не стану бить тебя тряпкой? Пойдет?
— Всего-то!
— Это не так мало, как кажется. Знаешь, какая у меня рука тяжелая?
— Полли…
— Да?
— Хочешь, я тебя читать научу?
— Так ведь я умею немного. Если большими буквами.
— А я много научу. И всякими буквами. И большими и маленькими… Ты даже представить себе не можешь, сколько здесь, в этих самых книгах, всякого интересного понаписано.
— А ты расскажи мне.
— Я тебе лучше почитаю, хочешь?
— Спрашиваешь! Конечно, хочу!
— «В одном царстве, тридевятом государстве, жил да был…»
— Какая здоровская сказка…
— Ну еще бы. А теперь я покажу тебе маленькие буковки.
— Думаешь, у меня получится их запомнить?
— Знаю, что получится.
— И я научусь читать?
— Да. И сможешь сама прочесть «Удивительные деяния и события глубокой древности». И кучу других книг.
— Тогда я буду должна тебе еще одно спасибо.
— Не только мне.
— А кому еще?
— Книжке, по которой мы будем учиться, столику, на котором она будет лежать, и тому мудрецу, который придумал буквы и научил всех остальных.
— Я обязательно скажу им всем спасибо. Можешь не сомневаться.
— Даже и не думал. А теперь смотри…
— Ого! Хью! Привет! — навстречу Шарцу направлялся герцогский конюх Джонни, детинушка столь огромный, что смело мог бы носить своих подопечных коней, просто положив их за пазуху.
— Ничего себе «Джонни»! — вслух удивился Шарц, впервые завидев конюха. — Да ведь если такого Джонни напополам развалить, а половинки еще раз напополам, так даже и тогда получатся четыре Джона — а никак не четыре Джонни.
Удивление приняли за шутку. Ну ведь и правда же, Хью, — он кто? Шут. Так ему, значит, и положено шутки шутить да насмешки строить. А удивляться ему никак не полагается. Где это слыхано, чтоб шуты чему удивлялись? Для них, известное дело, ничего святого нет. А шутка очень даже ничего себе. Вовсе даже забавное дело дразнить огромного добродушного парня:
— Эй, Четыре Джона, одного из вас к герцогу кличут — вот только запамятовал, которого! Или:
— Эй, Четыре Джона! Ты лошадей уже поил? А навоз чистил? Да? Так поди помойся, дурень, а то трех Джонов ты, похоже, вымыл, а от сапог четвертого, сдается, слегка навозом припахивает!
Вскоре шутка окончательно превратилась в прозвище.
Джонни никогда не обижался на развеселые подначки, а самим прозвищем вроде бы даже гордился. Во всяком случае, тех, кто теперь пытались называть его по-старому просто Джонни, он вежливо, но твердо поправлял, напоминая, как именно его зовут, — отныне и пока конюшня стоит.
— Что я слышу, Хью! — продолжал тем временем Четыре Джона. — Говорят, ты этого мерзявку Томаса отмутузил?
— Было дело! — ухмыльнулся Шарц.
— Так это же здорово! — душевно обрадовался конюх. — Говорят, поганец до нашей Полли лапки свои лягушачьи протянул, а ты его так вздул, что больше и не надо, верно?
— Верно, — кивнул Шарц. — Во всяком случае, добавки он просить не стал. Так что, думаю, ему хватило.
— За это надо выпить! — решительно отметил конюх. — У меня пиво есть. Пойдем?
— Пойдем.
— Этот самый Томас — гад известный, — повествовал Четыре Джона, размахивая полупустой пивной кружкой. — Ко мне тут, понимаешь, аж три девицы бегают. Как звать, уж прости, не скажу — честь дамы, она и в конюшне должна строго блюстись. Вот.
— А как же иначе, — поддакнул Шарц.
— Девицы ж, они как и лошади… ласки требуют, — продолжал Четыре Джона. — К ласке тянутся. К пониманию, опять же… Их понимать нужно. Вот. А Томас этот… позор естества какой-то… и грубиян настоящий! Пришел как-то ко мне и говорит, гад, я тебе, мол, вина принесу хорошего, с герцогского стола, значит, и еды какой-то… заморской, чтоб у него руки отсохли, у ворюги, а ты, говорит, со мной девицами поделишься — подглядел, мол, как они ко мне шастают. Ну я ему и говорю, значит, чтоб он шел отсюда, пока еще на ногах стоит, да не приходил больше, а то я его ненароком могу в нужнике утопить, с подтиркой перепутав. А что до вина, так не нищий, сам купить могу! Слава богу, не блюдья лизать обучен. Ремесло имею. Так ему и сказал. И чтоб даже не мыслил, что я ему за какое-то вино, да еще и краденое, своих подружек продавал! Они мне, между прочим, и не принадлежат даже. Их воля — сюда бегать. А он — пошел вон! Сам вор — и меня в воры запрягать?! Он тогда аж позеленел от злости, но ушел сразу. А потом как-то жду подружек, а их все нет, я вышел, иду, слышу — писк какой-то, возня в потемках, смотрю, этот поганец моей Элли руку вывернул и под юбкой шарит, а Марта с Джесси его от нее оторвать пытаются. Тут я ему и врезал. Подошел и врезал. Так дал, что он от меня через весь двор летел, аккурат до нужника того… Жаль, не долетел немного.! Слабовато я его. Побоялся насовсем убить. А он — ничего, живой. Девчонок моих больше не трогал, правда. Зато мне вредить повадился. И не явно, а тайком. То в кашу наплюет, то в мед соли насыплет.
Да так ловко, стервец, безобразит, что и не подкопаешься под него. Принесут с кухни еду, вроде все, как должно, а на деле — сущая пакость выходит. Так что, сам понимаешь, брат, хорошо это, что ты ему тоже врезал. Если его все бить станут, может, он совсем уйдет? Или хоть гадить перестанет?
— Хорошо бы, — с надеждой промолвил Хью. — А как это ты с тремя подружками сразу управляешься?
— Так я же не кто-нибудь, — с ухмылкой подмигнул великан. — Я ж — Четыре Джона! Мне трех даже и маловато вроде. Вот думаю четвертую заводить. Попросил уж Марту, Элли и Джесси, пусть подыщут хорошую. Девчонки обещали… Да ладно, что это мы все о девчонках? Ты, сдается мне, и сам не промах. Пойдем, я тебе лучше коней покажу. Потому что кони… это, брат, понимать надо… Это не просто так все устроено. Еще по кружечке и пойдем. Пойдешь?
— Конечно, — легко согласился Шарц.
Шарц стоял и смотрел на грозу. Гроза жевала морковку и смотрела на него большими карими глазами.
Когда Шарц впервые увидел лошадей, он никак не мог понять, на что же они похожи. В одном только не сомневался — их создал бог. Какой криворукий болван сляпал людей с гномами — это еще очень большой вопрос. Ох уж эти несуразные создания, вечно с ними сплошные проблемы с вопросами — причем, увы, без решений и ответов. А вот лошадей… лошадей точно создал бог, и это едва ли не лучшее, что у него получилось. Самым прекрасным были, конечно, звезды; рассветы и закаты тоже удались на славу, не придерешься. Добрая работа, гномская. Шарцу даже представился на миг живущий на небе гном, который старательно кует себе все эти рассветы-закаты, а потом с тоской смотрит, что же всякие люди с гномами на фоне этой красоты выделывают. А потом вздыхает и кует по новой. Ну должна же эта красота хоть как-то отзываться в сердцах! Ну не сейчас, так хоть через тысячу лет!
А теперь вот — лошади. Шарц долго не мог понять, на что же они похожи, пока раз не стряслась огромная гроза. Шарц был совершенно очарован могуществом стремительно несущихся облаков, яркими секирами молний, ласковой песнью грома и тем, как под ногами чуть дрожит, словно бы мурлыкает, земля. А воздух… никогда он еще не дышал так свежо и пьяняще… когда искры невозможной легкости пробегают по коже и кажется, что, стоит оттолкнуться — и взлетишь туда, к грозным грозовым облакам, что сталкиваются друг с другом в радостном кличе, сливаются в страстных объятиях и их могучий рык пробуждает все живое.
Лошади были совсем другие, но, если бы кто спросил у Шарца, на кого они похожи, он бы сказал, что лошади похожи на грозу. Кто знает почему? Быть может, они несли в себе какой-то отблеск могущества и величия разыгравшихся стихий, какую-то искру божьего дыхания? Шарц не знал. Просто, когда он смотрел на них, ему всегда вспоминалась гроза, блеск молний, какой-то совершенно особый свет, стремительно скользящие тучи и громкие кличи грома.
Лошади были волшебными. Сказочными. Он просто не мог понять, как их можно не любить и бояться. Разве можно бояться грозу? Ведь это все равно что самой жизни бояться…
— Прокатиться не желаешь? — голос конюха вывел Шарца из раздумий. — Да не на этом… Этот — герцогский. Ветром кличут. Я вон про того. Его Огоньком прозвали. А я — Рыжиком зову. Ишь весь какой… золотистый. Рыжик и есть.
Если скакун милорда Олдвика был похож на грозу, то рядом с ним стоял не иначе как грибной дождик. Маленький пони, темно-рыжий, с белыми «чулками» и белой же проточиной, длиннющей светлой гривой и заботливо расчесанной челкой. Из-под этой челки он и взирал на Шарца с веселым любопытством.
— Да ты что? — Шарц перепугался не на шутку. — Я же хоть и маленький, а тяжелый — куда мне на такую крохотку? Сломается еще подо мной…
Четыре Джона заржал так, что герцогский жеребец вздрогнул и посмотрел на конюха с укоризной.
— Ну удружил! — сообщил он ошарашенному Шарцу, утирая слезы смеха — каждая с добрую вишню величиной. — Да эти «крохотки» у каринтийцев бревна тягают, если хочешь знать. А что? Земля в этой самой Каринтии паскудная, каменюки сплошные, травка мелкая, жесткая — тьфу! И зимы сырые, снежные. Обычная лошадь в тех краях не прокормится, а зимой и вовсе померзнет. А эти крохотки всю зиму пасутся открыто, им даже конюшни ни к чему, и травки тамошней им хватает. Милорд их из Каринтии привез — как мир подписывали, ему пятерых таких крохотулек подарили. С виду, конечно, сущее недоразумение, а на деле скотинки славные. Едят, как маленькие, работают, как большие. Ты не гляди, что от земли едва видать. Они супротив обычной лошади… ну вроде как гном супротив человека — ростом поменьше, а силой едва ли не вровень.
Огромный герцогский жеребец и маленький каринтиец, способный, оказывается, таскать тяжеленные бревна, стояли рядом и, что характерно, мирно уживались друг с другом.
«Вот бы и люди с гномами так!» — подумал Шарц.
— Ты знаешь, Четыре Джона, я просто не умею ездить верхом, — честно признался он.
— Так я тебя научу! — обрадовался конюх. — Сейчас сходим… еще по кружечке… и научу. Нет. Лучше я принесу сюда весь бочонок!