Рыцарь

В библиотеке было солнечно. Там сидел герцог с ребенком на руках.

— Так вот зачем вы тогда дали мне денег, милорд, — шепнул Шарц.

— А ты думал, — тихонько фыркнул герцог, бережно прижимая к себе спящего младенца.

— А я думал, вы просто дурак, ваша светлость, — признался шут и доктор.

— Это ты — просто дурак, а я — дурак с титулом, — пояснил герцог. — Нет, я бы все равно дал тебе денег, можешь не сомневаться… но, когда ты сказал, что женщины не должны умирать родами, я просто отвязал свой кошель и отдал все, что у меня было. По счастью, было изрядно. Я, видишь ли, ездил в столицу, собираясь решить одно весьма запутанное дело, и, по правде говоря, не слишком надеялся на успех. В случае провала моей затеи я намеревался безобразно напиться, для чего и захватил этакую прорву денег. Однако дело решилось быстро и в мою пользу, так что я смог с чистой совестью отдать этот кошель тебе — и видит бог, нисколько об этом не жалею.

— А ведь я так и не нашел ответа, милорд, — вздохнул Шарц. — Зря вы потратили столько денег.

— Вот еще! — возразил герцог. — Ты спас мою жену и моего сына — и говоришь, зря! Да ради одного этого! Я, видишь ли, уже был женат… — герцог вздохнул и замолчал.

Шарц не осмелился ничего сказать. Что тут скажешь, когда и так все ясно? Был.

— Она умерла, — сказал герцог. — Умерла, рожая мне сына. Младенца спасти не удалось. А я ведь и не знал ничего. Война. Дома меня не случилось. Когда я вернулся… их уже не было, понимаешь? Просто две могилы. Я не простился с ней. Не простился. А его не увидел даже… И теперь, когда… мне показалось, что все повторяется, что бог сошел с ума, продал мир дьяволу, и теперь этот ужас будет длиться вечно. Но бог не сошел с ума. Он послал мне тебя.

Ну что на такое ответишь? Лучше молчать. И без того через раз его ангелом честят, то Полли, то миледи, теперь вот и сам милорд… И попробуй тут возрази, что он всего лишь доктор.

— И если он есть, твой секрет, ты его найдешь, я не сомневаюсь, — добавил герцог.

Шарц невольно залюбовался: весь такой огромный герцог стоял, прижимая к себе спящего младенца, и ясные лучи солнца заливали их мягким золотом.

Вдруг золотистую идиллию перечеркнула грубая черная тень.

— Добрый день… милорд, — в дверном проеме, наступив на льющееся в библиотеку солнце, стоял Томас.

— Томас… — ошарашенно пробормотал герцог.

— Меня так больше не зовут, милорд, — тяжело промолвил Томас.

— Я не велел пускать тебя, — нахмурился герцог. — Как ты проник в замок?

— По стене, милорд! — пьяно усмехнулся Томас.

«Это правда, — подумал Шарц, глядя на Томаса. — Придурок выпил столько вина, что почти отравился. Тонкая грань между опьянением и отравлением. Грань, дающая силу и похищающая разум».

Шарцу стало не по себе.

— Чего ты хочешь, Томас? — тихо спросил герцог.

— Томас ничего не хочет, — отозвался Томас. — Он умер. Я убил его.

«Ой как плохо! — мелькнуло у Хьюго. — Парень явно не в себе, если и вовсе не свихнулся!»

— Хорошо, чего хочешь ты? — севшим голосом поинтересовался герцог.

— Причинить вам боль, милорд, — промолвил Томас и шагнул внутрь.

В руке у него был топор. Тяжелый боевой топор со стены в соседней комнате. Дверь захлопнулась.

— Я только передам мальчика… Хьюго, возьми ребенка! — торопливо проговорил герцог. — … и весь к твоим услугам!

— Нет! — выдохнул Томас, хищно глядя на спящего младенца, и топор качнулся в его руке. — Я хочу сделать вам так больно, как это только возможно! Умирать предстоит не вам.

— Ты не сделаешь этого! — отодвигаясь, в ужасе прохрипел герцог.

Он с легкостью отобрал бы топор у пьяного подонка, будь у него руки свободны.

— Когда вы сказали Томасу: «Пошел вон!», он тоже надеялся, что вы не сделаете этого! Вы сделали — и бедняга умер! Сегодня умрет еще один несчастный. Вы должны почувствовать, каково это, когда умирает кто-то близкий!

— Томас! — с отчаянием прошептал герцог.

У него на руках сын. Он не смеет рисковать ребенком. Не смеет. И есть только один выход.

Томас шагнул вперед.

— Хьюго, убей его! — приказал герцог — и впервые за всю свою долгую богатую битвами жизнь воина повернулся к врагу спиной.

У него широкая спина. Мерзавцу Томасу не развалить ее с одного удара. Спина отца защитит малыша, а там подоспеет Хьюго.

Проснулся и заплакал маленький Олдвик.

Открылась дверь — и вошедшая герцогиня, тихо ахнув, застыла в проеме.

Томас взмахнул топором. Спина герцога напряглась в ожидании удара.

— Хью, завещаю тебе… все, — торопливо выдохнул герцог.

Шарц прыгнул вперед, с места, уже понимая, что не успеет, что герцог все оценил правильно, и время, и расстояние… Да, он успеет убить Томаса, но уже после неизбежного удара. После, непоправимо после… И замечательный человек, Руперт Эджертон, герцог Олдвик, умрет, убитый этим мерзким трусом, — на глазах жены убитый! Трусы никогда не становятся воинами, а вот убийцы из них иногда получаются на зависть. Такие мерзкие, что и подготовленному петрийскому разведчику, лучшему среди гномов, с ними не справиться.

Однако Шарц успел. Успел — потому что сила, одолженная Томасом у вина, позволившая ему подняться по крепостной стене и поднять руку на своего герцога, подвела его. Для нее не имели значения представления странных двуногих существ о непрерывности хода времени. Она ускорялась и медлила, когда хотела. Всего на какой-то миг Томас застыл с топором в руке, он даже не понял, что застыл, ведущая его сила на миг замерла, внутри ее времени не было, всего на какой-то миг, но петрийскому разведчику Шарцу этого мига хватило.

Руку, нацелившую топор в спину герцога, он просто сломал. Было бы время — с корнем выдрал бы, но времени не было, ведь петрийский разведчик Шарц сражался за жизнь человека… нет — двух человек, дорогих его сердцу. Сражался против того, что только притворялось человеком, а было черт знает чем, может, еще человечий бог знает, но он Шарцу не сказал, да и не скажет, наверное…

Шарц рванул на себя страшную, что-то воющую, все еще сопротивляющуюся фигуру, рывком поставил на колени и ударил. Ударил ослепительно и страшно. Никогда еще «алмазный кулак» не получался у него так хорошо. Блестящий удар. Быть может, лучший в его жизни. Ни одно живое существо не выживет после такого удара в голову.

То, что осталось от Томаса, грудой грязного тряпья осело на пол. Нагнувшийся Хьюго Одделл педантично проверил пульс. Шарц усмехнулся. Наставник недаром столько времени провозился с этим его ударом, господин марлецийский доктор мог бы и не трудиться. Ну что там можно еще определить, кроме смерти? Впрочем, что с них взять, с докторов, работа у них такая — во всем ковыряться…

— Я, кажется, уже говорил вам, милорд герцог, что предпочитаю не натирать свою шею вашей дурацкой цепью? — вкрадчиво поинтересовался шут и вдруг идиотски хихикнул: — Ваше завещание аннулировано, милорд! Забирайте ваше «все» обратно! У меня своего полно!

— Он… мертв? — хрипло спросил герцог, глядя на Томаса и пытаясь одновременно укачать разоравшегося сына.

— Абсолютно, — кивнул Хьюго. — И между прочим, смею заметить, я уже говорил вам, что пораженные органы нужно ампутировать сразу, дабы не вызывать дальнейшего заражения.

— Уф-ф-ф! Ты был прав… — выдохнул герцог, раскачивая малыша из стороны в сторону. — Баю-бай… баю-бай… ш-ш-ш… закрой глазки, все уже хорошо… баю-бай…

Младенец продолжал верещать.

— Мужчины! — сердито бросила герцогиня, стремительно пересекая библиотеку. — Вот оставляй на вас ребенка! И кстати, сэр Хьюго, что это вы здесь так насорили?

Малыш Олдвик, попав в руки матери, моментально успокоился.

— Насорил? — пролепетал потрясенный «сэр Хьюго», пытаясь понять, чем же это он насорил и какое это имеет сейчас значение, даже если и так, и почему он вдруг сэр, и не сошла ли миледи ненароком с ума от потрясения, — шутка ли, у нее на глазах чуть мужа не убили! — и что он в качестве доктора должен немедленно предпринять, если печальное предположение, к несчастью, подтвердится.

— Этот замок, — ехидно и весело поведала миледи герцогиня, — имеет множество славных древних традиций, но среди них, увы, не значится ни одной, которая позволяла бы рыцарям моего мужа засорять библиотеку трупами слуг. Это, знаете ли, несколько эксцентрично, и я не намерена позволять такие вольности!

— Рыцарям вашего мужа, миледи? — пробормотал Хьюго.

— А кем еще может быть человек, спасший меня и моего мужа, дважды спасший нашего сына?! — резко проговорила герцогиня.

Она спрашивала, но это не было вопросом, а если и было — вопрос предназначался не ему.

Хьюго Одделл промолчал, разумеется.

— Только рыцарем, — подтвердил герцог. — Миледи совершенно права. Я собирался сделать это вам с Полли свадебным подарком, но…

— Едва ли вам удастся на мне сэкономить, милорд! — тут же нашелся шут. — В качестве свадебного подарка я у вас столько серебра вытрясу, что вы сами удивитесь!

— Словно я пожадничаю! — фыркнул герцог.

— Совсем-совсем не станете жадничать? — огорчился шут.

— Совсем-совсем! — зловредно ухмыльнулся герцог.

— Ну, может, хоть самую чуточку пожадничаете? — с надеждой спросил шут. — Ну хоть капельку! А то ж вас обирать неинтересно будет.

— Ну разве что самую капельку, — смилостивился милорд герцог. — Только ради тебя. И только при условии примерного поведения.

— Беспримерного! — воскликнул шут. — Самого-самого беспримерного!

— Беспримернее не бывает, — проворчал герцог.

А потом герцогиня все-таки разрыдалась, прижавшись к мужу, да так, что вновь перепуганного малыша Олдвика пришлось утешать Шарцу.

— Ну тише, тише, малыш! — шептал он, укачивая перепуганного младенца. — Дядя Хьюго тебя в обиду не даст. Правда-правда. И маму с папой обижать не позволит. Это точно. У дяди Хьюго «алмазный кулак», вот. И всяким нехорошим дядям, которые придут шуметь, пугать хороших малышей и все портить, он просто даст разок в голову. От этого они тут же умрут и больше уже шуметь не смогут. Не будут портить храброму мальчику такой замечательный денек. Видишь, что осталось от этого плохого дяди? Ничего хорошего от него не осталось! И не могло остаться. А все почему? А потому, что он маму с папой не слушался, кашу кушал плохо и вообще вел себя нехорошо. Вот и пришлось дать ему в голову. Таким плохим дядям нужно всегда давать в голову, запомни это на будущее, парень!

— Сэр Хьюго, — сквозь слезы спросила герцогиня, — чему вы учите моего сына?

— Как чему? Быть герцогом Олдвиком! — усмехнулся его светлость герцог Олдвик. — И не повторять моих ошибок, — добавил он чуть погодя. — Так и запомни, сынок — сразу в голову и никаких, правильно дядя Хью говорит!

«Какой же ты христианин и какой же ты священник, если господь посылает тебе в испытание чудо, а ты не знаешь, как этим чудом распорядиться!» — думал старенький замковый священник, глядя на закрывшуюся дверь исповедальни.

— Я буду за тебя молиться, сын мой! — шепотом повторил он свои последние слова.

А началось все досадно.

— Святой отец, примите мою исповедь!

Старенький замковый священник недовольно поморщился. Потом вздохнул. Опять этот несносный коротышка. Видит бог, он неплохой парень, да и грехов за ним особых не водится, вот только если бы он еще не рассказывал о своих мелких грешках и плутнях так, что просто напополам от смеха разорваться можно. Шут, прости его господи! А священнику на исповеди смеяться никак нельзя. Грех это. Куда больший, чем все плутни этого несчастного шута. Вот и приходится терпеть, кусая губы, а потом собственный грех замаливать.

— Пойдем в исповедальню, сын мой.

Священник ожидал, что его вновь начнут смешить, но то, что произошло, было совсем не смешно и даже где-то как-то страшно. Узнать в мгновение ока, что веселый коротышка, герцогский шут, лекарь и все такое прочее, совсем не шут, не христианин и даже не человек вовсе. Шпион. Язычник. Гном.

Такое, знаете ли, даже уповая на господа, перенести сложно.

А теперь он хочет окреститься, этот самозванец. Взаправду, а не по долгу своей шпионской службы. Эти слухи про него и вертихвостку Полли — действительно правда. И он хочет на ней жениться. Даже испросил дозволения герцога. Вот только браки заключаются на небесах. Даже гном это понял. Верит ли он в бога? Да разве он пришел бы сюда, когда б не верил? А его шпионская деятельность… да разве не ко благу хранимой господом Олбарии она направлена? Это, конечно, он так говорит. Но ведь не лжет, зараза, прости господи!

Гном не солгал ни разу. За долгие годы службы старенький священник научился чувствовать такие вещи. И что с того, что гнома привела к богу женщина? Воистину, пути господни неисповедимы. А если смотреть на вещи шире, то его привела к господу — любовь. Осталось понять, чего хочет бог, хотя это и так, кажется, ясно. Окрестить его тайно, да молиться за успех всех его благих начинаний. Да чтоб господь не попустил его до дурного.

«Я буду за тебя молиться, сын мой!»

Осень — это не только фантастическое кружево золотых листьев. Это еще и время сбора урожая, а значит, и оплаты счетов. Время, когда усатый трактирщик мокрой тряпкой стирает со своей долговой доски выпитые кружки пива и съеденные обеды. Время, когда женятся, потому что появилась, наконец, возможность как следует отпраздновать это достославное событие. Время, когда устраиваются массовые загулы с драками, танцы с песнями и пьянки с потасовками. Теперь уже можно, подбитый глаз, равно как и оттоптанные в хороводе ноги, не помешают работе.

Все предыдущие осени были для Шарца всего лишь порой золотых листьев. Эта осень была не похожа на предыдущие. А все потому, что у молодого врача Хьюго Одделла наконец наладилась какая-никакая практика. Первых больных к нему привел старый доктор Спетт. Личного врача его светлости знали и уважали многие, и уж если он говорит, что от этого коротышки есть толк, значит, и в самом деле есть, доктор Грегори Спетт зря не скажет. Следующую группу привели те, кому понравилось лечиться у молодого доктора Хью. Остальных привели слухи. Их оказалось даже несколько больше, чем доктор Хьюго смел надеяться. Безусловно, он был счастлив.

Очень скоро Хью понял, что это герцог в состоянии ежемесячно платить ему жалованье, да еще и деньгами. Большинство его пациентов обещали расплатиться не раньше осени, да еще и чем-то странным, под загадочным прозванием «натура». Знал бы несчастный молодой доктор, что эта самая натура означает — лечил бы всех бесплатно и горя не знал. Впрочем, ему так нравилось лечить, он был так счастлив, что ему доверились, что у него получается, он был в таком восторге от каждого больного, ставшего здоровым, что лечил всех подряд, не слишком задумываясь о последствиях и не слишком вслушиваясь в осенние посулы своих пациентов. Вылечил кого — и ладно. Пообещал тот расплатиться — и спасибо. Вот когда сможет, тогда и расплатится. Что ж он — виноват, что у него денег сейчас нет? И что ж теперь, сидеть и ждать, пока у пациента деньги появятся? Так ведь он раньше того от болезни помрет. А мертвые денег не зарабатывают. Да к тому ж, если так сидеть и платы ждать, того и гляди, работать разучишься, и за что тебе тогда платить? Врачебное мастерство, оно, как и прочие, каждодневного упражнения требует. Тот не врач, кто раз в месяц за большие деньги лечит. Чем такому доверяться, лучше на те деньги хороший гроб купить, а еще лучше найти врача попроще, который не за деньги, за совесть трудится. И каждый день… каждый день…

Хьюго весь год трудился не покладая рук. Расплата наступила осенью.

Когда какой-то незнакомец, чуть не до полу кланяясь «господину лекарю», поднес ему корзину яиц, он еще ничего не понял, а яйцам простодушно обрадовался. Яичницу он обожал. Вот только на кухне герцога далеко не каждый день ее готовили. Потому что не на одной ведь яичнице свет клином сошелся, объясняла Хью главная повариха герцога. Ну это как для кого, хотелось сказать ему, но он только вздыхал и соглашался. Просить для себя чего-то сверх положенного Хьюго стеснялся. Про него и без того болтают, что он любимчик милорда, так неужто еще и пользоваться этим? А теперь ни у кого ничего просить не нужно! Теперь он может есть яичницу хоть каждый день, благо готовить ее научился еще в бытность свою студентом. Хорошо-то как!

Потом на него буквально обрушился продуктовый ливень. Он был ошарашен и сбит с ног мукой, крупой и творогом, маслом, медом и ягодами, грибами и сушеными кореньями, пирогами, копчеными окороками и колбасами, луком, чесноком и репой, горохом и бобами. А кроме продуктов, ему тащили горшки и корзины, деревянные ложки и свечи, нитки и куски домотканого полотна. Кузнец, страшно гордый своей работой, принес новенький ланцет.

— Не хуже гномской стали! — похвастал он.

Хьюго принял ланцет, рассыпавшись в благодарностях, а петрийский разведчик Шарц вздохнул и подумал, что, пожалуй, все же взял бы господина кузнеца себе в ученики — глядишь, лет через пятьдесят тот и впрямь научился бы делать «не хуже гномской стали», некие задатки у него к этому все же были. Кузнецов «ланцет» он приспособил очинять перья. Тоже ведь нужное дело.

Что делать с остальным добром, Хьюго совершенно не представлял. А Полли, как назло, отлучилась по распоряжению миледи, оставив его один на один со всем этим кошмаром.

«Уж она-то догадалась бы, что и куда!» — в который раз тоскливо подумал он.

Точно такие же дары, причем в куда большем объеме, приносились и милорду герцогу. Вот только доставляемое герцогу слуги мигом подхватывали и уносили куда-то в бездонное чрево замка. То, что приносилось несчастному доктору Хьюго Одделлу, сваливалось огромной грудой посреди замкового двора. Эта груда все росла и росла, начиная напоминать не то сказочное чудовище, не то всамделишную гору.

«Вот так и началась Петрия!» — с отчетливой сумасшедшинкой подумал Хьюго.

Бесспорно, слуги знали, что делать со всем этим ужасом, но они, неоднократно послужившие мишенями для его ехидных шуточек, теперь в свою очередь потешались над ним и его растерянностью. А еще сэр рыцарь!

И это было только начало. Полный кошмар начался с того, что какой-то седенький дедок подвел ему на веревке козу, пояснив, что она замечательно доится, и удалился раньше, чем Хьюго успел поведать почтенному старцу, что понятия не имеет, как доить эту самую козу, равно как и всех прочих живых существ во вселенной. Пока он размышлял над тем, что же ему теперь делать, выяснилось, что коза не только замечательно доится, но еще и замечательно кусается. Причем очень-очень больно. Логичнее было бы предположить, что коза должна бодаться, вон какие рога себе отрастила! Но она почему-то кусалась.

Коза тяпнула несчастного доктора за ляжку, вырвала из его рук веревку и отправилась в самостоятельное странствие по замку. Не успел Хьюго попытаться ее поймать, как ему мигом вручили корзину курей, двух уток, гуся, петуха, поросенка, щенка породистой суки, несколько живых рыбин в ведре и пушистого полосатого котенка. Куры, утки и гусь с петухом разбрелись кто куда — и как они из своих корзинок выбрались? — поросенок сожрал праздничное полотенце, а котенок со щенком подрались.

Хьюго Одделл, врач, шут и рыцарь, сел на землю посреди двора и тихо заскулил. Подкравшаяся коза укусила его еще раз.

— Хью, что случилось? — на крыльце показался герцог.

— Не знаю, милорд, — с отчаянием ответил Хьюго. — Все это… все эти… козы и курицы… они… — он махнул рукой. — Я не знаю, что мне с этим делать, куда девать… За что мне все это?! Разве я сделал что-то плохое?!

— Ну-ну… — усмехнулся герцог. — Сэр рыцарь не должен теряться при виде курицы. Ты переписал все, что тебе принесли?

— А надо?

— Ясно, — его светлость вздохнул. — Придется тебе помочь. Показать, как все это делается. По правде говоря, ничего сложного во всем этом нет. А козе дай по морде, чтоб не кусалась! Ишь, повадилась! Этак она сегодня тебя укусит, завтра меня, а там и до короля доберется. А это уже заговор против коронованной особы.

— У нас будет ребенок? У нас правда будет ребенок?! Ты не шутишь?!! — шепотом восклицал сэр Хьюго.

— Хью, ты сумасшедший! Мужчинам неприлично проявлять столько счастья по этому поводу! — фыркнула леди Полли, жена его.

— Вот как? А что считается приличным и позволительным для мужчины?

— Мужчинам прилично проявлять чуточку счастья, чуточку озабоченности, чуточку благодарности и самую капельку вины, пополам с морем самодовольства, — просветила неуча леди Полли.

— А… ну так это оно и есть! — успокоенно кивнул сэр Хьюго. — Типичное самодовольство. А все остальное ты сама придумала, леди, жена моя.

— Не ври. Просто ты самый-пресамый! Самый хороший… Таких просто не бывает! — тающим голосом шепнула Полли.

— Не забывайся, женщина! Просто я — будущий отец, не более того!

— Ну что ты, сэр Хьюго, твоя женщина просто не может забыться, ей не позволят твои любящие глаза.

— Вот как?

— Да. И не забывай озабоченно хмуриться. Мужчины всегда хмурятся, когда им сообщают такие новости. Им кажется, что они несут за все это какую-то особую ответственность и должны все-все контролировать.

— Что именно тут можно контролировать?

— Мне самой всегда было интересно узнать это.

— Да. Тут тебе крепко не повезло с мужем.

— Мне не повезло с мужем? Болван! Сейчас как тресну!

— Избивать шута и доктора самого милорда герцога…

— Имей в виду — мне это сойдет с рук! Я — беременна, мне теперь все можно!

И Полли показала ему язык.

— Какой кошмар! Неужели действительно все?! — трагически простонал сэр Хьюго.

— Ну конечно! Можешь даже не сомневаться, — ответила любимая женщина. — И… да, кстати, не выходи пока из комнаты.

— Не выходить из комнаты? Почему?

— Ты сейчас так похож на милорда герцога, что я боюсь, как бы вас не перепутали.

— Я?! Похож на милорда? Полли, ты о чем? Как меня можно перепутать с герцогом?!

— А очень просто. Только у него на лице было точно такое же выражение абсолютно дебильного счастья и ни следа озабоченности, как у прочих жеребцов!

— Вот как? Тогда я и правда, пожалуй, посижу немного. Не хватало еще, чтоб меня и в самом деле за милорда приняли. А ты посидишь со мной?

— Я полежу с тобой. Рядом. И не только.

— Полли, ты уверена? Все равно сделать сразу же еще и второго нам не удастся. Давай лучше по порядку. Сначала ты родишь этого…

— Ну если марлецийский доктор не сможет придумать, как нам получить немного удовольствия прямо сейчас, то я не знаю, чему он там и вовсе обучался в своей Марлеции…

Почему я совсем не боюсь за свою любимую женщину? Откуда эта сумасшедшая уверенность, что все будет хорошо, что ничего не случится? Ведь я так и не разгадал загадку. Я не ближе к ответу, чем был в самом начале. Я только знаю, что секрет действительно в «проклятии эльфов». Вот только само это понятие искажено. Проклятие вовсе не в том, что эльфы бросили в гномов некое зловредное эльфийское заклятие, делающее роды такими тяжелыми, если и не вовсе смертельными для женщины. Так до сих пор считают большинство гномов, но это глупая ложь и дикость. Проклятие в том, что эльфы перестали нам поставлять некое снадобье, эти самые роды облегчающее. Нехорошо, конечно. Ну так на то и война. Поставлять противнику снадобье, позволяющее с легкостью рожать новых воинов?

С врагами не торгуют. Даже сумасшедшие не торгуют с врагами. Врагов убивают.

Проклятием для народа гномов был не тогдашний король эльфов, принявший такое жестокое решение, а собственный Владыка, развязавший никому не нужную войну, так дорого обошедшуюся его народу.

Вот только имеет ли это все отношение к Полли? Она-то ведь — человек. Или это из-за меня с ней может что-то случиться? Конечно, найди я рецепт этого снадобья, ей было бы легче. Он ведь на всех действует, я уверен. Эльфы его не для гномов, для себя делали. Так что и Полли помогло бы. Если бы я нашел… но я не смог.

И все же я за нее совсем не боюсь. Это так странно. Людям ведь тоже случается рожать тяжело и страшно, но с Полли этого не случится, я знаю. Я буду рядом и помогу, но я точно знаю, что все будет хорошо. Не как врач, не как муж, как что-то большее, чем я могу себе представить… чем могу объяснить.

У нас ведь и вообще не должно быть детей. Еще недавно гномы и вовсе не верили, что от союза с людьми могут быть дети. Потом прошли слухи о Фицджеральдах. Самые твердолобые цверги до сих пор в них не верят, хотя теперь это уже установленный факт. Но все-таки это большая редкость. Страшная редкость. Так почему должно повезти именно мне? Я не надеялся. Это было бы все равно что на чудо рассчитывать. Я не смел. Не верил, что для меня это возможно. Вот мне, неверующему, чудо и выпало. С размаху и по лбу. Быть может, потому я и не боюсь. Те прежние чудеса были злыми. Когда б не Джеральд Олбарийский, они бы и вовсе плохо кончились. Король и так не всюду поспел. Сделал, что смог, а большего и король не может.

А это, наше с Полли чудо, оно доброе. И я никого не брал силой, скорей уж это меня скрутили по рукам и по ногам. Но разве я был против? Разве я не замер в восхищении, когда самая потрясающая девушка впервые поцеловала меня? Разве не об этом я мечтал, когда учил ее читать? Такое замечательное чудо просто не может окончиться плохо. Иначе над головами людей по ночам висело бы не потрясающее звездное небо, а какая-нибудь грустная мерзость, и глаза моей жены не сияли бы как ласковые и мудрые ночные звезды… впрочем, тогда это не были бы глаза моей жены.

Так что ничего с нами не случится. Просто у нас будет ребенок. Сын. Или дочь. Мужчины людей мечтают о сыне. Гномы — о дочери. Будущей невесте. А я — просто счастлив. И я твердо знаю одно: наш с Полли ребенок имеет право быть кем он захочет — хоть сыном, хоть дочерью. Пусть это будет его или ее решение. Достаточно того, что мы без нее, без него решили, что ей, ему надлежит быть на этом свете, да еще и удовольствие с этого получили. Будет с нас. Дальнейшие решения нам принадлежать не смеют. Нам остается радость, и господь всемогущий видит — этого достаточно.

Крик был громкий. Даже очень. То ли чужие дети тише орут, то ли на них меньше обращаешь внимания. А вот когда на белый свет появляется свой…

— Вот видишь, а ты боялся, — слабо улыбнулась измученная Полли.

— Это не я боялся, — страшным хриплым шепотом отозвался Хью. — Я не смел бояться. Это во мне боялось то, что гораздо старше меня.

Если бы Полли могла в этот миг внимательно посмотреть в глаза мужа, она увидела бы в них седой древний ужас мужчины-воина, в гости к которому заглянул неназываемый страх — страх, который нельзя поразить мечом, и что с ним тогда делать, с этим страхом? Однако Полли было не до того. У счастливо разрешившейся от бремени женщины обычно хватает других более насущных дел.

— Он совсем недолго плакал, — тихо сказал ее муж.

— Конечно. Он сразу понял, что кушать гораздо важнее, — улыбаясь, ответила она.

— Уже ночь, — промолвил Хью.

— Ага, — согласилась Полли. — Маленький зануда не мог подождать до утра.

— Ты ничего не понимаешь, любимая, — проговорил Шарц, раздергивая занавеси, — ему просто очень хотелось поскорей увидеть звезды.

— Ничего. Вот покушаем и посмотрим.

— …и я собираюсь пригласить тебя, сэр Хьюго, и тебя, леди Полли, присоединиться ко мне и миледи в нашей поездке ко двору, — закончил Руперт Эджертон, герцог Олдвик.

— Ни в коем случае! — вырвалось у сэра Хьюго Одделла.

«Сэр рыцарь, вы — идиот! — мрачно констатировал мигом проснувшийся в глубинах сознания петрийский разведчик Шарц. — Какого черта вы отказываетесь с таким явным испугом?»

«А что, я должен был — согласиться?!! — взвыл перепуганный сэр Хьюго, рыцарь, доктор и шут. — Ко двору! Да ты в уме?! Джеральд меня раскусит! Он сразу увидит во мне — тебя. И тогда — все. Плакала моя счастливая жизнь! Плакала твоя проклятая миссия! Хоть это ты понимаешь?!»

«Заткнись! — прошипел лазутчик. — Заткнись и слушай: ты должен согласиться на эту поездку. Дать себя уговорить, понял? Делай вид, что просто застеснялся, так, мол, оно все неожиданно, то да се, а сам соглашайся… Потом отыщешь предлог — и не поедешь. Скажем, у тебя больной. Срочный. Тяжелый. Ты рад бы, да не можешь. Или нет! Ты присоединишься позже. Так еще лучше. Вот закончишь с этим бедолагой и присоединишься. Пусть они едут — ты догонишь».

«И что мне с того толку?» — метался несчастный Хью.

«Элементарно. Ты спешил, но опоздал. Ах какая жалость, сколько я пропустил, и все такое… Долг врача, будь он неладен!» — фыркнул лазутчик.

«Будь она проклята, эта твоя миссия!» — выдохнул Хьюго.

«Это и твоя миссия! — резко напомнил Шарц. — И запомни, это не я, это ты нас когда-нибудь погубишь! Своей трусостью и неосторожностью погубишь. Это не меня, это себя тебе нужно ненавидеть!»

«Можно подумать ты — образец осторожности! — рассердился Хью. — А заодно и образец доброты!»

«Ну и болван же ты, коротышка!» — усмехнулся Шарц.

«Сам такой!» — обиженно отозвался Хью.

«Вот уж нет! Я-то — нормального роста!» — потешался Шарц.

«Это снаружи. А внутри?» — парировал Хьюго.

«Запрещенный прием, — после долгого молчания отозвался Шарц. — Мне бы твои возможности!»

«Нет уж, хватит того, что ты моими пользуешься в своих целях!» — рассердился Хьюго.

— Ни в коем случае, — растерянно повторил Хьюго, ошарашенно глядя на герцога. Прежней убежденности в его голосе уже не было, фразу он повторил просто по инерции.

— Но… почему? — удивленно уставился на него герцог Олдвик.

Он смотрел так внимательно, что Хью даже испугался, не услышал ли его светлость перебранку в голове у своего шута и доктора. Это, конечно, совершенно невероятно, чтоб услышал, но ведь и такая перебранка тоже из ряда вон выходящее событие.

Что бы такое соврать милорду герцогу на его такое искреннее «а почему?», он ведь от всего сердца предложил, как подарок. Другие полжизни бы отдали, чтоб ко двору попасть… Действительно, а почему? Какое оправдание ты найдешь, глупец несчастный?!

Стоп! Стоп! Не нужно искать никаких оправданий. Шарц ведь ясно сказал — соглашаться нужно! Остальное — потом. Шарц сказал…

Вот пусть Шарц и делает! А ты — Хьюго! И ты не смеешь прыгать головой в омут. У тебя жена с маленьким ребенком! Работа! Пациенты! Научные исследования! Ты не смеешь все поставить на карту, подчиняясь скверному недоумку. Он, кроме всего прочего, еще и гном. Гном, понимаешь? А мы, люди, не можем доверять гномам. Гномы все психи. Он только и ждет случая тебя подставить!

Коротышка, ты определенно спятил! Похоже, что напряженная учеба в университете вкупе с развратными человеческими женщинами плохо на тебя подействовали! «Мы не можем доверять гномам!» Совсем обалдел, сэр рыцарь?!

Это ты обалдел, шпион проклятый! Грязный лжец!

Это я-то лжец? Посмотри на себя в зеркало, «сэр»!

— Так почему же? — еще раз спросил герцог.

— Э-э-э… ваша светлость… я не силен в тонкостях придворного этикета, — на ходу соврал сэр Хьюго, а в голове билось, в голове плясало: «Вот ты и попался! Вот ты и попался, глупый сэр Хьюго! Джеральд Олбарийский с легкостью пририсует тебе бороду! Можешь в этом даже не сомневаться! Его конница топтала таких, как ты, не так уж давно. Он вспомнит. Он все вспомнит. А не он, так другой кто. Ты влип, глупый сэр, влип, как и положено нахальному придурку!»

— Этикета… — насмешливо протянул герцог. — Опасаешься испортить воздух при дамах?

— Нет, но…

— Не слушайте его, милорд! — воскликнула Полли. — Мы согласны! Я посажу его на самую строгую диету, и у него просто не будет возможности шокировать придворных дам! Хью, ну пожалуйста, ну пожалуйста, ну я очень-очень тебя прошу! Знаешь, как мне хочется попасть на королевский бал? Хоть одним глазком взглянуть… Миледи подарила мне такое замечательное платье, просто потрясающее! Раньше я б ни в жизнь не надела такую сказку… Просто не посмела бы. Но миледи сказала, что жена рыцаря просто обязана… А еще… пусть все-все увидят, какой у меня замечательный муж — вот!

— Э… хм… я согласен! — выдавил из себя коротышка Хьюго, рыцарь, шут и доктор.

Он мог отказать кому угодно. Хоть герцогу, хоть самому королю. Но не Полли. Полли сэр Хьюго не смог бы отказать никогда.

А Шарц промолчал, потому что его эта ситуация устраивала. До поры до времени. Ему все еще казалось, что из них двоих — главный все-таки он, а коротышка — так. В случае чего профессиональный разведчик в два счета с этим обалдуем справится.

Ох, и здорово же он просчитался. При помощи леди Полли этот пустоголовый урод, сэр коротышка, подавил его полностью. Куда ни сунься, он натыкался на тончайшую, почти невесомую ткань, на которой было эльфьими рунами вышито: «Желания любимой — священны!» Легкие ветерки колыхали это тончайшее кружево, но даже «алмазный кулак» не мог сокрушить эту неприступную преграду, на которой самыми чудесными желаниями были вышиты звезды.

Шарц только зубами скрипел, созерцая, как этот позор гномьего рода прощается со своей возлюбленной женщиной. Нежно и незаметно лаская ее каждым взглядом, каждым жестом, каждым словом… прощается каждую минуту их совместного путешествия во дворец. Там его, наконец, опознают. Полли поймет, что он ей лгал. Всем-всем лгал. И все тогда будет кончено. Все. Ничего больше не будет. Может, его казнят, как шпиона, может — нет, какая разница? Она узнает, что он ей лгал! Как ей объяснить, что он лгал только в этом? Как можно поверить клятвам лжеца? Нет, для него все кончено. И все-таки он едет, этот предатель, этот сумасшедший безумец, этот идиот, полный, беспросветный идиот, он даже не подумал, какое горе причинит ей, эгоист несчастный… да что там, если бы эгоист! — он просто не способен думать… Шарц негодовал так искренне, его привычные мысли петрийского лазутчика были такими ясными, такими правильными, он не понимал, не замечал даже, что и сам давно уже влюблен в «эту леди Полли» и негодует только на глупость «проклятого коротышки». Да он и сам готов совершить любую глупость ради одного только взгляда своей леди, он в этом един с глупым «сэром коротышкой», да что там един, если правду — его и вовсе нет, нет никого, кроме сэра Хьюго Одделла, безумно влюбленного в свою красавицу жену.

Очнулся Шарц уже в королевском дворце.

Ты же все равно собирался встретиться с королем, лордом-канцлером или еще кем, напомнил он сам себе. С кем-то, кто способен понять. Вот и не паникуй. Ничего ведь еще не произошло. Просто обстоятельства поменялись. Ты всего лишь не готов к этому разговору немедленно. Вот через год-другой… Но все произошло раньше. Все случилось сейчас. Так неужто ты не справишься? Неужто даже не попытаешься справиться?

У тебя был лучший наставник и лучшая подготовка. Если не справишься ты — никто не справится. А что тогда произойдет — объяснять не нужно. Оголтелое старичье швырнет молодняк под копыта человечьих коней, остальных погребет рухнувшая «Крыша Мира». Хочешь остаться последним гномом на свете? Нет? Тогда справляйся, Шарц. Другого выхода нет.

Шарц долго думал, какими же будут первые слова короля Олбарии, когда они наконец-то встретятся. Ведь Джеральд Олбарийский, несомненно, узнает в нем гнома. Или Лэннион — он хоть и стар уже, но не ослеп и из ума не выжил. Или любой другой из рыцарей короля, воевавших в тогдашних битвах. И тогда король Джеральд скажет… что? Вариантов была масса. Шарц проигрывал их снова и снова, оттачивая свои ответы, находя наилучшие доводы…

Но он так и не угадал первых слов короля Олбарии, потому что это были невозможные, непредставимые, невероятные слова!

— Да где ж ты пропадал так долго! — воскликнул король Джеральд, едва взглянув на него.

И Шарц подумал, что король не так проницателен, как ему казалось, не узнал в нем гнома, принял за кого-то знакомого. Это и радовало и пугало. С недалеким королем легче сладить, но недалекий с перепугу такого наворотить способен, что представить страшно.

Шарц уже начал прикидывать, как решить эту ситуацию, но следующая фраза короля камня на камне не оставила от его предположений.

— Еще немного, и я сам отправился бы в вашу Петрию…

Шарц вдохнул — и не выдохнул. Не смог. Он-то знает, что ему нужно от короля, а рот что королю нужно от него?!

— Роберт, иди скорей! — позвал его величество. — Наконец-то это произошло!

— Так-так, — улыбнулся Роберт де Бофорт. — Сэр Хьюго Одделл. Появился на белый свет примерно двадцати лет от роду в трактире «Зеленый Дракон», дотоле не существовал. С отличием окончил Марлецийский университет на деньги герцога Олдвика, к коему и отбыл по окончании оного в качестве врача и личного шута. Совершив несколько подвигов, был посвящен в рыцари. Ни в чем подозрительном не замешан.

— Ни в чем, кроме шпионажа? — промолвил король.

— Очень высокого уровня, — кивнул Роберт де Бофорт. — Очень.

Шарц смотрел в глаза короля и понимал — его величество знает все. Поэтому лгать, как он вначале намеревался, не имеет смысла. Нужно говорить правду. Всю, как она есть.

— Вообще-то я собирался как-нибудь убить вас, — с обаятельной улыбкой сообщил он королю Джеральду.

— Догадываюсь, — кивнул король. — А что случилось потом?

— Это случилось гораздо раньше, сир, — усмехнулся Шарц. — Вначале я увидел звездное небо, а потом… потом много чего было.

— Я слушаю, — сказал его величество.

Шарц вдохнул, выдохнул и ринулся в бой. Один за другим он раскрывал перед королем все хитроумные планы тех, кто хотели войны, а затем еще более хитроумные идеи сторонников мира, все скрытые пружины и тайные мотивы, все, что знал и о чем только догадывался.

— Это только кажется, что мир с гномами лучше войны, — со вздохом закончил он. — Мир, который они хотят предложить через меня, — отравлен.

— Ты предаешь своих, почему?! — быстро спросил Роберт де Бофорт.

— Потому что, если не предать сегодня, завтра предавать будет некого, — ответил Шарц. — А еще потому, что даже самые миролюбивые планы, разработанные у нас внизу, раньше или позже обернутся войной. А мне понравилась Олбария. Понравилось жить среди вас. Я женат на женщине из людей, я люблю ее, у нас замечательный сын. Мне нравится моя работа, и у меня слишком много друзей среди людей. Я не желаю войны между нашими народами, не желаю настолько, что предательство некоторого количества влиятельных гномов, пославших меня сюда, не кажется мне такой уж большой бедой.

— Мы тоже не хотим войны, — сказал Джеральд, король Олбарийский.

— Тогда предлагайте.

— Что именно?

— Что вы можете нам дать и что возьмете взамен, — сказал Шарц.

— Что ж, вот тебе мое предложение, — сказал Джеральд, король Олбарийский. — Для жизни гномы получат остров. Я давно думал, кем его заселить, теперь ясно кем.

— Остров?! — обалдел Шарц.

«Надо же! А ему и в голову не пришло! Вот и конец всем военным планам оголтелого старичья! Остров».

— А ты думал, я вас в провинции поселю или прямо в столицу приглашу? — напрямки спросил король. — Можешь передать своим цвергам, что я их слишком уважаю как воинов, чтоб оставлять им такой шанс. Насколько я понимаю, шарт не сможет маршировать по воде?

— Не сможет, — кивнул Шарц.

— Вот и отлично, — сказал король. — Так и договоримся. Гномы выходят из Петрии без оружия, мы организуем их проход через Олбарию, охраняем в пути и переправляем на остров.

— Но… что они станут там делать?

— Жить, — сказал Роберт де Бофорт. — Это не ссылка, не изгнание, не камера смертников. Остров большой.

— На первое время будет вам королевская пенсия, — сказал король Джеральд. — А потом… на острове заброшенный рудник. Невыработанный. Богатый. Просто люди не справились, ну так то — люди.

— Мы — справимся, — обрадовался Шарц. — Было бы что добывать!

— Будет, — пообещал Роберт де Бофорт. — А кроме того, на острове вполне можно вести обычное хозяйство. Как у людей водится.

— Вряд ли они сумеют, — покачал головой Шарц.

— Было бы желание, — возразил Роберт де Бофорт. — Мы найдем людей, согласных их учить. Кстати, а как гномы относятся к рыбе?

— Деликатес, — усмехнулся Шарц. — Я вот только здесь, наверху ее как следует распробовал.

— Найдем рыбачью артель. Большую, — сказал Роберт де Бофорт. — Пусть селятся рядом с вами и обеспечивают вас рыбой, заодно и ловить научат. Кроме того, ваши кузнецы смогут брать учеников из людей, думаю, любой наш кузнец только в ученики вашим и годится. И они будут платить вам за обучение.

— Гномы не так уж бедны, — покачал головой Шарц. — Мы могли бы заплатить людям за остров и за… хорошее отношение, что ли? Понимаю, что звучит глупо, но…

— Я островами не торгую, — сухо сказал Джеральд. — Остров олбарийский, таковым и останется. А гномам придется стать подданными Олбарии. Другого пути я не вижу.

— Якш согласится, — кивнул Шарц. — У меня полномочия соглашаться почти на все… даже на рабство.

— С последующим бунтом, — кивнул Роберт де Бофорт.

— Само собой.

— Лучше обойтись без этого, — сказал король. — И не отказывайся от королевской пенсии, тебе она и в самом деле не нужна, а Якшу пригодится… в качестве аргумента на заседании вашего Большого Совета.

— Великого, — поправил его Роберт де Бофорт. — Разве ж такие дела на Большом решаются? Только на Великом.

«Какие у короля советники! — подумал Шарц. — Еще немного, и я поверю, что этот парень сам побывал хоть на одном заседании!»

— Мне нравится все, что вы предлагаете, но… боюсь, на острове гномы почувствуют себя пойманными, запертыми, целиком зависящими от доброй воли людей, — заметил он.

— Я мог бы запереть вас в Петрии, — отозвался король Джеральд. — Запереть, прекратить торговлю, а всех пытающихся прорваться раз за разом заливать фаластымским огнем. Вместо этого я пытаюсь найти разумное решение.

— А зачем это вам? — прямо спросил Шарц. — Ведь это у нас нет выхода, меж тем как у вас…

— Это только кажется, что у нас есть выход, — покачал головой Роберт де Бофорт.

— Да, гномов можно пропустить, — кивнул Джеральд. — Пропустить, а потом жить, не снимая кольчуги, ожидая удара в спину. Да, гномов можно перебить, всех до единого — и что делать с теми, кому придется резать женщин и детей в этой бойне? С теми, кому придется сжечь целый народ в фаластымском пламени? Не потому, что нужно защищаться самим, не для того, чтобы выжить, не для того, чтобы отомстить, а просто… потому что король приказал. Это ведь уже будут не воины, не люди даже… И кто из соседей скажет нам спасибо, что за одно, что за другое?

— Война, — сказал Шарц.

— Война, — кивнул Роберт де Бофорт.

— Но… раз у вас тоже есть трудности, значит… гномы могут потребовать большего? — осторожно поинтересовался Шарц. — Например — собственный остров, наш целиком и полностью, купленный на наши деньги?

— Не могут, — усмехнулся король.

— Почему?

— Потому что, потребовав большего, не получат главного, — отозвался Его Величество.

— Это как? — удивился лазутчик.

— Видишь ли, дело в том, что мы давно тебя ждали, — мягко промолвил Роберт де Бофорт. — То есть не тебя, конечно, а любого лазутчика. Мы очень надеялись, что гномы все же попытаются договориться. Так что мы знали, что момент такого вот торга раньше или позже наступит. И постоянно подыскивали то, от чего гномы ни в коем случае не откажутся. Так сказать, решительный довод. Мы нашли его совсем недавно, в чем я усматриваю божью волю, ибо вскоре после этого появился ты.

«Это не может быть то, о чем я думаю… не может… было бы слишком чудесно… я просто маньяк, свихнувшийся на одной-единственной идее, маньяк, псих ненормальный… так не бывает!»

— Я слушаю, — сказал петрийский лазутчик.

— Безумный Книжник Джориан Фицджеральд недавно обнаружил в одном из древних эльфийских трактатов…

«Господи! Да неужто!»

— …утерянный рецепт некоего эльфийского снадобья, наверняка известного тебе как Хрустальный Эликсир…

— Да! — выдохнул Шарц. — Еще как известный!

— Кажется, этот эликсир решает проблему вашего «проклятия эльфов»? — заметил Роберт де Бофорт.

— Еще как решает! — в том же духе отозвался Шарц. Внутри у него все пело. Вот оно! Наконец-то! Все случилось так, как он верил. — Да гномы за него любые деньги заплатят!

— Что такое?! — притворно нахмурился Джеральд. — Я не беру денег с подданных. Только налоги. А эликсир… пусть будет подарком гномам от людей. Он будет поставляться бесплатно, как залог будущей дружбы.

— Потрясающе! — выдохнул Шарц. — Цверги могут слопать свои секиры! Вы победили одним ударом. Гномы ваши.

— Пусть поберегут желудки. Мне пригодятся хорошие воины, — заметил король.

— Но… с кем же им воевать на острове? — изумился Шарц.

— А остров не навсегда, — ответил Джеральд король Олбарийский. — На двадцать лет. Потом любой гном может селиться, где ему будет угодно, будь то Олбария, Марлеция или еще что.

— Это ж сколько вам хлопот, — покачал головой Шарц.

— Ничего не поделаешь — Олбария самая дурацкая страна на свете. Здесь иначе нельзя… — усмехнулся Роберт, дернув свою канцлерскую цепь.

Джеральд коротко засмеялся. Шарц так и не понял почему.

— Безобразие! — воскликнул молоденький гном, внук Главного Советника самого Якша, временно замещающий заболевшего деда.

— В чем ты усматриваешь безобразие? — тут же спросил Якш.

— Простите, Владыка, я забылся! — испугался тот.

— Забылся? — переспросил Якш.

— Побеспокоил вас неподобающе громким выражением возмущения.

— А что тебя возмутило? — настаивал Якш.

— Такая мелочь недостойна вашего внимания.

— Ну положим, это мне решать, достойна или недостойна, — усмехнулся Якш.

— Прошу прощения за дерзость! — воскликнул юный гном.

— Ты просто выкладывай, в чем дело, — фыркнул Якш. — Что там с этим письмом, которое ты так гневно скомкал?

— Такая дерзость, Владыка! Или… глупость! Я не знаю… Какой-то наглец посмел лично вам прислать счет!

— Счет? — переспросил Якш каким-то странным голосом. — Неужели — счет? Ты ничего не перепутал?

Юный гном сжался от ужаса.

«Дедушка ничего не говорил о таких ситуациях! Ничего!»

— Я так и подумал, что вы разгневаетесь… — обреченно пролепетал он. — Он просто псих, этот придурок, со своим счетом… самый настоящий псих! Все знают, что Владыка не платит никаких счетов, это ниже его достоинства! Все знают, что за Владыку платит его народ! Все! Я не знаю, как эта гнусная бумажка попала на ваш стол! Клянусь, не знаю! И почему ее не уничтожили вместе с адресатом, тоже не знаю! Клянусь Духами Подземного Огня, это не я!

— Все сказал? — тихим ласковым голосом, от которого кровь стыла в жилах, поинтересовался Якш. — А теперь просто разгладь бумажку и дай ее сюда!

— Вот эту вот… мерзость? — оторопело пробормотал внук Главного Советника.

— Живо! — рявкнул Якш.

Юнец подскочил от ужаса, дрожащими руками разгладил бумажку и протянул ее Якшу.

— Владыке Якшу от сэра Хьюго Одделла… — прочитал Якш.

— Ого! Уже — сэр! — ухмыльнулся он.

— …счет за одного серого гуся… доставленного согласно вашему… итого, десять золотых монет… ввиду качества товара и сложности доставки… Расплата в течение месяца от проставленной даты… — медленно, как торжественное заклятие, прочитал Якш.

— Это — страшное оскорбление, Владыка… — прошептал юный гном..

— Это не оскорбление, мальчик мой, — грустно усмехнулся Якш. — Это победа. Хотя такие, как ты, сочтут ее поражением. По счастью, молодость заканчивается, как и любая другая болезнь.

— Ай да «безбородый безумец», — сам себе под нос пробормотал Якш. — Десять золотых с гуся — это больше, чем я рассчитывал. Хотелось бы, конечно, все двадцать, но ведь, строго-то говоря, нельзя было рассчитывать даже на пять. Я бы и на один согласился. И как ему удалось уломать Джеральда? Ага! Тут еще приписка! — внезапно оживился Якш. — Так-так, что там у нас? Что?! Что это?! Это… этого просто не может быть! — письмо со счетом выпало из задрожавших рук Владыки, упало на пол, а следом за ним на пол опустился и сам Якш. — Так не бывает, — слабым голосом пожаловался он невесть кому. — Так просто не бывает…

— Владыка, что с вами? — испугался юный гном. — Владыка, вам плохо?!

— Нет, мальчик мой, — казалось, Якш уже оправился от внезапного потрясения. — Что ты! Мне хорошо! Так хорошо, как никогда еще не было! Так хорошо, знаешь ли, просто не бывает.

— Я… не понимаю… — несчастным голосом поведал юный гном.

— Маленький еще, — добродушно усмехнулся Якш. И тут же, посуровевшим голосом добавил: — На столе Владыки не бывает — не может быть! — случайных документов. А если таковой образовался — значит, это не случайно! По твоей молодой глупости ты чуть было не выбросил секретный документ необычайной важности! Подумай об этом!

И Владыка легко, словно юноша, вскочил с полу.

— А теперь кыш отсюда, дорогой мой, сходи навести дедушку!

— Но… я же должен…

— Выполнять мои веления, — ухмыльнулся Якш. — Вот и выполняй. Иди, мне нужно серьезно подумать.

— Владыка! — ахнул юный гном. — Это нам, молодым, Наставники вечно твердят «иди подумай», неужто есть вещи…

— Над которыми должен подумать даже Владыка? — ухмыльнулся Якш. — Разумеется, есть! Иди подумай об этом! Кыш отсюда!

Шарц стоял перед Рупертом Эджертоном, герцогом Олдвиком, не смея поднять глаз. Нет, это сэр Хьюго Одделл стоял, а Шарц… тому было наплевать, свой долг он выполнил — и что ему до чувств несчастного коротышки? Или нет? Кто это дышит в самое ухо? Это ты, сосед? Чего тебе, Шварцштайн Винтерхальтер? Чего ты хочешь? Это не тебя сейчас распинает неумолимая совесть, это не тебя жгут раскаленные угли вины. Ты свободен. Можешь возвращаться к своему горну. Невесту ты, мерзавец, заработал. Может, даже двух. Что тебе в моем горе? Уйди прочь!

Подвинься, болван! У меня тоже есть право на эту вину.

У тебя?! Право?!

— Хью, бедняга… — тихо промолвил герцог Олдвик. — Как же тебе тяжело вышло…

Шарца точно по лбу вдарили, хорошим таким гномским молотом.

— Я думал, вы… возненавидите меня…

— За что? За то, что ты любишь свой народ не меньше, чем я свой? — спросил герцог. — За то, что эта любовь не помешала тебе полюбить и нас тоже? Жить вместе с нами, радоваться и страдать вместе с нами, большими, глупыми и неуклюжими, ничего не смыслящими в истинном мастерстве? А ведь так легко было бы возненавидеть нас, мешающих твоему народу спастись, боящихся и ненавидящих любого гнома. Ответь сперва ты, почему ты не возненавидел нас?

— Не знаю. Я ведь очень хотел… победить вас. А чтоб победить — нужно понять. Вот я и старался. А когда понял — полюбил. Наверно, я просто опоздал вас возненавидеть.

— Ну так и за что мне ненавидеть тебя?

— За предательство… за ложь… за…

— За то, что спас меня, мою жену, моего сына, моего вассала, кучу других хороших людей, — насмешливо продолжил герцог. — Молчи уж! Дурак ты, хоть и доктор…

Не успел Шварцштайн Винтерхальтер, сэр Хьюго Одделл, петрийский шпион, вассал герцога Олдвика, шут, доктор и муж благородной леди Полли, хоть немного прийти в себя от разговора с герцогом, как на него тут же напустился золоченый придворный хлыщ при какой-то бумажной должности.

«Тот же Томас, только при короле!» — мелькнуло у Шарца.

— …однако рыцарем Олбарии вы быть не можете, сэр! — уверенно заявлял тот, поигрывая чуть ли не дамским веером.

«И откуда они такие берутся?!»

— Почему это — не может?! — возмутился возникший из-за спины Шарца Руперт Эджертон, герцог Олдвик. — Я сделал его рыцарем!

— Вы были введены в заблуждение, — снисходительно пояснил придворный.

— Ну нет уж! — рассердился герцог. — Он спас жизнь мне, моей жене и моему сыну! Он действительно сделал это! Именно за это я и пожаловал ему шпоры и отымать не намерен!

— Но… он гном, — мягко пояснил придворный. — И в законах Олбарии нет прецедента…

— Ах так! — окончательно вышел из себя герцог Олдвик. — Тогда — вот что: я издам указ на территории моего герцогства считать его человеком!

— Какой-какой указ? — заинтересовался подошедший Роберт де Бофорт.

— Обыкновенный, — буркнул герцог Олдвик. — Я, Руперт Эджертон, герцог Олдвик, указываю: на территории герцогства Олдвик считать гнома Шварцштайна Винтерхальтера человеком, сэром Хьюго Одделлом. Человек сей полностью облечен моим доверием и прочее в том же духе…

— Беспрецедентно! — воскликнул придворный. — Гномы никогда…

— Вот и хорошо, — кивнул Роберт де Бофорт. — Как раз такой прецедент нам и был нужен, ваше величество. Я поддержу.

— Пожалуй, — кивнул король Джеральд. — Я тоже.

— Вообще-то, — продолжил его величество, повернувшись к придворному, — рыцарем Олбарии может быть любой, кого в рыцари посвятили, будь он человек, гном, эльф, дракон или ангел небесный!

Шарц хихикнул.

— Простите, ваше величество, я не над вами… Я просто представил, к какому месту дракону придется цеплять шпоры!

Я должен ей сказать. Должен. И даже не ради того, чтоб больше не лгать, раз уж и вовсе лгать не нужно… Это кому другому я лгать не хочу, а ей — не могу. Это раньше Хьюго Одделл говорил ей правду о себе самом, о Хьюго Одделле, а с господином Шварцштайном Винтерхальтером она просто не была знакома. Ему не приходилось лгать ей, он просто с ней не разговаривал, не знакомился, не… не присутствовал, одним словом, а теперь, когда все перемешалось, когда оба имени в равной степени принадлежат мне… теперь сказать нужно. Просто нельзя молчать о таком. Промолчать сейчас — это и значит солгать ей. Солгать на сей раз уже по-настоящему, страшно и непростительно. Нет. Только не молчать. Сказать все, как есть. Вот только как о таком скажешь?

Любимая, знаешь ли, а я вообще-то гном! Нет-нет, это не шутка… самый настоящий… из Петрии. Профессиональный лазутчик. Шпионил тут у вас помаленьку. Невесту себе выслуживал. Заодно на тебе женился.

Так, что ли?!!

Спасибо за идею! Попробуйте сперва вы. Этак ведь и довести можно хорошего человека. До убийства или самоубийства — это другой вопрос, но до чего-то одного — точно. А что в этом хорошего? То-то и оно, что ничего.

Шарц несколько раз вздохнул. Его сноровка лазутчика вся куда-то девалась, стоило ему заговорить с Полли. Ну вот не мог он ей наплести, как другим, не получалось. Он вздохнул еще раз — авось, на ходу что придумаю! — и начал осторожно и медленно:

— Полли, мне нужно открыть тебе одну страшную тайну… я давно должен был это сделать, но…

— Это про то, что ты гном, что ли? — с улыбкой спросила Полли.

Шарц где стоял, там и сел. Прямо на пол, в новеньком, дорогом придворном костюме. Ай да Полли! Ей, как и королю, удалось сказать такое, что повергло его в абсолютную растерянность. И если от короля он еще мог — и даже должен был! — ожидать чего-то в таком духе, то Полли…

«Черт! Но это моя жена! — сердито напомнил он сам себе. — Она и должна быть яркой, умной, талантливой! Стал бы я жениться на ком попало! На какой-нибудь дуре, чьи речи могу предсказать на десять лет вперед, как же! Я и без того знал, что Полли умнее меня, ну так и чего удивляться, что она сама все поняла?!»

Он все-таки задал один страшно глупый вопрос, такой глупый, что самому стыдно. Хотя, с другой стороны, это же на ней он женился, значит, это ее дело быть умной, а на себе самом он не женился и жениться не собирается даже, так что имеет полное право оставаться таким непроходимым идиотом, каким только получится.

— А почему ты… — выдавил он из себя и замолчал.

Он и сам не знал, как закончить вопрос. Полли пришла ему на помощь.

— Почему я вышла за тебя или почему я не рассказала остальным?

— Ну… да, — буркнул он, не уточняя, какое «да», имеется в виду.

Если честно, его интересовали оба.

— Вышла, потому что люблю, а не рассказала, потому что ты не рассказывал. Даже мне. К чему мне болтать о том, о чем тебе самому говорить неохота?

— Но ведь гномы, они…

— Чудовища из страшных сказок, — очаровательно улыбаясь, кивнула Полли. — Я помню. Я думала об этом. Но ведь ты — не такой. Совсем-совсем не такой. Ты никогда не был чудовищем. Всегда — человеком! Ой, прости!

— Что ты, — улыбнулся Шарц. — Разве это — оскорбление… от человека? А все же — как ты догадалась?

— На глупые вопросы не отвечаю! — фыркнула Полли.

— Но даже милорд герцог…

— Но он же не спал с тобой! — развеселилась Полли. — А я так сразу поняла, что никакой ты не коротышка! Ты сложен абсолютно нормально. Просто ты — другой. Вот. А раз ты не коротышка, а просто ты так сложен, значит, ты гном, что ж тут неясного? А что ты молчишь об этом, так ведь и это понятно. После того что ваши у нас натворили, кто ж тебя добром-то встретит? Кто поймет, что ты не такой, как те сволочи? Тут ведь главное что? Главное понять: они не гномы были, они были сволочи! А сволочью кто угодно может быть.

Шарц вздохнул. Это ведь еще не все. Это всего лишь половина правды. И если быть честным — Полли сама все сделала, это она объясняла, утешала, жалела, это она поняла про сволочей… Эх, Хью, ты вот читать ее учил, лучше б ты попросил, чтоб она научила тебя понимать, потому что сам ты так ничего и не понял, и если б не влюбился в звезды и тех, кто под ними живут, так и считал бы всех людей врагами, а ведь ни люди, ни гномы врагами быть не могут, врагами могут быть только сволочи. Поэтому ты не смеешь больше молчать, Шварцштайн Винтерхальтер. Ты скажешь этой чудесной женщине правду. Всю, как есть, до конца. Скажешь и будешь умолять ее о милосердии.

— Любимая… я должен открыть тебе еще одну тайну… — вновь неловко начал Шарц.

«Господи, как же я не хочу говорить этого! Как хочу остаться, пусть не прежним, веселым коротышкой Хью, так хотя бы ловким пронырой-гномом, устроившимся среди людей. Как же мне неохота становиться чужим опасным типом, с ледяным спокойствием использующим все вокруг себя».

— Это про то, что ты шпион, что ли? — хихикнула Полли.

Шарц нервно икнул и застыл, глядя на свою жену в суеверном ужасе.

«Откуда она могла узнать?! Как догадалась?!»

«Она — моя жена!» — вновь напомнил он сам себе, но на этот раз аргумент не сработал, а посему он задал еще один ужасно глупый вопрос:

— Это ты… тоже в постели выяснила?

Полли расхохоталась в голос.

— Если шпионы и отличаются чем-то от прочих мужиков, то я этого знать все равно не могла! У меня, кроме тебя, ни одного шпиона не было. У меня, кроме тебя, вообще никого не было.

— Но тогда… я что — во сне разговаривал?!

Его вдруг охватил ледяной ужас профессионала, привыкшего контролировать каждое свое движение, каждый вдох и выдох, и вдруг выяснившего, что с девяти до пяти он теряет разум и бродит по кабакам, выбалтывая все свои страшные тайны.

— Нет, — ухмыльнулась Полли. — Во сне ты не разговаривал. Просто я подслушала, когда ты с королем говорил. Обожаю подслушивать! И посмей мне только сказать, что это нехорошо, сэр лазутчик!

«Вот так вот, Шарц… и что дальше?»

— Ты все слышала? — спросил он.

— Самое интересное пропустила, — пожаловалась Полли. — Кто-то подымался по лестнице. Пришлось сбежать. А потом вы уже вышли. И были все страшно довольные. Только ты чего-то нервничал, будто не все еще позади.

«А ты хочешь сказать, что все позади? И ты меня… прощаешь? Нет. Ты даже не обвиняешь меня. Ты не видишь моей вины. Моей лжи. Неужто вовсе не видишь?»

— Так что ты давай рассказывай, — продолжила Полли. — Теперь-то уж, наверное, можно, раз королю рассказал. Королю — это ведь вроде как и всем остальным тоже… разве нет?

— Теперь — да, теперь — можно… — странным голосом промолвил Шарц.

Он ничего не понимал. Под ним давным-давно разверзлась бездна, но он в нее почему-то не падал. Эта сумасшедшая женщина отказывалась принимать всерьез все, что он ей говорил. Отказывалась ужасаться его подлости, мерзости и лжи. Она смотрела на него спокойными любящими глазами, как тогда, в библиотеке, словно ожидая, что он вот-вот перевернет следующую страницу в книге и прочитает ей очередную захватывающую дух историю.

Что ж, он никогда не сможет ей отказать. Слушай, любимая…

— Так оно… это ваше… Подгорное Царство… должно было рухнуть? — потрясенная, чуть дыша, спросила Полли. — И ты с королем договорился, чтоб всех-всех спасти, да?!

— Ну, если опустить некоторые детали… — пробормотал Шарц.

— И все это время ты был совсем-совсем один… — жалобно продолжала она. — Один… против всего света! Ты ведь даже мне сказать ничего не мог. Один, с целым народом на плечах… старики, женщины, дети — они умрут, если ты не справишься, так ведь?! О-х-х-х! — Полли уже рыдала, обхватив мужа.

— Почему ты плачешь? — тихо спросил Шарц.

— Ты скажешь, что я дура, если я скажу, сэр муж мой, — всхлипывая, сообщила она.

— Ты дура, леди жена моя, — улыбнулся Шарц. — Теперь говори.

— Я плачу от уважения, представляешь? — смущенно пробормотала она.

— Нет. Но сам сейчас заплачу от благодарности.

— Не стоит. Сначала отрасти себе гномскую бороду, — она уже улыбалась. — Тогда ты сможешь прятать в нее красный распухший нос, и никто не узнает, что ты плакал.

— Терпеть не могу гномские бороды! — очень искренне воскликнул Шварцштайн Винтерхальтер.

Сэр Хьюго Одделл только головой покачал.

«Да? А вот я бы от нее не отказался…»

«Молчи, гнусный коротышка, больное порождение моего разума! Бороду он захотел! Знаешь, сколько с ней возни? Тебе не кажется, что это время лучше потратить на возню с любимой женщиной?!»

— А знаешь, чем настоящее счастье похоже на звезды? — тихо спросил Шарц.

— Чем? — тихонько шепнула Полли.

Шарц почти видел, как перед ее мысленным взором вновь соткалась библиотека, почти чувствовал, как его пальцы переворачивают страницу книги.

— Тем, что оно не кончается, — шепотом ответил он, и глаза его жены вспыхнули ночными небесными огнями.

В одном царстве, неведомом государстве, далеко-далеко за синими морями… за лесами дремучими, за ключами кипучими…

— Я покажу тебе звезды, любимая, обязательно покажу! Я знаю, ты их много-много раз видела, куда больше, чем я… но ты ведь не смотрела на них вместе со мной!

Большой Совет собирался редко. Раз в десять лет Старейшины Знатных Родов, Почтенные Наставники, Мудрые Старухи и прочие Знатные гномы собирались в Священном Зале Совета, чтоб вместе с Владыкой Якшем обсудить некоторые требующие обсуждения вопросы. Великий Совет собирался и того реже — раз в сто лет, не чаще. Обычные вопросы решались на Малых Советах, куда являлись далеко не все, обычно лишь те, кто имел что предложить Владыке Всех Гномов, или надеялся что-нибудь выпросить у него для себя. Великий Совет, объявленный через три дня после Большого, да еще и такого, на котором не решалось ничего важного, — ну просто невероятная скучища, даже по гномским меркам! — Великий Совет, на который призывал сам Якш, да еще чтоб его личные телохранители разносили извещения тем, кто должен явиться, и подзатыльники тем, кому не хотелось этого делать, — такой Совет был, бесспорно, беспрецедентным событием. А если учесть всевозрастающие слухи о новых обвалах, — а как запретить то, на что каждый своими глазами полюбоваться может?! — если учесть, что Песня Камней на Нижних Ярусах стала просто угрожающе громкой, ясно было, что именно станут решать на так внезапно собранном Великом Совете, — вот только знать бы еще, что решат…

— Я должен сказать то, о чем молчит каждый гном Петрии, — суховато начал Якш. — Мы все молчим об одном и том же. Молчим, потому что ужас сковывает нам уста. Но я — Владыка, а значит, мой молот тяжелее прочих. Мне и начинать этот разговор.

В коротких жестких фразах Якш обрисовал для собравшихся положение дел.

— Тут некоторые были недовольны, говорили, что я много хорошего камня людям продавал, — с усмешкой заметил он. — Так ведь затем и продавал, чтоб этот камень не рухнул нам на головы. Весь камень был с «Крыши Мира». Да только поздно. Нам не успеть. Все, кому это интересно, могут получить таблички с расчетами. У кого есть желание — может пересчитать сам. Но… все уже считано и пересчитано сотни раз. Вывод один — нам не успеть. Я долго думал, что у нас нет выхода, пока вдруг не наткнулся на группу юных гномов, пришедших к тем же выводам, что и я, но думающих иначе. Они нашли выход.

После того как Якш высказал идеи сторонников мира, в Священном Зале Совета повисла мертвая тишина. Старейшины, Наставники, Мудрые Старухи и прочие Знатные гномы просто не могли поверить, что Якш сказал это.

Как?! Выйти наверх всем народом? Сдаться на милость людей? Просить у них позволения поселиться рядом? Превратиться в подданных чужого государства? Быть может, в рабов?! Перестать быть Петрией? Перестать быть гномами?! Учить чужой язык? Принять чужую веру?! Забыть себя?! Полно, да Якш ли это?!! Или это дурной сон, от которого не получается проснуться?! И не лучше ли остаться гномами до конца, каким бы он ни был?!

Внезапно и сразу заговорили все. Заговорили, закричали, затопали ногами… гвалт стоял жуткий.

Якш оставался спокоен. Он восседал на своем каменном троне, на возвышении, а у его ног бесновался неистовый гномий океан. Якш парил над угрозами и оскорблениями, над бредовыми идеями и скороспелыми выводами, он был совершенно спокоен, даже безразличен, он знал, что эти вопли ничего не стоят, и почтенные гномы бодрой трусцой побегут туда, куда их погонит его хлыст, да еще и спасибо скажут за то, что обо всем позаботился. Нет, его интересовали и тревожили не эти брызжущие слюной старые недоумки, побрызгают и успокоятся, когда во рту пересохнет, а потом все равно сделают, как он скажет, но среди этих идиотов притаились и реальные враги. Якш ждал, когда они проявят себя.

Впрочем, на некоторые вопли он все-таки отвечал. Если он будет вовсе молчать, могут решить, что ему нечего возразить. Можно с презрением пропускать всякие глупости, но нельзя терять инициативу.

— Якш решил скормить нас людям! — яростно прохрипел Старейшина Регин Пихельсдорф. — Продать наши шкуры, чтоб спасти свою!

— Ты безумец! — гневно загремел Якш. — Тот, кто останется здесь, погибнет! О каком предательстве ты говоришь, если я иду с вами?! Это еще вопрос, кто больше теряет, но тот, кто останется здесь, теряет все!

— Лучше умереть, чем ползать на коленях перед переростками, жалко клянча подачки! — вопил Старейшина Регин.

— Все ясно! — презрительно скривился Якш. — С дураками я не разговариваю! Погубить весь народ во имя своей непомерной гордыни, этого ты хочешь?! Так ты уже старик, ты как следует пожил, даже из ума успел выжить, а дети, а молодежь?! Что ж им, тоже лечь в твою стариковскую могилу?! Ни одного удара молотом, ни одного найденного алмаза, ни одного откованного доспеха, ни одного поцелуя желанной Невесты — ничего! Все сожрет твоя проклятая гордыня! Не слишком ли большие у тебя аппетиты, Старейшина?!

— Хорошо, что ты предлагаешь?! — взвился голос одной из Мудрых Старух. — Мы не отдадим наших девочек людям!

— Он ничего не предлагает! — отозвался Старейшина Кунц Унтершенкель. — Он только лжет! Пытается продать нам свое предательство под именем спасения всего народа!

— Вот как?! — опасно прищурился Якш. — Я ничего не предлагаю? А у тебя есть предложения получше? Слушаю внимательно, ты даже представить себе не можешь, насколько внимательно.

— Мне нет нужды в том, чтоб меня услышал предатель, хоть он все еще числится нашим Владыкой, — прошипел Старейшина Унтершенкель, — но пусть меня услышат достойные гномы, я верю, их немало на этом Совете! Слушайте, гномы Петрии! Наши воины по-прежнему сильны, наше оружие как всегда непобедимо! Никто не смеет в этом сомневаться! Просто возглавлять воинов должен не глупый мальчишка, а умудренный опытом гном! Я сам поведу авангард! О да, мы будем жить рядом с людьми, как того хочется нашему мудрому Владыке, но на своих условиях! На той земле, которую завоевали, а не на той, которую выпросили! Предатель Якш прав — идти к людям необходимо, у нас нет выбора! Но почему он хочет, чтоб мы шли с протянутой рукой?! Давайте возьмем в эту руку секиру или боевой молот!

— Ага! И наши доводы сразу станут весомее! — выкрикнул кто-то из задних рядов с такой интонацией, что не понять было, поддерживает или осуждает он это последнее высказывание.

— Замечательная идея! — воскликнул Якш, с презрением глядя на Старейшину Унтершенкеля. — В самый раз для тебя и таких дураков, как ты! Вот только как же быть остальным? Позволь тебе напомнить, что завоевательные походы хороши только тогда, когда есть куда отступать. Вы все знаете, что отступать нам некуда. И чем закончили предыдущие «завоеватели», тоже помните. Если мы выйдем с миром… Владыка людей обещал мне равные права для людей и гномов. А что сделают с завоевателями в случае их поражения? Думайте. И это меня обвиняют, что я пытаюсь кого-то там скормить людям? Думайте.

— Мы не станем отступать! — рявкнул Старейшина Кунц. — Только вперед! Мы сокрушим…

— А кто будет защищать… ну хотя бы Невест? — тихо и страшно поинтересовался Якш. — Армия завоевателей должна постоянно сражаться и двигаться быстро, чтоб быть успешной, как ты намерен позаботиться о тылах? О стариках, женщинах, детях? Что ты застанешь, обратив в руины человеческие города и повернув назад, что увидишь у себя за спиной? Изнасилованных Невест и перебитых детей? А может, вообще никого? Что будет делать твоя победоносная армия, за которой не останется народа?

— Это потому, что он глуп! — возопил Старейшина Регин Пихельсдорф. — Возглавлять Священную Войну должен я!

— Да из тебя уже не песок, из тебя камни сыплются! — заорал Старейшина Кунц Унтершенкель, и почтенные «завоеватели» вцепились друг другу в бороды.

«Хорошо, что я дал высказаться обоим, — подумал Якш. — Пока они решают вопросы главенства, можно продолжать».

— Сейчас речь не идет о сохранении нашего царства, наших устоев, свобод и традиций, — тихо продолжил Якш. — Речь идет о сохранении нашего народа, наших собственных жизней. Людям нужны мастера и воины, они согласны принять нас как равных. Я считаю это большой удачей для нас. Лучше сохранить жизнь и поступиться традициями, чем умереть, следуя оным. Живые могут постепенно возродить старые традиции. Мертвым традиции ни к чему.

— Очень замечательно они возродятся, под владычеством людей! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Владыка Джеральд дал мне слово, — ответил Якш. — Никто не станет насильно очеловечивать гномов.

— И ты ему веришь?! Человеку?!

— Больше, чем себе.

— Ты или лжешь, или безумен, Владыка!

— Что ж, я знал, что будет непросто, — вздохнул Якш.

— Да нет, все будет очень просто… куда проще, чем тебе кажется… Владыка, — услыхав этот голос, Якш вздрогнул.

Что ж, чего-то такого он и ждал все это время, но… Наставник «безбородого безумца»?! Никогда не был сторонником мира — это да, но… Духи Подгорного Пламени, как он оказался на острие атаки?! Почему говорит от имени всех врагов?!

— Владыка почему-то решил, что выжить должны все, — мягко промолвил Наставник «безбородого безумца». — Это показывает, как он устал. Долгое бремя власти утомило его. Тут кто-то назвал его предателем? Пусть тому будет стыдно за свои слова. Пусть он подумает в следующий раз, прежде чем произносить нечто подобное, ведь он произнес это на Великом Совете, а значит, говорил не только от себя, а и от имени своего Клана. Владыка не предавал никого из нас. Напротив, долгие годы он тяжко трудился, чтоб наш народ процветал и благоденствовал. Мы должны быть благодарны ему за это. Если б не его тяжкие каждодневные труды, у нас и вправду не было бы иного выхода, кроме как сдаться на милость людей. Именно Владыке мы должны быть благодарны, что такой выход есть. Он принял неверное решение? Это так. Но кто вправе осудить усталого, изнемогшего в заботах о своем народе старика? Кто вправе обвинить его? Напротив! Мы должны помочь. Разве не мы цвет гномьего племени? Разве не нам доверены судьбы остальных? Мы поможем. С благодарностью и восхищением мы поддержим слабеющую руку, направив ее по правильному пути. А в битве с людьми уцелеют не все. Лишь избранные. Те, кто и в самом деле достойны продолжить гномий род. А теперь Владыке необходимо отдохнуть. Ему необходим отдых. Долгий отдых. Помогите своему господину!

Наставник «безбородого безумца» сделал знак, и телохранители Якша схватили своего Владыку.

— Воины, кому вы подчиняетесь?! — ошеломленно выдохнул Якш.

— Тайному начальнику твоей собственной секретной службы, — поклонился Наставник «безбородого безумца». — Есть такая должность. Просто о ней Владыкам не сообщают. До тех пор, пока власть не утомляет их настолько, что они и сами уже не осознают, насколько им нужен отдых.

— Это измена! — выкрикнул Якш.

— Это забота, Владыка, — почти нежно ответил Наставник. — Если ты и этого не понимаешь… тебе действительно необходим отдых. И я не смею настаивать на твоем дальнейшем присутствии на заседании Совета.

«Так вот почему заболел мой Главный Советник! — мелькнуло у Якша. — Явный Глава Секретной Службы не посмел мешать Тайному!»

— Проводите Владыку в его покои…

— Это мы еще посмотрим! — дверь Священного Зала Совета с грохотом распахнулась. Молодые гномы хлынули внутрь.

— Братья, не отдадим Владыку! Владыка за нас! Покажем этим старым пердунам!

Молодежь перешла к активным действиям, щедро раздавая тумаки и расшвыривая упирающееся старичье.

— Мир! — кричали они, отвешивая зуботычины.

— Забавный способ бороться за мир, — усмехнулся Наставник «безбородого безумца». — Вот только не слишком искренний. Ну кто ж за мир кулаками-то сражается? Мир нужно отстаивать мирными средствами. Вот берите пример с Владыки, кажется, вы считаете его своим духовным лидером? Ну так и посмотрите на него: стоит себе спокойно и не дрыгается. И вы сейчас будете стоять… спокойно.

Из толпы Старейшин и Наставников выходили гномы помоложе. Невзрачные коренастые здоровяки ненавязчиво помахивали боевыми секирами.

— В Священный Зал Совета нельзя проносить оружие! — закричал кто-то из молодых гномов.

— В Священный Зал Совета нельзя врываться без разрешения! — парировал Наставник «безбородого безумца». — Впрочем, то, как горячо вы отстаиваете мир, дает мне повод думать, что вы просто по молодости перепутали сторону, на которую хотели бы встать, поэтому прежде, чем вас выкинут отсюда, я скажу вам, и можете передать это прочей молодежи: — Не все выживут в драке с людьми — драка будет отчаянной, но те, кто выживут, получат Невесту, а те, кто отличатся — двух. Думаю, я сказал достаточно. А теперь вышвырните вон нарушителей и продолжим…

— Нам тоже показалось, что ты сказал достаточно, старый мерзавец, а теперь просто немного помолчи…

Из разомкнувшихся рядов Мудрых Старух выходили Невесты. В своих белоснежных одеяниях до полу, с ритуальными ножами в руках.

— Войны не будет! — тихим яростным голосом сказала одна из них.

Сказано было так, что все бывшие в Зале Совета замерли, не в силах дышать, страшась шевельнуться. Сказано было так, что всем стало ясно: войны именно что не будет, вот просто не будет — и все, что бы они ни предпринимали — не будет, иначе из этой несчастной, почти свихнувшейся от переполняющей ее ярости девочки сейчас выплеснется такое, что ни война ни мир уже не понадобятся. Никогда и никому не понадобятся. Но не таковы Старейшины гномов, чтоб так легко смириться, уступить давлению, даже если оно и пугает до безумия.

— Невесты в Зале Совета! — воскликнул один.

— Позор! — поддержал его другой.

— Неслыханное нарушение нравственности! — вскричал третий.

— Оскорбление приличий! — орал еще кто-то.

— Позор! Безобразие! Немедленно вон! — орали уже толпой престарелые гномы. — Всякий стыд потеряли! Да что ж это делается! Куда смотрит Якш?! Это его вина! Распустил совсем! А Мудрые Старухи-то! Ишь ухмыляются! Это их вина!

Куда смотрел Якш, определить было несложно. Туда же, куда и все. На Невест, разумеется. Он и представить себе не мог, что события сложатся подобным образом, и теперь силился понять, можно ли извлечь из этого хоть какую-то пользу. Его ведь уже почти увели, и он не слишком обольщался насчет своей дальнейшей судьбы. Свергнутые Владыки долго не живут. Но даже его дисциплинированные стражи, подчинявшиеся, как оказалось, вовсе не ему, замерли, не в силах оторвать глаза от Невест. Потому что Невесты никогда себя так не вели, потому что они просто не могли так себя вести. Кем они были? Драгоценной утварью. Обожествляемыми рабынями. Нужно было родить нескольких детей и остаться в живых, чтоб обрести права личности и стать Мудрой Старухой. Юные девочки были желанным призом для любого гнома, не более. Они просто не могли принимать решения. И вдруг такое. Если бы «Крыша Мира» все же рухнула сейчас на ошеломленные гномские головы, ее бы, пожалуй, и вовсе не заметили. Неудивительно, что стража замешкалась, они ведь всего лишь гномы, а не Духи Подземного Пламени.

— Молчать! — яростно прошептала юная Невеста, и дикие вопли мигом прекратились.

Замолчавшие Старейшины смущенно переглядывались — надо же, какая-то сопливая девчонка одним словом прервала их праведный гнев! — но завопить по новой духу ни у кого не хватало. Уж слишком страшно она смотрела. Такая кого угодно на клочки порвет, причем голыми руками, без всякого там оружия.

— Чем же это вы здесь таким недостойным занимаетесь, что нам этого видеть нельзя? — выдохнула она, и строй Невест шагнул вперед.

Милые, тихие, скромные, покорные, желанные для каждого гнома Невесты выглядели столь устрашающе, что Старейшины и Наставники шарахнулись прочь, опрокидывая кресла.

— Вы должны немедленно уйти, — спокойно сообщил Невестам Наставник «безбородого безумца». — У нас достаточно дел, которые нужно решить быстро… если вы немедля нас покинете, вас не накажут, обещаю. Я ведь понимаю, вас тоже страшит ужас грядущей катастрофы, тяготит неизбежное расставание с родиной, трудно оставаться спокойным и мудрым в такой ситуации, любому гному трудно, но, пожалуй, вдвойне трудно вам, ответственным за рождение следующих поколений гномов…

— Которых все равно убьют люди на развязанной вами войне, — а всех, кто останутся, похоронит рухнувшая «Крыша Мира»! — зло закончила юная Невеста. — Хватит этой болтовни, Наставник! Войны не хотим мы, войны не хотят Мудрые Старухи, молодежь тоже ее не хочет, даже Владыка на нашей стороне! Вы проиграли, Наставник…

— Да? — удивился тот. — Почему это?

Строй Невест шагнул еще раз. Еще ближе.

— Духи Огня, какие у них глаза-то страшные! — выдохнул кто-то из Старейшин, пробираясь к выходу из Зала Совета.

— Думаю, я недостаточно ясно все объяснил, — вздохнул Наставник «безбородого безумца». — Что ж, такие вредные заблуждения должно развеивать как можно быстрее…

— Думаю, это вы недостаточно хорошо все поняли, — прервала его юная гномка. — Чем вы можете угрожать нам? Нас ведь с детства учат не бояться смерти. Собственно, смерть — это и есть наше предназначение. Умереть, давая новую жизнь. Мы не станем давать жизнь, чтоб вы тотчас скормили ее смерти! Мы просто умрем.

— Что? — ошарашенно выдохнул Наставник «безбородого безумца».

— Этим ножом… — юная гномка подняла к глазам ритуальный нож и посмотрела на него чуть ли не с вожделением, — этим ножом замечательно можно перерезать горло. Свое… или чужое. Я понятно выражаюсь?

— Нет… — Наставник «безбородого безумца» смотрел на юную гномку жалкими, испуганными глазами.

— Если мы не договоримся… это сделают все Невесты Петрии, — юная гномка поднесла ритуальный нож к своему горлу и медленно провела им, едва не касаясь кожи.

Зал Совета замер. Старейшины не то что сказать — дыхнуть боялись.

— Это… это конец! — жалко пискнул какой-то Наставник.

— Вот как?! — очаровательно улыбнулась юная гномка. — А мне казалось, что это ритуальный нож. Но я всего лишь глупая девушка, Наставник…

И она облизнула тускло мерцавший клинок.

— Мы договоримся! — прохрипел Наставник «безбородого безумца».

— Тогда секиры и молоты — на пол! — скомандовала девушка.

Наставник «безбородого безумца» махнул рукой, и секиры с молотами загремели о камень пола.

— Ты… ты знал об этом?! — яростно прошипел Наставник «безбородого безумца», поворотясь к Якшу.

— Нет, — с ухмылкой ответил тот. — Но это… интересно.

— Интересно?! — ярость Тайного Главы Секретной Службы не ведала границ. — Как ты теперь с ними справишься?!

— Я?! — изумился Якш. — А разве я не отправлен «на отдых»?

— Вот еще! — прохрипел Наставник «безбородого безумца». — Живой ты мне куда полезнее! Изволь справиться с этим безумием! И немедленно!

— Не могу, — дурашливо пожаловался Якш. — Злые стражи все еще держат меня за руки!

— Отпустить его! — прорычал Тайный Глава Секретной Службы.

Якша отпустили. У одного из стражей было такое обиженно-растерянное лицо, что Якшу даже стало его мимоходом жалко. Впрочем, долго предаваться этому чувству он не мог. Время и без того было почти упущено. Впрочем, нет, того, что он сейчас скажет, будет достаточно, неважно, когда говорить такое, важно успеть сказать это до того, как тебя убьют.

— У Владыки есть что сказать нам? — спросила юная гномка.

— У Владыки есть что сказать вам, — проговорил Якш, неторопливо направляясь в сторону Невест, подальше от предавших его стражей, восставших Старейшин и прочего, что теперь представляло для него несомненную опасность.

— Прежде всего я хочу поблагодарить ваших Наставниц и всех Мудрых Старух вместе с ними, — начал Владыка. — Их трудами вы такие, какие есть. А значит, их трудами и заботами спасется Петрия, ибо вы и есть спасение ее.

С каждым словом Владыка все дальше отдалялся от возможного кинжала в спину. Шаг, еще шаг…

— Владыка! — голос Наставника «безбородого безумца» ударил в спину. Только голос. Даже он не посмел. Еще шаг, и Невесты окружили Владыку.

— Если мы придем к людям с миром, они… у них есть эликсир, исцеляющий от «проклятия эльфов»! — выговорил Владыка как можно более ясным и твердым голосом.

И на дружный полустон-полувопль повторил еще раз, еще яснее и четче.

— У людей есть эликсир, исцеляющий от «проклятия эльфов»! Они поделятся с теми, кто придут с миром!

— Но… это же… — выдохнула та юная гномка, что так потрясла всех своей лютой яростью.

— Вам не нужно больше умирать! — возвысив голос, прогремел Якш. — Никому не нужно умирать! Ни в битве, ни родами!

Юная гномка слегка покачнулась, и Якш ухватил ее за плечо.

«Почти обморок!» — мигом определил он. Когда несказанная ярость резко сменяется несказанной радостью, чудом нежданным, трудно устоять на ногах даже такому сильному и мужественному существу, как эта юная Невеста.

— Не смей падать! — шепнул он ей. — Не смей падать, юный Владыка Всех Гномов! И плакать не смей! Владыки не плачут! У них нет права на это!

— Владыка?! — потрясение шепнула она. — Я?!

— Несомненно! — резко ответил Якш. — Ты только доживи! Выдержи!

— Но даже Мудрая Старуха никогда… а чтоб Невеста…

— Ты сама поменяла эти правила! Только что!

— Но я…

— Молчи! Владыкой является тот, кто ведет за собой других, не страшится принимать решения и отвечать за них. Жизнью, если понадобится. Жизнями, если потребуется. Ты — можешь. Так какая разница, какого ты пола и возраста? Теперь все гномы — твои. Я лишь доиграю свою роль, помогу тебе и постараюсь не умереть посреди сцены. На мой вкус, это слишком неубедительная концовка. Предпочитаю открытые финалы.

— Я… поняла… — шепнула гномка, отстраняясь от Якша. — Спасибо, Владыка!

— Не стоит благодарности, Владыка!

Тэд Фицджеральд был единственным из всех Фицджеральдов, добившихся назначения в состав постоянного пограничного гарнизона, зорко стерегущего Петрийские Выходы. Лучшие лучники всей Олбарии, Фицджеральды были подготовлены как особая команда воинов, подчиняющихся его величеству лично. В конце концов, он им всем заменил отца, кому, как не ему, вести их в битву? И король сам распорядился, чтоб никого из них не назначали на охрану Петрийских Выходов. Что ж, это было справедливо. Лучшее, что любой из них подарил бы гномам, — это стрелу в горло. Впрочем, никто из них не стал бы по доброй воле дарить такую легкую смерть мерзким тварям, некогда вылезшим из своей поганой норы, чтоб изнасиловать их матерей. Насильники не смеют считаться отцами, они всего лишь насильники и как таковые не заслуживают стрелы в горло. Насильники должны умирать долго. Мучительно. Страшно.

Вот поэтому король Джеральд и запретил Фицджеральдам охранять Петрийские Выходы. Олбария все еще торговала с Петрией.

Тэд Фицджеральд был единственным. Как ему удалось добиться назначения? Лучше даже не спрашивайте. Если человек чего-то очень сильно захотел… а он еще и не совсем человек к тому же. Кто знает, почему именно ему удалось? Возможно, потому, что ему одному удалось переплавить клокочущую ярость в ледяное спокойствие. А потом и просто в спокойствие. О гномах он теперь отзывался с иронией. Он даже ходил на Петрийские Торги, где и гномы и люди выставляли на погляд и продажу изделия своего ремесла и плоды земные. Он даже переругивался с гномами, а потом перешучивался с ними же. А потом и вовсе завел моду обращаться к почтенным гномским купцам со словами «сэр мой возможный папа». Гномы морщились от таких шуток, но терпели. А он улыбался и казался вполне исцелившимся от своей ненависти. Гномы узнали от него о Фицджеральдах, а люди — о том, что любая ненависть может быть остановлена. И только он сам знал, что это не так. Сквозь теплоту его глаз на гномов смотрели острия стрел. Гномы всегда были паршивыми лучниками, быть может, именно поэтому Фицджеральды были лучшими? Оставаясь один, он часто вглядывался в свое лицо, пытаясь отделить черты матери и выяснить, как же все-таки выглядел «проклятый насильник». Все чаще и чаще перед его лицом вставало лицо некоего гнома. Гнома, которого он убьет. Но не сейчас. Сейчас мир. Он не подведет своего названого отца, не даст повод этим гнусным насильникам и убийцам вопить о предательстве и вероломстве людей. Когда-нибудь гномы вновь выйдут убивать и насиловать. Они всегда так делают, маленькие гнусные твари. Когда они сделают это, их будет ждать Тэд Фицджеральд с луком в руках. И если есть на небе бог — «проклятого гнома» Тэд узнает сразу. О том, что «проклятый гном» мог сотни раз погибнуть в тех битвах или попросту умереть от старости, Фицджеральд даже не думал. Бог не допустит такой несправедливости. Не зря же он, Фицджеральд, носит за спиной не один, а два полных колчана стрел. Второй — весь для «проклятого гнома». О собственной смерти тот будет вспоминать даже в аду — с воплями ужаса.

Тэд Фицджеральд надеялся на выход гномов, как на великое чудо господне. Раньше или позже это ведь все равно должно случиться? Так почему не при его жизни, не в его караул? Фицджеральд практиковал стрельбу, молитву и ждал чуда. Ждал и верил.

И чудо было ему даровано.

Петрийские Выходы буквально вскипели темной массой копошащихся тел. Великие Петрийские Ворота были распахнуты настежь. Тэд Фицджеральд возблагодарил бога и в мгновение ока натянул лук, стрела сама легла под руку.

Вот оно. Наконец. Его месть будет законной. Он всего лишь исполнит волю короля Олбарии и свой долг.

— Господи, за что?! — мгновением позже простонал несчастный мститель, глядя на приближающихся гномов.

Его рука чуть дрогнула. Он ослабил натяжение тетивы. Застыл. Все его тело выражало горестное недоумение. Он был похож на маленького ребенка, который, разбежавшись за укатившимся мячиком, вдруг ткнулся лицом в стену. Больно. Несправедливо. Зачем эта стена тут появилась? Ведь должен был быть мячик!

Гномы были далеко, но зоркие глаза лучника уже углядели главное… Он и вообще не будет стрелять, не сможет стрелять, не посмеет.

Строя гнусных, закованных в подгорную броню насильников не было. Не было мерзавцев, потрясающих оружием, не было пьяных безумцев, убивающих все живое, не было прославленного своей непобедимостью шарта и прочего, на что он так надеялся. Не было и «проклятого гнома». Нестройными рядами на Тэда Фицджеральда шли женщины. Гномки. И каждая глядела на него глазами матери. За женщинами шли дети. Маленькие гномики весело толкались, происходящее казалось им занятным приключением. Они представить себе не могли, что сейчас с ними случится что-то дурное, что здесь, наверху, притаилась их смерть, хищная и безжалостная тварь, всю жизнь мечтавшая утыкать их стрелами.

— Господи, но я же не этого хотел… — одними губами прошептал несчастный лучник.

«Только бы они не перешли Границу!»

После своей знаменитой победы король Джеральд распорядился очертить так называемый Петрийский Круг — черту, которую не смел переступать ни один гном. Переход черты означал немедленную смерть, массовый переход — начало войны и полную экономическую блокаду. Что ж, до сего дня ни один гном черты не переступал. Но сегодня… Слишком их много, слишком быстро их число прибывает — задние просто вытеснят передних. Те переступят черту не по злому умыслу, а просто чтоб не быть затоптанными. Они же не виноваты!

— Господи, неужто моя надежда… потребовала такого сурового наказания?! — холодея от ужаса, прошептал лучник.

Женщины и дети придвинулись почти к самой черте. Вот сейчас. Сейчас.

— Но они… они-то в чем виноваты?!

«Еще немного — и я это сделаю. Должен сделать. У меня приказ».

Тэд Фицджеральд выдернул из ножен кинжал и вгляделся в его отполированное лезвие. Он должен был увидеть себя. Немедленно. Пока еще не поздно. Он увидел. Предчувствие его не обмануло. С гладкого как вода лезвия ухмылялся «проклятый гном».

«У него тоже был приказ!»

«Тоже. Проклятье! Но ведь это не люди — это всего лишь гномы!»

«Это женщины и дети!»

«У меня приказ самого короля Джеральда! Как я могу ослушаться того, кто дал мне все? Все, что у меня есть!»

«Выстрели один раз — и тут же превратишься в „проклятого гнома“! И тогда тебе ничего уже не понадобится, а король проклянет тот день, когда помыслил стать твоим приемным отцом!»

Еще несколько шагов — и он должен подать сигнал. Подать сигнал и открыть стрельбу. Шаг. Еще шаг. Господи, за что?!

Все. Для мечты больше нет места. Грезы разрушены. Для чести и совести тоже нет места. Выполнить приказ и умереть. Разве ему остается что-то другое? Разве есть еще какой-то выход?

Внезапно маленький гномик уронил мяч, и тот бодро запрыгал в сторону запретной черты. Пересек ее и покатился дальше. Гномик бросился следом.

Лук дрогнул в руках Фицджеральда как живое существо, хищно выцеливая яркий полосатый мяч. Гномик побежал следом, и стрела уставилась на него, нагнувшегося за мячом.

«Это я в себя маленького сейчас выстрелю», — с каким-то священным ужасом вдруг подумал Фицджеральд.

С воплем ужаса гномка кинулась за сыном. Стрела нацелилась на нее.

«В мать я тоже выстрелю?» — с тоской и отчаянием подумал лучник.

«У тебя есть приказ, воин. Выполняй!»

Где-то совсем рядом стучали копыта коня, но это уже ничего не могло изменить. Кто-то страшно торопился, но… опаздывал.

Фицджеральд опустил лук и поднес к губам рог. Тревожный сигнал. Короткий хриплый звук рога тоже ничего не мог изменить. Он всего лишь отодвинул неизбежное. Стрела вновь уставилась на тех двоих, преступивших запретную черту.

Ты очень хотел убить «проклятого гнома» — так, Фицджеральд? А этих двоих — как, сможешь?! Да брось ты, она вовсе не похожа на твою мать! А он совсем не такой, как ты в детстве, самый обыкновенный гном, только маленький еще, вот вырастет, наденет броню, и превратится в мерзкого насильника. Гномы, знаешь ли, все такие. И мячик у тебя был красный, а не полосатый, как у этого. Ты так хотел убивать гномов! Так вот тебе — начинай! Их можно пронзить одной стрелой, пока они рядом. Ты даже обязан сделать это. Они переступили запретную черту. Они обречены. Ты ничего не можешь сделать.

Где-то совсем рядом, вверх по лестницам, неистово грохотали сапоги, кто-то спешил к тебе, но это уже ничего не могло изменить. Время остановилось, и бегущий мог вечно перебирать своими ногами. Он все равно не прибежит, пока стрела не расстанется с луком или… пока ты не найдешь другого решения. Время остановилось. Остались только эти двое и ты. Смертоносный лук в твоей руке и смешной полосатый мячик у гномика.

«Как они посмели быть такими беззащитными?!!»

Сапоги за спиной грохотали уже вовсю, но Фицджеральду было плевать. Он опустил лук. Фицджеральды не стреляют по полосатым мячикам. Джеральд де Райнор их такому не учил. Тэд Фицджеральд не станет убивать женщин и детей. Даже если они переступили запретную черту — не станет. Он не превратится в «проклятого гнома». Никогда.

— Правильно, лучник!

Возникший за его спиной Джеральд де Райнор, король Олбарии, задыхался от яростного бега.

И Фицджеральд чуть не влепил ему стрелу в горло. Не потому, что хотел убить собственного короля, да еще и заменившего всем Фицджеральдам отца, а потому, что… Потому, наверное, что в самый тяжкий и страшный момент того не оказалось рядом и жуткий выбор пришлось делать самому.

«Так это было испытание, господи?!»

— Они выходят без оружия, сир! — недоуменно сообщил он королю. — Женщины и дети… я не смог.

— Все правильно, — кивнул король Джеральд, переводя дух. — Так и должно быть.

И Фицджеральду вновь захотелось воткнуть стрелу в собственного короля.

«Так и должно быть?! А почему мне об этом не сказали?!»

Его величество, видимо, все прочел у него на лице. Вздохнул.

— Прости, — виновато сказал король. — Гонца убили. Я едва успел.

«Это не ты успел, это я промедлил!» — чуть не ляпнул Фицджеральд.

— Гонца убили? — вместо этого спросил он.

«Кто посмел убить королевского гонца, везущего известие небывалой важности?»

И впервые в жизни он не подумал: «Гномы!» Гномам это было нужно меньше, чем кому бы то нм было. С ними и так что-то случилось. Иначе с чего бы это они все наверх повылазили? Такого ни в одной сказке нет. Фицджеральду представилось жуткое подземное чудовище, безжалостно пожирающее гномов в глубине их темных пещер. Тогда понятно, почему наверх выбрались только женщины и дети. Мужчины прикрывают отход. Стоят небось до последнего. И ему внезапно захотелось туда, вниз, под землю. Встать в истекающий кровью гномий строй и посылать стрелу за стрелой в страшную подгорную тварь, от которой нет спасения. Он не знал, откуда взялось это желание, почему ему захотелось этого, быть может, потому, что все то, что он ощущал к гномам, дополнилось еще и страшным чувством вины. И радость от того, что он не сделал все же ошибку, тонула в черном океане ужаса и непоправимости того, что могло произойти. Тому, у кого горит дом, не стреляют в спину.

— Не все хотят мира с гномами, — сказал король. «Что?»

— Мира?!

— Вечного Мира, — кивнул Джеральд Олбарийский. — Петрия рушится. Ее скоро не будет. Нечего будет охранять. Гномы… станут подданными Олбарии. Такими же, как все.

Подгорного чудовища не было. И места его службы тоже скоро не будет.

— А для чего тогда я?! — с отчаянием выкрикнул Тэд Фицджеральд.

Ему хотелось схватить короля за шиворот и трясти изо всех сил. Все, чего робко касалась его надежда, тут же рушилось, исчезало на глазах. Ему нельзя убить «проклятого гнома», насильника матери, его просто нет. Он не может сражаться и умереть вместе с гибнущим в подгорных глубинах отважным шартом, такого тоже не существует. А теперь еще и места его службы не останется, а ведь он все силы приложил, чтоб добиться назначения сюда. Да что же это такое? В чем я так провинился, господи?!!

— Что же мне делать, ваше величество?! — чувствуя, что вот-вот расплачется, прошептал бедняга.

«Воины не плачут!»

«Вот именно, что не плачут! Они рыдают. Как малые дети, только соплей больше!»

— Как это — что делать?! — изумленно и чуть сердито поинтересовался король. — Да у меня на тебя, если хочешь знать, — главная надежда! Без тебя вообще ни черта не выйдет! Идем скорей, нас уже ждут!

Король развернулся и поспешил вниз. Фицджеральд забросил лук за спину и двинулся следом.

А гномов становилось все больше и больше, они прибывали с каждой минутой.

Владыку Якша Шарц узнал сразу. Его невозможно было не заметить. Уже одно то, как он стоял, небрежно поигрывая ритуальным золотым молотом… Глядя на него, казалось, что весь мир пришел сюда только затем, чтоб выразить свое восхищение и преданность Владыке Гномов, а тот снисходительно прощает бестолковому миру его невоспитанность и вопиющее незнание Высокого Гномьего Этикета. Эк ведь столпился-то, невежа: небо сверху, земля снизу, трава с деревьями и вовсе где попало!

Шарц вспомнил, как Наставник рассказывал ему об этой природной способности Владыки — одеваться в окружающий мир, словно в одежду, делать частью себя любое место, где привелось оказаться, любых собеседников превращать в слушателей, любых спутников в слуг.

Почти тут же Шарц заметил и короля Джеральда. Его тоже невозможно было не узнать, хоть он и стоял к Шарцу спиной. Спина короля Джеральда выражала непередаваемую иронию. Джеральд смотрел на Якша. Заметив это, тот улыбнулся и чуть развел руками.

«Ну ты и надулся, Якш!» — словно бы сказал король Джеральд.

«Что поделать, Джеральд, работа такая…» — будто бы отозвался Владыка Якш.

Потом все стихли — и выходящие из Петрии гномы, и встречающие их люди, воины, купцы, и просто зеваки, которые всегда появляются в такие моменты, даже если их раньше и в помине рядом не было, — все стихли, и Якш шагнул вперед. Джеральд шагнул ему навстречу.

Якш поднял руку и начал речь. Он благодарил людей за проявленное милосердие и готовность забыть взаимные обиды, обещал, что из гномов со временем получатся отличные соседи, а там, чем Духи Подземного Пламени не шутят, быть может, и друзья. Якш говорил то, что любой другой сказал бы на его месте, и Шарц подумал, что ничего необычного он не услышит, но…

— Люди, удержите жадность вашу, ибо она не меньше нашей, — вдруг сказал Владыка. — Удержите, дабы не постигла вас кара, подобная той, что постигла нас. Не подгрызайте основы своего мира, чтоб ваше небо не обрушилось вам на голову, как нам обрушилось наше. Петрия все еще стоит, но ее уже нет для нас. Навсегда нет. Наш дом умер, и нет в этом ничьей вины, кроме нас самих. Люди, не повторяйте наших ошибок! Это говорю вам я, Якш, последний Владыка гномов Петрии, несчастных изгнанников, наученных смирению, наказанных за гордыню и жадность.

С этими словами Якш снял свою алмазную корону и положил ее к ногам Джеральда, короля Олбарии.

Какой-то лучник тут же подхватил ее и с поклоном подал Джеральду.

— Она восхитительна!

Его Величество Джеральд король Олбарии держал в руках корону Владыки Якша.

— Она восхитительна, — повторил он. — И должна венчать того, кто ее достоин.

Король Джеральд со всем возможным почтением вернул корону обратно ее владельцу.

«Он все равно что короновал Якша! — с внезапным восторгом понял Шарц. — Якш принял корону из его рук! Это даже лучше, чем если бы Джеральд Олбарийский оставил эту чертову корону себе! Одно дело сдаться на милость кого-то более сильного, другое — получить власть из его рук. Даже если эта власть тебе же раньше — всего минуту назад! — и принадлежала. Ай да Джеральд! Или это Роберт де Бофорт придумал?»

Но то, что затем сделал Якш, изумило его еще больше. Якш не собирался проигрывать. Он был намерен свести партию вничью. Любой ценой.

Внезапно он бросил корону на землю — гномы дружно ахнули! — и, подхватив с земли какую-то палку, погнал ее, словно мальчишка обруч.

— Куда вы, Владыка?!! — кажется, это одновременно вскричали и люди и гномы.

— Куда корона покатится! — беспечно ухмыльнулся Якш. — Всегда хотел поглядеть, как оно здесь… наверху. А вы теперь — подданные Олбарии, — обернулся он к гномам. — За вами и Джеральд приглядит. Смотрите, не балуйтесь! Ведите себя хорошо!

С этими словами он решительно погнал корону прямо в большую лужу — гномы ахнули еще раз! — а потом — прямо на воинов Джеральда.

— Пропустить! — приказал тот, и воины расступились.

Обходя гномов, Шарц внезапно столкнулся со своим Наставником.

«Гном, которого я предал».

Наставник, морщась, неумело брил свою роскошную бороду.

— Зачем? — тихо спросил Шарц, глядя наставнику прямо в глаза. — Ничего уже не изменить.

«Ну плюнь мне в рожу, скажи, что я предатель, скажи, перед тобой я действительно виноват. Плюнь мне в рожу, быть может, тогда у меня получится сказать, что я люблю тебя!»

Наставник улыбнулся так беззащитно, как улыбается медленно каменеющий дракон. Вся его сила, все его знания, деньги, агенты, все было при нем, но все не имело теперь смысла. Мир изменился невозвратимо. Недаром ведь всеми гномами теперь командует яркая и нахальная Невеста. Мир изменился — и драконам в нем больше нет места. Старый ящер еще может спалить огнем копошащихся вокруг него мелких надоедливых существ, но зачем?

— Я давно заподозрил, что все твои донесения — фальшивки, — негромко произнес Наставник, — но чтобы до такой степени… А кто получал настоящие? Якш?

— Никто, — ответил Шарц. — Как только я все понял, я решил играть сам. Я, видите ли, никому не мог доверить такое многотрудное дело, как предательство. Я так понял, его вообще нельзя никому поручать. Такое можешь делать только сам. Нужно быть удивительной сволочью, чтоб поручить кому-то стать предателем вместо тебя.

— Однако же само предательство прошло на удивление блестяще, — улыбнулся Наставник. — По каковому поводу я намерен испытывать законную гордость. Предательство было наилучшим выходом из положения, а я всегда учил тебя действовать эффективно. В конце концов, вопрос решен. Не так, как бы мне хотелось, но решен. Я смел мечтать о свободном государстве гномов — сильном государстве, внушающем соседям уважение и страх. Что ж, пока этого не вышло. Вызвать камнепад легче, чем управлять его действиями. Кстати — а когда тебе в голову пришла мысль о предательстве?

— Когда бороду брил, — отозвался Шарц, зачарованно глядя на бреющего бороду Наставника. — Но это было еще не настоящее предательство. Я просто хотел договориться с людьми о мире, чтоб гномы могли привыкнуть к жизни наверху, выждать момент, вызнать побольше о людях, чтоб у нас появилась своя конница и свой фаластымский огонь, быть может, даже — свои люди, но потом… потом я увидел звезды… А вы… вы видели звезды, Наставник?

— Нет пока… — удивленно промолвил тот. — А что, это какое-то особенное зрелище?

— Его хватило, чтоб я впервые подумал о предательстве, — отозвался Шарц. — Нынешней ночью, если только небо не затянут тучи… мне очень интересно, что скажете вы, Наставник. Правда, интересно. А потом… потом я посмотрел в глаза своей жены… и это стало гораздо серьезнее, Наставник. Потом я посмотрел в глаза сына — и просто перестал понимать разницу между людьми и гномами.

— Люди ее зато помнят, — жестко ответил Наставник. — Не скоро забудут они Маэлсехнайли и его подонков.

— А моя жена сказала, что они не гномы были, они были сволочи, — задумчиво проговорил Шарц. — Между гномами и людьми особой разницы нет. У них даже дети бывают. Важно не то, кто ты есть, важно то, каков ты сам.

— Теперь между гномами и людьми действительно не осталось разницы, — вздохнул Наставник. — Разве что в росте. Этот проклятый эликсир… Ты что, не мог найти для своей победы какое-нибудь менее ужасное средство? Ты хоть понимаешь, что это меняет все? Абсолютно все. Это страшнее, чем потеря родины. Гораздо страшнее. Еще одно-два поколения, и гномы будут считать своей родиной Олбарию — но в этом нет ничего ужасного. В Петрии мы тоже не с начала мира, думаю, и Олбария не станет нашим последним пристанищем. Но эликсир… Все наши обычаи, все традиции строились на трепетном отношении к женщине, как к чему-то редкому, чему-то чудесному, что может появиться в твоей жизни лишь ненадолго и уйдет, оставив еще одно чудо — ребенка, того, кто продолжит гномий род. Вся наша жизнь строилась на этом. А что теперь? Кто станет уважать и почитать гномку, раз она ничем не отличается от гнома? Одна из них нами теперь командует, видел? Когда такое раньше было? Мы теперь уже даже и не мы… не гномы… вообще не пойми кто…

— Вы так не правы, Наставник, что я даже не стану с вами спорить, — ответил Шарц. — Скажу лишь, что именно вы учили меня считать. Однажды, как следует насмотревшись на звезды, я подсчитал, сколько всего гномок в Петрии. И насколько часто они умирают родами. Их каждый раз становится все меньше, Наставник, неужто вам это неизвестно? Нам ведь всего-то ничего оставалось, еще семь, ну от силы восемь поколений… когда у какого-то народа совсем не остается женщин — он перестает существовать. Это страшнее, чем эликсир, наставник. Гораздо страшнее.

Глаза наставника потемнели. Он долго молчал.

— Я стоял на горке, и считал, что передо мной бездна, — наконец произнес он. — Ты показал мне настоящую бездну. И… я благодарен тебе за это наставление. Теперь я должен пойти и подумать, как и должно начинающему подмастерью. Вот только… хорошо ли я побрился, Наставник?

Шарц ошарашенно поглядел на своего старого учителя. Нет, надо же такое! Он ожидал чего угодно, но… В этом мире все меняется. Вот просто постоянно меняется. И даже по морде за это дать некому! Безобразие. И что теперь? Что сказать? Что сделать? Когда собственный Наставник тебя самого Наставником величает — это уже, знаете ли…

И тут в глазах Наставника, старательно и даже слегка подобострастно уставленных на него, он вдруг разглядел легкую тень ироничной ухмылки и облегченно вздохнул.

— Для первого раза вполне прилично, — ответил он.

— Ты победил меня, — промолвил Наставник, с удивлением ощупывая выбритый подбородок. — Я не поведу горстку стариков в последнюю атаку, это глупо. Твоя победа началась с того, что ты сбрил бороду. Я тоже хочу попробовать.

— Тот, кто ищет силу, никогда ее не находит. Силу находит тот, кто ищет что-то другое, — вздохнул Шарц. — У вас не получится, Наставник.

— Осталось выяснить, что находит тот, кто ищет силу, — усмехнулся Наставник.

— Может быть, мудрость? — предположил Шарц.

На Большом Королевском Рыцарском Турнире Полли была впервые. Она была ошеломлена… всем. Разноцветные шелковые палатки скрывали до времени горделивых рыцарей, чьи древние родовые стяги победительно реяли на веселом ветру, оповещая весь мир о несомненной доблести их обладателей. С полным сознанием собственного достоинства расхаживали разодетые в пух и прах герольды, важные, как сто аббатов и три гуся в придачу. Там и сям бродили в своих пестрых плащах уже пьяные менестрели, похваляясь друг перед другом обрывками заранее сочиненных баллад в честь победителя, ругая чужое творчество и приставая к хорошеньким девушкам. Вокруг ристалища было натянуто ограждение, и за ним уже собирался народ, как всегда пестрый, шумный и говорливый. Кто-то смеялся, кто-то пробовал петь, там и сям сновали уличные мальчишки, жулики и торговцы пирожками. И все это шумело, мельтешило, толкалось, полнясь ожиданием чего-то огромного, что вот-вот должно произойти. И вот наконец это огромное настало. Их величества заняли свои места, и король подал знак.

Затрубили трубы. Зычные голоса герольдов разнеслись от края до края ристалища. На мгновение замолкшая толпа разразилась бурными приветственными криками, и появились рыцари. Ничего более сказочного Полли в жизни своей не видела. В разноцветных плащах и блестящих доспехах они были красивы так, что дух захватывало. Грозные, в сверкающей броне, на великолепных конях, они разъезжали взад и вперед по ристалищу, красуясь, а толпа ревела от восторга. Голоса герольдов возвещали о подвигах, коими прославили себя доблестные рыцари, оказавшие честь этому турниру. Потом вновь заиграли трубы, и рыцари разъехались.

— Это все? — удивленно спросил Хьюго. — Разве они не будут сражаться?

— Они должны бросить вызов друг другу, — пояснил герцог. — Потом распорядители турнира договариваются о порядке следования поединков, а тогда уж…

Один за другим рыцари обменивались формальными вызовами, которые герольды тут же громогласно повторяли для зрителей. Возле каждого рыцарского шатра висел щит с гербом владельца. Вызывающий должен был коснуться копьем щита того рыцаря, которого он собирался вызвать на поединок. Касание тупым концом означало формальный поединок рыцарского мастерства, острым — серьезный бой, в котором допускалась смерть противника. Впрочем, на сей раз все знали, что его величество запретил смертельные поединки, дабы не омрачать радость от удачного решения Петрийского кризиса чьей-нибудь безвременной кончиной.

Одно из прозвучавших рыцарских прозваний показалось Полли ужасно странным.

— Хью, я ослышалась или там и в самом деле есть какой-то Рыцарь Пилы?

— А?! Что?! — вскинулся гном. — Прости, я отвлекся. О чем ты спросила?

— О каком-то Рыцаре Пилы! — фыркнула Полли. — Там в самом деле есть такой или мне почудилось?

— Я прослушал, — виновато пробормотал Хьюго.

— А на что такое ты отвлекся? — ехидно поинтересовалась Полли. — Углядел какую-нибудь красотку?

— Да, — честно признался Хью.

Полли слегка нахмурилась.

— Вот как? Что ж, покажи мне эту девушку!

Герцогиня звонко рассмеялась.

— Полли, — сказала она. — Пока ты пялилась на рыцарей, выслушивая их диковинные прозвания, этот замечательный шпион, считающийся нашим доктором и бог еще знает кем, а также являющийся твоим мужем и отцом твоего сына, действительно глазел на одну девушку. Эта девушка — ты! Он смотрел на тебя, Полли! Причем весьма нескромным взглядом, должна заметить.

— Ах он нахал! — тут же подхватила Полли. — И что же он себе такое вообразил? Да как он посмел!

— Весьма и весьма предосудительное поведение, — строго покивала миледи герцогиня. — Требует самого серьезного наказания.

— А какого? — огорчилась Полли. — Хоть вы посоветуйте, миледи, а то мне что-то в голову ничего не приходит.

— Ну… думаю, недельного заключения в твоей спальне будет достаточно, — задумчиво промолвила герцогиня. — Конечно, под самым строгим твоим присмотром. И ни на минуту не выпускай его из постели!

— Ваша светлость! — притворно возмутился Шарц. — Вы слышите, что они затевают?!

— Я дам тебе недельный отпуск, — тоном человека, покорившегося судьбе со всеми ее превратностями и огорчениями, промолвил герцог.

— И вы даже не попытаетесь за меня вступиться?! — возмутился будущий узник супружеской спальни.

— Что я — самоубийца? — пожал плечами милорд герцог.

— Вы — герцог и должны защищать собственного вассала! — наставительно заметил сэр Хьюго.

— Дожидайся, — проворчал герцог. — Этак вместе с тобой и меня накажут!

— Обратитесь к королю, — посоветовал Шарц. — Он совсем недалеко сидит.

— Думаешь, эти… любимые женщины… не сговорятся с королевой? — философски заметил герцог.

— Еще скажите, что вам неохота! — рассмеялся Шарц.

— Охота, — ухмыльнулся герцог. — Но настоящий мужчина должен сопротивляться до конца.

— Всему? Даже наслаждению?

— Ну конечно, иначе ведь никто не поверит, что он — идиот!

Первая пара рыцарей с шумом, треском и звоном врезалась друг в друга. Восторженно взвизгнула Полли. Дружно заорала толпа.

— Победил сэр рыцарь такой-то из оттуда-то! — возвестил герольд.

Затрубили трубы, возвещая начало нового поединка. Шарц не вглядывался. Смотреть на Полли и в самом деле интереснее. А если учесть предполагаемый недельный отпуск…

Кто сказал, вот тогда и насмотрится? А идите вы к доктору, уважаемый, с такими-то взглядами! И поторопитесь, потому как случай тяжелый, запущенный…

— Рыцарь такой-то и… Рыцарь Лекарской Пилы? — с ощутимым недоумением в голосе оповестил герольд.

«Полли не ошиблась, — подумал Шарц, лаская взглядом ее нежные черты. — Там и в самом деле есть такой болван!»

— Сэр Хьюго, я знаю, что созерцание собственной жены доставляет тебе ни с чем не сравнимое удовольствие, но все же отвлекись ненадолго, — внезапно вмешался герцог. — Один из этих рыцарей заслуживает самого пристального твоего… участия.

Хью вгляделся в рыцарей и… Полли глазам своим не поверила! Еще миг назад такой безразличный ко всему, что творилось на ристалище, он скакал и вопил вместе со всеми, вопил громче всех и колотил кулаками по коленям.

— Победил Раймонд де Бриенн, Рыцарь… Лекарской Пилы, — виновато сообщил герольд.

И доктор Хьюго Одделл бросился жене на шею. Неудобоваримый Рыцарь Лекарской Пилы выигрывал поединок за поединком. Умело уклоняясь от копий противника, сам разил без промаха. Победил в первом круге. Во втором. В третьем у него остался только один противник.

— На сопернике этого милого мальчика слишком много золота, — заметила герцогиня.

— Отпрыск знатной фамилии! — раздраженно фыркнул герцог. — Может себе это позволить… болван! Эх, на месте его отца я бы…

— А что плохого в золоченых доспехах? — поинтересовалась Полли. — Очень красивые, по-моему!

— Да у него даже сапоги позолочены, — буркнул герцог.

— И что?

— Не так уж давно Золотым Герцогом называли короля, — пояснила герцогиня. — Одеться с ног до головы в золото — проявить как минимум неуважение и весьма дурной вкус.

— Как минимум! — грозно повторил за женой герцог.

— Будем надеяться, что он просто дурак, — вздохнула Полли.

— Такой дурак плохо кончит, если вовремя не сбить с него спесь, — проворчал герцог.

— Они начали! — прошептал Шарц, сжимая кулаки.

— Большой Королевский Рыцарский Турнир выиграл Раймонд де Бриенн, Рыцарь Лекарской Пилы, — погребальным тоном сообщил герольд.

Его можно было понять — важному Королевскому Герольду такое дурацкое прозвание и про себя повторять-то стыдно, а уж цельный день твердить вслух, да еще и в присутствии их величеств и прочей знати…

Однако турнир шел своим чередом, и победитель получил право выбрать Королеву Турнира. Девушка не только завизжала от восторга, не только послала воздушный поцелуй своему странному рыцарю, но и подмигнула ему, что было расценено знатоками и завсегдатаями подобных мероприятий как нечто весьма и весьма лестное и обнадеживающее для молодого рыцаря. Мнения расходились лишь в том, насколько далеко зайдет благосклонность юной прелестницы.

Полли вздохнула так громко, что и дурной бы понял.

— Черт! Полли, следующей королевой турнира будешь ты, чего бы мне это ни стоило! — воскликнул Шарц.

— Это вовсе не обязательно.

— Врешь, леди жена моя!

— Ну… если тебе так хочется… я согласна, сэр муж мой!

— Он идет сюда, — удивленно заметила герцогиня.

— Кто? — поинтересовалась Полли.

— Победитель турнира, — ответила герцогиня.

— Разве он не должен быть где-то подле Королевы Турнира? — удивилась Полли.

— Должен, но… кажется, ему нужно что-то сказать твоему мужу.

— Ой, так это же тот самый несчастный мальчик! — воскликнула Полли.

— Точнее, бывший несчастный мальчик, — поправил ее герцог.

— И верно, — согласилась Полли. — Теперь он уже не мальчик и не несчастный.

— Тише, он может услышать, — одернула их герцогиня.

— Сэр Хьюго… доктор… — при помощи своего оруженосца рыцарь опустился на одно колено. — Спасибо! Спасибо вам! Все так и было, как вы обещали! И… у меня получилось!

— А ну-ка дайте мне свою руку, — распорядился доктор Хьюго.

Латная перчатка перекочевала в руки оруженосца. Тот немедля ее уронил. Ругнулся, подымая. Герцогиня удивленно приподняла бровь, всматриваясь в оруженосца. Рыцарь протянул руку своему доктору.

— Так… так… хорошо… — пробормотал тот, считая пульс. — А как ваш протез?

— Он сделал меня другим человеком! — воскликнул Раймонд де Бриенн.

— А почему Рыцарь Лекарской Пилы? — с любопытством спросила Полли.

— А потому что именно лекарская пила сэра Хьюго сделала меня рыцарем, — ответил де Бриенн. — Стыдно вспомнить, кем я был раньше.

— А кто на месте Королевы Турнира? — быстро спросила герцогиня у оруженосца.

От неожиданности тот вздрогнул и вновь уронил латную перчатку.

— Эти мужские игрушки такие тяжелые, — сочувственно покивала герцогиня.

«Оруженосец» ужасно смутился и покраснел.

— Я уговорила его оруженосца немного походить в моем платье, — виновато поведала девушка. — Мне хотелось самой…

— Все понятно, — ухмыльнулся герцог, глядя на жену. — Любимая, ты помнишь?

Он смотрел на супругу с загадочной улыбкой. Та улыбнулась в ответ.

— Все ясно, — констатировал Шарц. — Полли, мы явно что-то упустили. Вниманию всех заинтересованных лиц! На следующий турнир рекомендуется являться зрителями, дабы не огорчать своих дам!

— Щенок! Если бы мы сражались острыми копьями, ты бы здесь не красовался! — грубый возглас разрушил лирическую атмосферу.

Отсверкивающий разными оттенками золотого побежденный рыцарь шел к ним.

— Должен заметить, вы ненамного старше меня, сэр, — с ледяным спокойствием отозвался Рыцарь Лекарской Пилы. — И я готов повторить… когда и где вам будет угодно, сэр! Любым оружием.

— Много на себя берешь! — рычал тот. — Любым, видите ли! Да тебя вообще не должны были допустить к поединку! У тебя ж ноги нет!

— Только до колена, — хладнокровно улыбнулся победитель. — Не стану лгать, что это мне не мешает, но…

— Сдается мне, что некоторым две ноги мешают гораздо больше, — закончил за него Шарц.

— Вы кто, сэр? — набычился рыцарь.

— Врач, — ответил Шарц.

— Всякие докторишки, не способные даже поднять рыцарский меч, будут мне указывать?! — взревел невежа.

— Рыцарский меч — тяжелая штука, — ухмыльнулся сэр Хьюго Одделл. — Лучше уж я подыму самого сэра рыцаря.

С этими словами он, крякнув, ухватил в охапку ошеломленного «сэра рыцаря» вместе с его золочеными доспехами и мигом сбросил его с помоста вниз.

— Красивый был рыцарь, — вздохнул Шарц.

— А звенел-то как! — подхватил герцог.

— Может, еще раз влезет? — с надеждой предположила Полли.

— Да вряд ли, — усмехнулся герцог. — Он, кажется, сильно расшибся.

— А жаль, — вздохнула Полли. — Вот влез бы… мы б его еще раз уронили!

— Господи, что с тобой?! — Полли испуганно смотрела на Шарца. — На тебе лица нет. Что случилось?!

— Меня целовали… — Шарц пребывал в странном лунатическом состоянии.

— Целовали? — удивилась Полли.

— Да… Их было много.

— Они тебя только целовали? Не били, не пытали, не…

— Только целовали.

— А, ну тогда ладно, — сразу успокоилась Полли. — Насколько я знаю — это не смертельно. И чего ты тогда такую рожу скорчил?

— Я тоже подумал, что не смертельно, — выдохнул Шарц, немного приходя в себя. — Но теперь уже не уверен. Помнишь, когда мы были на Гномьем Острове, я сделал несколько операций? Ну с тем эльфийским эликсиром? Помнишь? И вот я заехал туда по делам, а они решили…

— То-то ты там на целый лишний день застрял! — хихикнула Полли.

— Угу. Знаешь, что было?

— Нет. Только догадываюсь. Но лучше сам расскажи.

— Они меня поцеловали. Все.

— Все, кому ты делал операцию? Но их же не так много. Это не могло отнять столько времени. Да и привести тебя в такое состояние тоже. Или все оставшееся время ты переживал по этому поводу?

— У меня не было никакого оставшегося времени, — вздохнул Шарц. — Они поцеловали меня все. Не все, которым я делал операцию, а вообще все. Все гномки, сколько их ни есть. Все невесты, все жены, все! Даже Мудрые Старухи. Даже глава Мудрых Старух. Я чуть в обморок не упал от удивления! Их было так много… Господи! Я даже и подумать не мог, что их столько!

— То есть тебя поцеловали все-все гномки! — ахнула Полли.

— Ну да…

— Ох… Пожалуй, я не стану бить тебя мокрой тряпкой из ревности… У меня к такому даже как-то и ревновать не получается!

— Спасибо. Меня сейчас разок стукнуть, так и убьешь, пожалуй.

— Ой, а мне можно тебя поцеловать?

— Только тихонько, а то больно.

— Я постараюсь, любимый…

— Уважаемый гросс! Наставник! Проснитесь, мастер!

Сэр Хьюго Одделл сел, открыл глаза и попробовал проснуться. Впрочем, он не был уверен, что ему это удалось. Возможно, ему просто начал сниться кошмар.

— Бред! Кто напустил сюда столько гномов?! Почему они так галдят? Они что, взяли замок приступом? — сонно пробурчал он.

— Это я их напустила! — призналась хихикающая Полли. — Проснись, засоня! Это же твои ученики! И они явились не просто так! Посмотри, кого они принесли! И с кем пришли!

Сэр Хьюго Одделл зевнул еще раз и окончательно проснулся. Гномы не галдели. Это ему спросонья почудилось. Напротив, они вели себя удивительно тихо. А вот он не сдержал потрясенного восклицания. Хорошо, что не разбудил никого.

Вокруг его постели стояли первые его ученики. Пятнадцать гномов и семнадцать гномок с марлецийским дипломом лекаря. Каждый из них держал на руках одного, а то и двух совсем юных гномиков и гномочек, не больше двух месяцев от роду, бережно завернутых в разноцветные одеяльца. Позади стояли матери этих детишек — абсолютно, совершенно живые гномки. Счастливые. Смущенно улыбающиеся. Следом за ними топтались отцы детишек, смущенные еще более своих жен, все еще боящиеся поверить сбывшейся навсегда сказке. За спиной одной из гномок Шарц с изумлением увидел человека.

«Надо же, а!»

— Наставник, мы тут подумали и решили сделать вам подарок! — услышал Шарц.

— Вы решили подарить мне всех этих детишек?! — ужаснулся Наставник всех гномьих лекарей. — Помилуйте! У меня своих хватает.

Легкий добродушный смех прокатился по комнате.

— Нет, Наставник. Их родители сами как-нибудь справятся с их воспитанием. Мы о другом. Первое детское имя, как водится, дает ребенку мать, если успевает, если нет — отец. Второе детское имя дает самый почитаемый родич. У нас нет родича более почитаемого. Благодаря вам, уважаемый Наставник, все дети получили свое детское имя из уст матерей. Благодаря вам все матери живы, все семьи полны. Мы очень просим вас дать этим детям вторые детские имена.

Шварцштайн Винтерхальтер, сэр Хьюго Одделл, лекарь, шут, Наставник лекарей шел от одного младенца к другому, давая им имена. Давал бережно и с превеликой нежностью, потому что только так и можно давать имена, пусть всего лишь детские. Он ощущал себя так, будто по его жилам вновь струится «Слеза Гор», но это не была древняя магия таинственных подгорных трав, это было вдохновение. Быть может, даже вдохновение свыше. Шарц очень на это рассчитывал. И, хотя день еще только начинался, с каждым новым именем, слетавшим с губ, для него все шире и шире распахивалось звездное небо. Звезд было так много, что слезы подступали к глазам. С каждой звездой все сильней подступали.

Когда Шарц дошел до конца круга, плакали все, включая Полли. Вы думаете, это стыдно и нелепо — плакать от счастья? Ох, вы не правы… Иногда только слезы способны выразить несказуемое. Суровые бородатые гномы и не страшащиеся смерти гномки плакали, как дети, глядя на утирающего слезы Шарца. Хлюпали носами ко всему привычные марлецийские лекари. Могучий воин-человек плакал, не стесняясь, обхватив плечи своей жены гномки, глядя, как сладко посапывает на руках лекаря его маленькая дочь.

Они плакали, потому что единственным другим вариантом, кроме слез, был бы яростный крик: «Мы сделали это!» — но разве можно кричать, когда дети спят?

— Так я принесу лимонаду? — спросила улыбающаяся сквозь слезы Полли.

— И пива, — хрипло шепнул Шарц. — Разве ж в таком деле можно без пива?

Собравшиеся гномы дружным гудением подтвердили, что без пива никак нельзя.

— Детей наших зови! — продолжил Шарц.

— Они играют с детьми герцога, — ответила Полли.

— Значит: всех зови!

— И герцога?

— И герцога!

— И герцогиню?

— И герцогиню!

Полли уже смеялась.

— Может, тебе весь замок позвать?

— Зови!

— А старого доктора?

— Его — обязательно.

— Но его величество я тебе не позову, он в Лоумпиане. И лорд-канцлер тоже.

Гномы уже не плакали. Они улыбались. Тихо светились от счастья. А потом к гномам присоединились люди. А когда их стало много, начались самые счастливые именины на свете.

— Никогда не имел чести присутствовать на столь обширных именинах, — смущенно шепнул Шарцу герцог Олдвик.

— Это только начало, герцог! — пообещал ему Шарц, подымая кружку пива.

«Все получилось, — подумал он. — Абсолютно все. Даже пиво с герцогом. Только бороды не хватает. Ну да и шут с ней!»

Вот и все, что можно рассказать о похождениях безумного безбородого гнома Шварцштайна Винтерхальтера, сэра Хьюго Одделла, шута, врача, рыцаря и наставника всех гномьих лекарей одновременно. Хотя на самом деле ничего этого, конечно, не было. Ведь безбородых гномов, как известно, не бывает. Спросите любого из них, и он вам беспременно это подтвердит. Только Шарца не спрашивайте, этот подлец все равно что-нибудь соврет.