home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Свет Победы

Над Берлином то и дело моросил весенний теплый дождик, буйно зеленели липы и каштаны, чудом сохранившиеся среди огня. В штабе фронта и у нас на КП воздушной армии в первые дни мая генералы и офицеры жили ожиданием новых вестей о положении противника в Берлине. Утром 1 мая нам стало известно, что в 3.30, как и было согласовано во время переговоров накануне, перешел линию фронта и прибыл в штаб 8-й гвардейской армии начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал пехоты Кребс, который передал В. И. Чуйкову письменное сообщение Верховному Главнокомандованию Советской Армии о том, что в 15.50 30 апреля Гитлер покончил жизнь самоубийством, назначив в своем завещании президентом империи гроссадмирала Деница, имперским канцлером — Геббельса.

Генерал пехоты Кребс заявил, что он уполномочен установить непосредственный контакт с Верховным Главнокомандованием Советской Армии для начала переговоров. Получив это сообщение, Г. К. Жуков незамедлительно доложил об этом в Ставку Верховного Главнокомандования, после чего через своего заместителя генерала армии В. Д. Соколовского передал Кребсу требование о безоговорочной капитуляции Берлинского гарнизона. Тот заявил, что он не уполномочен сам решать этот вопрос, и в 9.00 убыл для доклада Геббельсу.

В полдень 1 мая мы с большим волнением следили за полетом в небе осажденного Берлина девятки «яков», принесших на своих крыльях нашим бойцам первомайский привет Родины. Ведущим шел майор И.А.Малиновский — командир 1 — го гвардейского истребительного полка, с которым мне довелось начинать войну в 1941 г. на Западном фронте. Этот бывший 29 нал участвовал в битве за Москву и в декабре 1941 г. был первым удостоен звания гвардейского. Его сопровождали лучшие воздушные бойцы и инспекторы-летчики 2 ВА — дважды Герой Советского Союза А. В. Ворожейкин, Герой Советского Союза В. Н. Буянов, И. П. Лавейкин, П. И. Песков.

С командирской машины были сброшены на парашютах два красных полотнища. На одном из них пламенел лозунг: «Да здравствует 1 Мая!» На другом ярко выделялись слова: «Победа» и на обратной стороне — «Слава советским воинам, водрузившим Знамя Победы над Берлином!» Развеваясь в сером дымном небе, полотнища медленно опускались на площадь у рейхстага Их бережно подняли воины «хозяйства полковника М. Ф. Зинченко». Весть о первомайском поздравлении быстро облетела все полки и доставила огромную радость солдатам, сражавшимся вдали от Родины.

В конце дня воины 8-й гвардейской и 1-й танковой армий, протаранив последние рубежи сопротивления противника, встретились на берлинском ипподроме. А чуть позднее, ранним утром 2 мая, в парке Тиргартен соединились части В. И. Чуйкова и В. И. Кузнецова. Теперь окруженный гарнизон противника был рассечен уже на три изолированные части. Связь между ними нарушилась. Командующий обороной Берлина генерал Вейдлинг не мог управлять своими раздробленными силами и в 6.00 сдался в плен. Он сообщил, что дал указание частям прекратить сопротивление. По требованию Г. К. Жукова Вейдлинг в 7.00 подписал приказ о капитуляции Берлинского гарнизона.

По мере доведения этого приказа до гитлеровских солдат и офицеров их сопротивление постепенно прекращалось, и к исходу 2 мая наши войска взяли в плен свыше 80 тысяч фашистских вояк. К 4 мая эта цифра превысила 110 тысяч. Но не всегда сдача в плен проходила спокойно. Проезжая по улицам, я увидел, как из подвала разрушенного дома в толпу солдат, стоявших с поднятыми руками, ворвался ошалевший от ярости эсэсовец и с диким криком начал строчить из автомата по своим. Наши бойцы были начеку и тут же меткими выстрелами успокоили беснующегося фашиста.

Вечером 2 мая после трех бессонных ночей я прилег отдохнуть. Вдруг адъютант разбудил меня:

— Посмотрите в окно, что делается, какая иллюминация! Верно, война кончилась.

Выйдя из дома, я увидел, что стреляют вверх из пушек, зениток, винтовок, автоматов, ракетниц трассирующими снарядами, пулями, ракетами. Возник стихийный салют.

Ликовал советский солдат-победитель, о котором поэты уже слагали стихи:

Ты шел вперед железным шагом,

Отбросив сон, забыв покой.

И над поверженным рейхстагом

Победный флаг поднялся твой.

Выбежал из дома адъютант и сказал, что меня вызывает Г. К. Жуков. Я застал его в штабе. Георгий Константинович был в хорошем настроении, но, как всегда, собран и сосредоточен. Он сообщил мне, что предстоит отвод частей 1-го Украинского фронта для стремительного броска на Прагу. К утру 3 мая наши танкисты должны выйти в район севернее Темпельгофа и в дальнейшем двигаться в направления Магдебурга 3-я армия с утра 3 мая продолжит марш из Кепеника к Бранденбургу, чтобы к 6 мая выйти на Эльбу вблизи Гентина. Необходимо содействовать наступлению с воздуха — точными бомбово-штурмовыми ударами громить противника.

— Хотя фашист и лютует, как зверь, выгнанный из берлоги, — закончил разговор Г. К. Жуков — но бить его надо по-прежнему.

Возвращаясь от командующего фронтом к себе в штаб, я обдумывал его намек: дескать, пока враг не добит, поступать с ним следует соответственно. Действительно, части у нас высвободились, казалось, можно было бы не стесняться в решениях — навалиться на оставшиеся очаги сопротивления всеми силами, и делу конец. Но Жуков требовал сохранять трезвый расчет, посылать на цели ровно столько самолетов, сколько нужно для успеха. И я предупредил об этом П. И. Брайко.

Тут мне сообщили печальную весть. В этот радостный день 2 мая, когда в Берлине капитулировали фашистские войска, нелепо погиб командир 3-й гвардейской штурмовой дивизии полковник А. А. Смирнов. Мы особенно близко познакомились с ним летом 1944 года в ходе Белорусской операции. Симпатичный человек, боевой, умный командир. Помню, как энергично он действовал, когда надо было спасать от окружения 44-ю танковую бригаду, ворвавшуюся в Берлин. Смирнов так искусно распорядился своими «илами», что гитлеровцам стало не до окружения наших войск — не знали, как унести ноги. И вот вчера ночью уставший после непрерывных боев командир ехал с переднего края передохнуть. Встречный грузовик ударил в легковую машину. Все, находившиеся в ней, остались живы, кроме него. Тяжело было пережить эту утрату. Человек воевал, прошел, как говорят, огонь и воду и, нужно же, от такого нелепого случая погиб!

«Смерть героев подобна закату солнца» — эти слова Карла Маркса невольно вспомнились мне в те минуты.

Всего за 1 и 2 мая мы произвели 981 самолето-вылет. Немецкая авиация еще продолжала сопротивление. За этот период произошло 11 воздушных боев, в которых противник потерял 15 машин. Это были одни из самых последних воздушных поединков Великой Отечественной войны. В те праздничные дни мая два самолета сбил капитан В. Н. Яшин, по одному — К. С. Вакуленко, старший лейтенант Ф. М. Костиков (впоследствии Герой Советского Союза). Отличился на финише боев и старый наш знакомый, сталинградец, Герой Советского Союза подполковник В. Н: Макаров. Он записал на свой боевой счет еще один уничтоженный «фоккер». Наши потери составили две машины. Истребители по-прежнему продолжали штурмовку наземных целей в ближнем тылу противника.

Естественно, в Берлине привлекала мое внимание та аллея у Бранденбургских ворот, откуда предполагался вылет самолетов с главарями фашистского рейха. Я знал уже о показаниях гитлеровского заместителя министра пропаганды Фриче о том, что фашистская верхушка во главе со своим фюрером сначала намеревалась укрыться в Южном Тироле. «В самый последний момент, когда советские войска подошли к Берлину, шли разговоры об эвакуации в Шлезвиг-Гольштейн. Самолеты держались в полной готовности в районе имперской канцелярии, но были вскоре разбиты советской авиацией».

Посмотрел я те места, куда мы направляли нашего воздушного разведчика В. М. Оганесова, а вслед за ним группы «Петляковых» и «ильюшиных». Бетонка была рябой от воронок и к взлету непригодной. В стороне от нее я увидел останки двух легких самолетов и неожиданно для себя обнаружил разбитый «Юнкерс-52». Оказывается, и транспортные машины планировалось использовать для спасения руководства гибнущего рейха,

В этот период произошел один эпизод, о котором я хочу рассказать подробнее. В ходе Великой Отечественной войны случались они редко. Я имею в виду наземные бои наших авиачастей с гитлеровцами, прорвавшимися из Берлина.

2 мая, начиная с 6.00, три тысячи фашистских солдат и офицеров с танками и самоходными орудиями стали прорываться из района Шпандау в западном направлении. На их пути находился аэродром Дальгов. Авиаторы своевременно заметили опасность. Базировавшиеся здесь самолеты 265-й истребительной дивизии были подняты в воздух и перелетели в Вернойхен. Личный состав управления корпуса Савицкого — техники, механики, воины БАО — по тревоге занял круговую оборону. Несмотря на неоднократные атаки пехоты, поддержанной танками и огнем минометов, фашистам не удалось прорваться на запад. В 14.30 к месту боя на помощь авиаторам прибыло несколько артиллерийских батарей и 12 танков, а в 16.00 подошли стрелковые части.

Схватка продолжалась восемнадцать с половиной часов и кончилась разгромом гитлеровцев. Всего в плен было захвачено 1450 солдат и офицеров противника

Одновременно из лесов западнее и юго-западнее Ванзее в 6.10 небольшие группы немецких солдат вышли в район Штансдорф, Гютерфельде, Шпутендорф, где базировались наши авиачасти. Противник пытался пробиться в юго-западном направлении, но летчики, техники, специалисты аэродромной службы преградили ему путь, вступили в неравный бой. В 14.00 на помощь подошли наземные части. Выстрелы гремели до исхода дня Личным составом только одной авиачасти убито 477 и взято в плен 1288 фашистов.

Ведя наземные бои, авиационные командиры применили истребители для штурмовки атакующих групп. «Ястребки» помогали в течение 3 и 4 мая громить противника в районах наших аэродромов. От их атак погибло 234 солдата и офицера. 642 гитлеровца сложили оружие.

Двигаясь к Эльбе, войска 1-го Белорусского фронта с 3 по 8 мая встречали не сплошную линию обороны, а отдельные очаги сопротивления. Остатки недобитых фашистских подразделений сокрушали наши бомбардировщики и штурмовики, выполнившие за эти дни 275 вылетов. Уничтожая разрозненные полуразгромленные части германского вермахта, безуспешно пытавшиеся закрепиться на выгодных рубежах, наши войска твердой поступью шли на запад. 7 мая 1945 года они вышли на рубеж Эльбы. Берлинская операция завершилась.

В последних боях войны с особой силой были продемонстрированы замечательные черты нашей стратегии, оперативного искусства и тактики, высокий морально-боевой дух частей и подразделений, отличные качества советского оружия и боевой техники. В сражении за Берлин с наибольшей полнотой был воплощен в практику лучший опыт во всех видах наступательного боя: фронтальный удар с прорывом сильно укрепленной и глубоко эшелонированной обороны противника, маневр на окружение и уничтожение крупных группировок, форсирование большого количества водных преград, ведение боя в крупнейшем городе, преследование противника до полного разгрома и уничтожения.

Особенностью боевых действий 16-й воздушной армии на всех этапах операции были массированные удары соединений в сочетании с непрерывным воздействием на противника в непосредственной близости от переднего края в целях максимальной поддержки наших наступающих частей и соединений. Когда по метеоусловиям не могли быть выполнены планируемые массированные налеты, они заменялись эшелонированными ударами эскадрилий, звеньев и пар. Таким образом, авиация все время находилась над полем боя, включая и дни с крайне неблагоприятными метеоусловиями. Массовое применение истребителей и активность их действий позволили нам разгромить в полосе фронта вражескую авиацию, обеспечить господство в воздухе и надежно прикрыть свои войска.

Исключительно четко было организовано и осуществлено взаимодействие с наземными войсками. Весьма положительно сказался опыт зимнего наступления войск нашего фронта от Вислы до Одера Мы убедились, что, несмотря на оперативное подчинение авиасоединений командующим общевойсковыми армиями на период операции, у нас сохранялись контроль за боевой деятельностью этих соединений и управление ими. В зависимости от обстановки часть этих соединений использовалась на тех участках, где это было необходимо, чтобы добиться максимального успеха наземных войск.

Массированные (сосредоточенные) бомбово-штурмовые удары при прорыве прочной обороны противника показали их высокую эффективность.

При оценке способа действий нашей авиации в заключительной операции следует всегда помнить о том, что абсолютное господство в воздухе принадлежало нам. Мы диктовали противнику свою волю, держали в своих руках инициативу.

Весьма показательными являются сравнительные данные о возрастании налета боевых машин в двух операциях: Орловско-Курской и Берлинской. В боях на Курской дуге на одну потерю 16-й воздушной армии приходились сотни самолето-вылетов ночных бомбардировщиков По-2, в завершающих сражениях эта цифра перевалила за тысячу.

О чем говорят эти данные? Прежде всего о том, что в Берлинской операции мы превосходили немецкую авиацию не только количественно, но и качественно, и главным образом за счет возросшего мастерства летчиков. В результате сократились наши потери, а эффективность действий всех родов авиации неизмеримо выросла.

Говорят, цифры — скучная проза, но именно они способны с предельной лаконичностью рассказать о больших делах. За 23 дня битвы в небе Берлина 4-я, 16-я, 2-я и 18-я воздушные армии произвели около 92 тысяч боевых вылетов. Наши летчики провели 1317 воздушных боев, сбили в них 1132 самолета противника и 100 уничтожили на аэродромах. В воздушных боях и от огня зенитной артиллерии мы потеряли немало машин.

16-я воздушная армия в Берлинской операции произвела 37 565 боевых вылетов, летчики армии провели 898 воздушных боев, сбили при этом 760 самолетов противника и 46 уничтожили на аэродромах. В воздушных боях и от огня зенитной артиллерии наша армия потеряла значительно меньше.

В тесном боевом содружестве с советскими летчиками сражались авиаторы ВВС Войска Польского. В ходе операции они успешно выполнили 865 боевых вылетов, уничтожили 17 фашистских самолетов, много боевой техники и живой силы врага.

Коммунистическая партия и Советское правительство достойно отметили подвиги авиаторов нашей воздушной армии в небе Берлина. Многие авиационные соединения и части получили почетные наименования Берлинских. Все участники операции были награждены медалью «За взятие Берлина», учрежденной в честь исторической победы. У летчиков, штурманов, воздушных стрелков, техников на груди засверкали новые высокие награды.

Штаб воздушной армии четко организовывал управление таким большим количеством соединений (8 авиакорпусов и 10 дивизий). Начальник штаба генерал П.И.Брайко, начальник оперативного отдела полковник И. И. Островский и начальник связи полковник Н. Д. Игнатов в этой операции показали себя отличными организаторами боевых действий авиационных соединений и частей.

Оправдало себя централизованное использование радиолокационных средств. Это способствовало более эффективному применению радиолокации и повысило ее роль в общей системе управления авиацией в бою. Три узла наведения действовали безотказно. Один из них — армейский — осуществлял наблюдение за воздушной обстановкой в районе действий всей нашей армии. Радиолокаторы помогали вести контроль за полетами своих самолетов и противника, наводить истребителей на отдельные авиагруппы, идущие к линии фронта или в глубь расположения наших войск. Об обнаруженных целях оповещались авиачасти, зенитные средства и наземные войска Кроме того, информация о воздушной обстановке передавалась двум другим узлам наведения. Радиолокационные установки позволяли нам своевременно принимать меры к наращиванию сил своих истребителей в наиболее важных районах и очищать их от самолетов противника.

Но вернемся к последним дням войны. Еще 5 мая Г. К. Жуков приказал мне приготовиться к приему самолетов союзников на аэродроме Темпельгоф, которые должны были доставить сюда командование для подписания немцами безоговорочной капитуляции.

— Готовьте эскорт из 18 самолетов-истребителей, время полета я сообщу, — сказал он.

Такую историческую миссию мы возложили на летчиков 515-го истребительного полка 13-го авиакорпуса генерала Сиднева. Пожалуй, это было последнее боевое задание, которое мне пришлось дать авиационной части в Великой Отечественной войне. В выполнении его принимали участие прославленные воздушные бойцы. Командовал группой истребителей майор М. Н. Тюлькин (впоследствии Герой Советского Союза). В нее входили капитан В. А. Гурбич, старший лейтенант В. А. Марьин, лейтенанты Ю. Т. Дьяченко, С. Ф. Гладких, В. П. Гавриленко и другие.

7 мая вечером позвонил Г. К. Жуков и предупредил, что завтра в десять утра нам нужно послать свои истребители на аэродром Стендаль. При подходе к аэродрому следует дать сигнал, и оттуда поднимутся союзники на «дугласах». Наши летчики должны охранять их от возможных диверсий противника Это будет вместе с тем и почетный эскорт, который проведет союзников на аэродром Темпельгоф,

Жуков спросил в заключение:

— Все ясно?

Я ответил, что не все, нужно бы уточнить, по какому времени в десять часов.

— Минутку, — говорит Жуков.

Я сижу у телефона, жду. Проходит минута, вторая, третья, четвертая и пятая… Вдруг в трубке раздался голос маршала:

— По среднеевропейскому времени в десять часов.

— Есть, теперь ясно, — ответил я.

Собрал офицеров штаба, сообщил задание командиру корпуса генералу Б. А. Сидневу: обеспечить эскорт и вылет в 10.00 по среднеевропейскому времени. Летчикам проложить маршруты и быть на аэродроме в 8.00.

Через некоторое время раздался телефонный звонок, и генерал Сиднев спросил:

— Товарищ командующий, в десять часов по среднеевропейскому, а во сколько это по московскому времени?

Я объяснил, что среднеевропейское время отличается

от московского зимой — на два часа. Следовательно, так

и надо считать. Сейчас — май, и еще не перешли на летнее

время, значит, разница два часа, и вылетать надо в 12.00

по московскому времени.

Но и после этого оказалось, что не все ясно. Штурман армии доложил мне, что он не знает, перешли у союзников на летнее время или нет. Может получиться, что эскорт придет позже на час, будет неприятность.

В это время в нашей армии на стажировке был А. В. Беляков — штурман чкаловского экипажа, совершившего в 1938 году перелет из Москвы через Северный полюс в Америку. Он был моим учителем в академии. Мы пригласили Александра Васильевича, и он прибыл в полночь. Я объяснил ему наше затруднение. Но Беляков ответил, что не может ничего сказать, так как это декретное время, а в дни войны никто не объявлял о нем.

— Вы разочаровали меня, Александр Васильевич. Я же знаю, что переходят на летнее время со 2 июня, сейчас еще май, значит, не перешли. Разница — два часа.

— Сергей Игнатьевич, — ответил Беляков, — по законам науки так, как вы говорите, а как союзники делают, мне неизвестно.

Я позвонил в Москву главному штурману ВВС генералу Стерлигову и задал тот же вопрос. Он мне ничего не ответил, как и Беляков. И тут получилась осечка.

Было уже три часа ночи. Мы ведь по московскому жили, скоро рассвет, а я еще не знал, когда отправлять эскорт. Что же делать? Рисковать опасно. И я решил позвонить Жукову. В три часа ночи докладываю ему, что нам неизвестно, по какому времени живут союзники, а по «науке» решать опасно, будет неприятность, если мы на час раньше или позже пришлем самолеты. Жуков ответил недовольным голосом:

— Так ты что, меня в справочное бюро превращаешь, что ли?

Я объяснил, что уточнить может только он, нужно связаться с Лондоном, а у меня такой возможности нет.

— Хорошо. Жди, — согласился командующий.

Уже четыре часа, а я не сомкнул глаз, да к тому же еще после приступа малярии ослаб. С аэродрома мне докладывают, что там все на ходу, машины подготовлены, летчики ждут команды для перелета на Темпельгоф. Наконец раздался звонок Жукова. Он сказал:

— Союзники считают среднеевропейское время против московского минус два.

Я поблагодарил Георгия Константиновича. Все стало ясно. Дал команду сосредоточиться на Темпельгофе к 10.00. Прибыл на аэродром. Самолеты готовы. Стоят летчики, командиры полка, дивизии, корпуса. Все ждут.

Порядок полета предусмотрели такой: истребители взлетают и идут парами. При подходе к аэродрому союзников Стендаль подают сигнал «покачивание» и становятся в круг. Увидев наши истребители, экипажи союзников должны начать взлет. Им предстоит построиться в колонну. Впереди и по бокам ее будут идти пары истребителей, замыкает четверка «яков».

Посмотрел на небо — белесая дымка, обычная для Берлина, — с одного конца аэродрома до другого ничего не видно. Но лететь надо. Дал команду. Поднялись «Яковлевы» и сразу пропали в небе, только слышен затихающий гул моторов. Тюлькин доложил — боевой порядок построен. Через некоторое время мы получили сообщение: наши «яки» пришли на аэродром Стендаль, увидели там двенадцать самолетов союзников. Первый из них начал взлет. Значит, советские истребители замечены, все идет нормально. Я доволен. Доложил, что взлетел последний. Эскорт занимает свои места, и колонна самолетов идет к Берлину. Обо всем, что происходило в воздухе, в той же последовательности докладывалось Г. К. Жукову.

В это время замечаю, что в южной стороне, откуда должны заходить на посадку, поднялся аэростат наблюдения. Увидят его летчики или не увидят? Ведь дымка! Как же им сообщить? Что делать? Я подозвал находившегося здесь командира корпуса генерала Крупского:

— Иван Васильевич, выручай, садись в машину и поезжай к месту подъема аэростата, посади его немедленно.

Минуты бегут, а аэростат все еще висит. Осталось 5 минут до прибытия группы. «Ну, наверное, будет неприятность!» — подумал я. Хотя и сообщили нашим истребителям, но они ведь позже садятся. А как предупредить союзников? Офицер штаба принимает меры, чтобы связаться с ними, но на старте неизвестно, получилось у него что или нет. И тут, буквально за 2 — 3 минуты до подхода колонны, вижу: аэростат начал снижаться. Значит, Крупский успел. Истребители стали в круг над аэродромом. Самолеты союзников начали посадку. Потом «яки» ушли к себе. Все в порядке!

Прибывших к нам гостей встречали заместитель командующего фронтом генерал армии В. Д. Соколовский, комендант Берлина генерал-полковник Н. Э. Берзарин. На аэродроме возвышалась трибуна, возле нее стоял сводный оркестр.

Как только представители командования союзников вышли из самолетов, их пригласили на трибуну.

Возглавлял представительство главный маршал авиации Артур В. Теддер — заместитель верховного главнокомандующего вооруженными силами союзников В делегацию входил командующий стратегической авиацией генерал Карл А. Спаатс; представитель от Франции генерал Делатр де Тассиньи прибыл позже. Из остальных самолетов высыпали на летное поле корреспонденты. Они стали брать интервью, фотографировать. Оркестр грянул марш. Шум, оживление, смех и улыбки. И вся эта бурлящая толпа двигалась к трибуне.

А в это время из последнего самолета выходят представители вермахта Кейтель, Штумпф и Фридебург. Они были в каком-то темном обмундировании, сами тоже какие-то темные, мрачные. У нас светлое, радостное настроение. А их вид был зловещим контрастом. Вижу, они тоже направляются к трибуне. Но их вернули к самолету:

— Ждите там, вам почести не положены!..

Соколовский тепло приветствовал представителей союзников. Теддер сказал в ответ:

— Я очень рад приветствовать советских маршалов и генералов, а также войска Красной Армии. Особенно рад тому, что приветствую их в Берлине. Союзники на Западе и Востоке в результате сотрудничества выполнили колоссальную работу.

Прозвучали гимны. Четко чеканя шаг, прошел почетный караул. Он не был отобран из специальных команд и не был переброшен сюда из Москвы на самолетах, а составлен из числа солдат, отличившихся в сражении за Берлин, и на груди каждого красовались боевые ордена. Наши представители сказали об этом союзникам.

Теддер и другие гости всматривались в лица солдат, тотчас же переводили взгляд на сверкавшие на солнце награды. Могучей, дисциплинированной, высоко организованной должна быть армия, если в считанные дни можно отобрать среди фронтовиков, едва вышедших из боев, целый батальон для такого почетного караула.

Гостей пригласили в автомобили, и кавалькада машин отправилась к восточной окраине Берлина. Было предусмотрено, чтобы первым ехал комендант Берзарин, затем наши гости (с ними — Соколовский), моя машина должна была идти замыкающей. Буквально перед самым отправлением колонны в путь, когда уже прошел почетный караул, Берзарин сказал, что не хочет ехать в своей машине, и предложил мне:

— Давай я поеду в твоей машине. Сяду на первое сиденье, а ты садись на второе.

Я согласился и волею случая оказался в голове колонны. Мы ехали по пустым улицам Берлина По обеим сторонам стояли солдаты охраны. Из подвалов и из-за заборов выглядывали женщины, старики. Они во все глаза смотрели на союзников и представителей вермахта.

Приехали в Карлхорст. Представителю каждой страны был предоставлен коттедж. Здесь же неподалеку, в двухэтажном доме, расположились Г. К. Жуков и заместитель наркома иностранных дел А. Я. Вышинский.

Нам сказали, что через час союзники нанесут визит Жукову и мы тоже должны быть на этой церемонии. В комнату внесли меч — подарок Жукову. Георгий Константинович встретил делегацию стоя. Здесь же присутствовали А. Я. Вышинский, генерал К. Ф. Телегин. Подошли и мы — Берзарин, Казаков, Малинин и я. Теддер, Спаатс и Тассиньи поздравили советских представителей с победой и преподнесли меч и ключ. Во время короткой беседы было условлено: все делегации соберутся в шесть часов, чтобы принять капитуляцию Германии.

В 18 часов нам сообщили, что церемония отложена на час. Начало ее переносилось еще несколько раз. Нам объяснили, что согласовывается текст декларации о безоговорочной капитуляции.

Стемнело. Мы уже разошлись по своим комнатам. Наконец в двенадцатом часу ночи нас пригласили в зал на заседание. Все собрались в фойе. Прибыли Жуков, Вышинский, Теддер, Спаатс и Тассиньи. Они вошли в зал, за ними последовали остальные. Жуков, Вышинский, Теддер, Спаатс и Тассиньи сели за стол президиума на возвышении. Вдоль зала стояли еще два длинных стола, за которыми находились другие члены делегаций и представители прессы. Мы сидели с правой стороны от президиума Корреспондентов в зале набралось полным-полно.

Поднялся Жуков, в зале мгновенно воцарилась тишина. Торжественным властным голосом, отчеканивая каждое слово, он произнес:

— Мы, представители Верховного Главнокомандования Советских Вооруженных Сил и верховного командования союзных войск, уполномочены правительствами антигитлеровской коалиции принять безоговорочную капитуляцию Германии от немецкого военного командования.

Все, как завороженные, смотрели в сторону президиума Сделав некоторую паузу, Георгий Константинович, обратившись к коменданту, советскому полковнику с красной повязкой на рукаве, рослому и статному офицеру, стоявшему у входа в зал, произнес:

— Ввести немецкую делегацию.

Полковник козырнул, четко повернулся и печатающим; строевым шагом вышел. Было слышно, как он удалялся по пустому коридору. Звуки его шагов затихли, потом вдалеке послышались вновь. Звук их становился громче, наконец в дверях снова показался комендант. За ним неуверенно вошел Кейтель, в парадном костюме, с Железным крестом на шее, с болтающимся моноклем, в коричневых перчатках и с кургузым жезлом в руке. Войдя в зал, он театрально поднял правую руку до уровня плеча, как это делали фашисты. Этот фальшивый жест совершенно не соответствовал ни обстановке, ни тем более положению немецкой делегации. Вслед за Кейтелем в зал вошли невысокого роста, полный, с опущенным взглядом, сумрачный генерал-полковник авиации Штумпф, поникший и растерянный адмирал фон Фридебург, видимо, какой-то секретарь в гражданской одежде с большим портфелем и три офицера в форме пехотинца, авиатора и моряка.

На входную дверь были направлены объективы киноаппаратов и «леек». Операторы и корреспонденты не шевелились, буквально замерли, боясь пропустить исторический момент.

Журналисты и все присутствующие внимательно разглядывали одного из главарей вермахта — Кейтеля. Это он, уловив дух времени, робко сгибая спину, угодливо глядя в глаза Гитлеру, проник в высшие сферы государства и стал, как говорили даже его коллеги, «лакейтелем» сумасбродного фюрера. Выходец из юнкерской помещичьей семьи, он сделал военную карьеру, пройдя путь от командира роты до начальника штаба верховного командования вооруженных сил Германии.

Немало усилий приложил фельдмаршал Кейтель к разработке пресловутого плана «Барбаросса». Это ему было высочайше поручено Гитлером начать вероломный поход против Советского Союза. Вот тогда-то и проявил себя в полную меру этот оголтелый и спесивый нацист. Он подписывал один зверский приказ за другим:

«…Первоочередной задачей основной массы пехотных дивизий является овладение Украиной, Крымом и территорией Российской Федерации до Дона. Кейтель».

«Разгромить противника в районе между Смоленском и Москвой, захватить Москву. Кейтель».

«Силы противника, все еще действующие в Эстонии, должны быть уничтожены. Кейтель».

«Захватить Донецкий бассейн и промышленный район Харькова. Кейтель».

«При этом следует учитывать, что на указанных территориях человеческая жизнь ничего не стоит и устрашающее воздействие может быть достигнуто только необычайной жестокостью. В качестве искупления за жизнь одного немецкого солдата, как правило, должна считаться смертная казнь для 50 — 100 коммунистов. Способ приведения приговора в исполнение должен еще больше усилить устрашающее воздействие. Кейтель».

И вот этот, с позволения сказать, человек сидел здесь, и его глаза вопрошающе смотрели на Жукова, прославленного советского маршала. Георгий Константинович встал и спросил фашистского фельдмаршала:

— Имеете ли вы на руках акт о безоговорочной капитуляции, изучили ли его и имеете ли полномочия подписать этот акт? — В голосе Жукова, во всем его облике угадывалась беспощадная суровость к врагам и торжество победителя.

Когда перевели вопрос на немецкий язык, Кейтель повел себя как-то нервно: он то вставлял монокль в глаз, то опускал его. Штумпф сидел сумрачный, уставившись взглядом в одну точку и не шевелясь. Худощавый Фридебург выглядел самым спокойным.

— Да, изучили и готовы подписать его, — бесцветно, безжизненно сказал Кейтель, поправляя монокль.

Маршал Жуков спросил:

— Готова ли делегация подписать акт?

— Готова, — ответил фельдмаршал и вынул из бокового кармана ручку.

Сразу вокруг стола немецких представителей образовалась стена фотокорреспондентов, и первым оказался наш Роман Кармен. Чем отличался он от других? Все другие советские и западные корреспонденты были с ручными киноаппаратами, а у Кармена киноаппарат на треноге. Этот аппарат был не очень удобен, но Кармен, как хозяин, занял первое место и никого не пропускал вперед. Но тут произошло неожиданное.

Когда Жуков спросил: «Готова ли немецкая делегация подписать акт о безоговорочной капитуляции?» — и это перевели Кейтелю (переводчик стоял с другой стороны стола недалеко от секретаря), то он выразил свою готовность. Секретарь подошел и положил на стол перед Кейтелем один, экземпляр для подписи. Тут поднялся председательствующий Жуков и, показывая рукой на столик, приставленный к середине стола президиума ниже возвышения (для стенографисток), чеканя каждое слово, медленно и властно сказал:

— Акт о безоговорочной капитуляции Германии подписать здесь!

Секретарь сразу взял со стола текст, Кейтель остался с повисшей рукой. Ему перевели сказанное Жуковым, хотя и без перевода жест Жукова был ясен. Кейтель как бы заколебался. Ему опять перевели. А секретарь уже подошел к тому столику, на который указал Жуков. Кейтель встал, чтобы идти к маленькому столику, и только тут дошло до фотокорреспондентов, что позиции надо менять. Поднялась кутерьма, толкучка. Все старались запечатлеть момент первой подписи немецкими фашистами акта о безоговорочной капитуляции. Фотообъективы были нацелены на большой стол, пришлось поворачивать «фронт», и наш Кармен остался со своей треногой позади всех. Выручил его помощник — добрый молодец, чуть ли не до потолка ростом, своим мощным плечом раздвинул толпу, прошел вперед, и Кармен с аппаратом опять стал первым. Видимо, этот помощник носил кассеты и тут как раз пригодился. Это было так комично, что мы все засмеялись, несмотря на царившую торжественность в зале.

Кейтель, стушевавшись, подошел к столику, сел, жезл ему явно мешал, но расставаться с ним он, видимо, не хотел. Наконец он положил его на — стол и, вставив монокль, стал читать документ. В зале назойливо стрекотали киноаппараты. Наконец Кейтель картинно, словно играя хорошо отрепетированную роль, подписал акт. Секретарь отложил его в сторону и не спеша подал следующий экземпляр.

На лице у Кейтеля трудно разобрать что-нибудь кроме самодовольства. Казалось, что он с такой же легкостью подписывал и эти документы, и жестокие директивы об уничтожении советских людей. Наконец готовы все экземпляры. Кейтель сбросил монокль, торжественно взял жезл и медленно возвратился к своему месту за столом немецкой делегации.

Зал с ненавистью смотрел на этого холеного спесивого фашиста в генеральской форме Я не мог себе объяснить безотчетной брезгливости к этому человеку с прилизанной прической на голове Кейтель сед Поднялся Штумпф. Злое, непроницаемое лицо, потупленный взгляд, тяжелый шаг. Подписал не читая. Встал, повернулся к столу, поклонился. Так и остался непонятным смысл этого поклона.

Адмирал Фридебург не то разбитый, подавленный, не то больной. Он еле дошел до столика. Ему дали ручку, он, не глядя, подписал документ, встал и так же беспомощно возвратился на свое место.

Секретарь положил документ перед Жуковым. Маршал по очереди подписал все экземпляры, затем поставили свои подписи главный маршал авиации Теддер, генерал Спаатс. и генерал Делатр де Тассиньи. Процедура подписания окончена.

Жуков поднялся и приветливо что-то сказал Теддеру, затем обменялся несколькими фразами с генералами Спаатсом и Тассиньи и, повернувшись в зал, сказал:

— Немецкая делегация может удалиться.

Я заметил, что, когда он говорил, в зале мгновенно устанавливалась тишина, замолкали даже назойливо-развязные западные корреспонденты.

Комендант четко подошел к немецкой делегации: поднялся Кейтель, за ним остальные, и уполномоченные фашистского рейха направились к выходу. Штумпф показался мне нелюдимым, Фридебург — безразличным, тщедушным человеком, Кейтель, как актер, пытался что-то изображать, но у него ничего не выходило. Зато когда я посмотрел на их адъютантов, то у одного из них на глазах были слезы.

Когда увели из зала немецкую делегацию, Жуков поднялся, поздравил всех с победой.

— Дорогие друзья, — сказал он, обращаясь к генералам и офицерам, — нам с вами выпала великая честь. В заключительном сражении нам было оказано доверие народа, партии, правительства вести доблестные советские войска на штурм Берлина. Это доверие советские воины, в том числе и вы, возглавлявшие части и соединения в сражениях за Берлин, с честью оправдали. Жаль, что многих нет среди нас. Как бы они порадовались долгожданной победе, за которую, не дрогнув, отдали жизнь!..

Это был торжественный момент. Все поднялись, кричали «ура», бурно аплодировали.

А время приближалось к рассвету. В зале накрыли столы, и примерно через полчаса после заседания начался прием в честь победы и подписания безоговорочной капитуляции. Здесь уже наша сторона была очень многолюдной — на приеме присутствовали все командармы и члены военных советов армий.

Жуков провозгласил первый тост за победу, за глав союзных правительств, за народы наших стран. Он говорил взволнованно, с подъемом. Затем прозвучали тосты за армии и командование союзников. Теддер провозгласил тост за правительство Советского Союза и за советский народ.

Затем Жуков стал провозглашать тосты за рода войск и за присутствующих. Первый — за авиацию. Мне кажется, он это сделал потому, что справа и слева от него сидели авиаторы — Теддер и Спаатс, но тост он говорил главным образом за нашу авиацию.

— В Берлинской операции участвовало около восьми тысяч самолетов, авиация бомбила перед сухопутными войсками каждый метр, она как бы ковром покрывала весь путь, но ковер этот был очень жестким для врага, а командовал авиацией на нашем фронте вот этот молодой человек, — и показал рукой на меня. Я поднялся. Он тепло сказал о летчиках и их огромном вкладе в победу.

Слово взял Теддер и провозгласил тост тоже за авиацию. Потом выпили по очереди за все рода войск, за их командующих. Одним словом, речей было много и они продолжались бы, если бы гости не собрались вылетать к себе.

В перерыве между заседанием и приемом мы отправили много самолетов в Москву. Полетели корреспонденты с пленками, чтобы в утренних газетах опубликовать снимки, запечатлевшие капитуляцию фашистской Германии. Все успели вовремя. Утром газеты оповестили мир о величайшем событии, венчавшем трудную и кровопролитную войну.

Кончились вторые бессонные сутки. И я, как только сел в машину, тут же заснул и спал, пока не приехали.

Потом лег в кровать и снова уснул. Проспал весь день, и, наконец, уже с наступлением темноты адъютанты А. Петрушин и Н. Серов решили растолкать меня, убеждая что я никогда больше не увижу того, что творится на улицах. Они ведь прошли со мной до Берлина от Курской дуги через Украину, Белоруссию, Польшу, были моими хранителями, помощниками, спутниками и в мороз, и в жару, и в ненастье, и днем и ночью, порой без сна и отдыха. Поэтому они и могли спокойно растолкать меня, чтобы посмотреть, как в поверженном Берлине ликовали советские солдаты, пели, плясали. Вокруг светили ракеты, прорезали темное небо трассы светящихся пулеметных очередей, казалось, все войско высыпало на воздух, на улицу. Но был строгий порядок, как будто это веселье, этот праздник был специально организован, а не возник стихийно. Каждый солдат понимал, что здесь он представляет свой советский народ, народ-победитель. Но вместе с тем кроме радости и гордости победителя он проявлял и чувство великодушия победителя даже к своим врагам.

Вечером меня разбудили. И опять была на улицах иллюминация. Все пели, гуляли, плясали. В поверженном Берлине ликовали советские солдаты.

В мае, перед подписанием Декларации народов о победе, к нам вновь прибыли представители союзных войск. Их было человек 20. Да еще всевозможные делегации, представители всяких организаций, и Жуков устроил для них прием. На приеме были все члены Военного совета и начальники родов войск. Произносились тосты, выступали артисты.

Когда проводили союзников, Жуков предложил:

— Давайте зайдем и посидим по-русски.

Зашли в комнату, сели за стол. Были здесь Жуков, члены Военного совета — Телегин, начальник штаба Малинин, Соколовский, Казаков, Орел, Прошляков, начальник политуправления Галаджев. Мы сидели и вспоминали. Разговор шел непринужденный и задушевный.

Жуков сказал:

— Сейчас мы переживаем поистине исторические дни. Всем светит наша победа. А вспомните бои под Москвой… Ведь если бы было у нас тогда несколько свежих дивизий, таких, как сейчас, мы погнали бы немца черт знает куда… Да, чрезвычайно тяжелая была пора… А под Сталинградом что было? Помните клич: «Для нас за Волгой земли нет»? Противник рвался вперед, а у нас силы на пределе. Взять хотя бы авиацию: у нас было 40 истребителей против 1000 вражеских. Мы делали все тогда на сверхнапряжении, на героизме, начиная с солдата и кончая командующим. И выдержали, одолели… Потому что мы коммунисты. Потому что мы советские люди… А сейчас к нам, в поверженный нами Берлин, приезжают союзники, и мы решаем дела будущего мира… Вот я и хочу предложить тост за такую нашу советскую стойкость, за советского человека.

В июне 1945 года в Берлин прилетел Д. Эйзенхауэр с представителями союзных стран, чтобы подписать Декларацию народов о победе. Подписывался этот документ в штабе нашей группы. После официальной части был дан торжественный обед. За столом сидели представители верховного командования и наш Военный совет. Соколовский и я встречали гостей на аэродроме Темпельгоф, нам было поручено и провожать их.

После первого тоста меня вызвали к телефону. Звонил командир батальона с аэродрома Темпельгоф, куда сели самолеты союзников. Командир батальона сообщил мне, что всех гостей, в том числе и их летчиков, они пригласили в столовую, но по «сто грамм» им не поставили: ведь летчикам перед полетом пить нельзя. И вот они требуют водку.

— Я не знаю, что с ними делать, — закончил комбат. — Ведь напьются же. А им сегодня улетать.

— Подождите, давайте разберемся, — успокоил я его. — Кто требует выпивки?

— Все экипажи. Мы им организовали хороший, торжественный обед, а они…

Я разрешил дать гостям по 100 граммов, рассудив, что, кому нельзя, тот не будет пить. Прошло некоторое время, и командир опять позвонил:

— Выпили по сто грамм и еще требуют. Разрешите?

— Ставь еще, пусть пьют, сколько хотят. Тот, кому не положено, не напьется. Зачем нам быть у них няньками?

А то ведь если не дадим, обидятся. Что просят, то и давай, угощай как следует.

Через некоторое время командир батальона доложил, что члены экипажей союзников крепко выпили и разошлись кто куда.

К концу обеда Эйзенхауэр поднялся, поблагодарил и сказал:

— Мне нужно вылетать.

Жуков пригласил его остаться на концерт. Он ответил, что не может. За ним поднялся англичанин со своей делегацией. Им говорили, что сейчас будет концерт. Артисты из Москвы специально прибыли для выступления перед союзниками. Ничего не помогло. Только генерал Делатр де Тассиньи сказал:

— Нет, я не полечу, я буду гулять, и вся французская делегация останется.

Я отозвал Вышинского и сказал ему, что вряд ли они все улетят.

— Почему? — удивился он

Я ему и рассказал то, что мне доложил командир батальона. Вышинский расхохотался, потом сказал об этом Жукову Георгий Константинович позвал меня, и я обо всем доложил Он удивился:

— Вот это номер! Вот так дисциплина!..

Представители союзников распрощались. Соколовский и я выехали с ними на аэродром. Там был выстроен почетный караул. Эйзенхауэр принял рапорт. Оркестр исполнил гимны союзных стран. Кончились торжественные проводы, и все направились к «дугласам». Но летчиков на месте не оказалось. Ну, думаю, сейчас будет гроза!

Подходим к самолету Эйзенхауэра. Экипаж готов, командир доложил: «Самолет в порядке». Соколовский посмотрел на меня: а ты, мол, говорил!

Но у других самолетов — никого. Эйзенхауэр пригласил в свой самолет английского представителя, и гости отбыли.

Мы сразу же сели с Соколовским в машину и уехали. Концерт был в разгаре. Доложили Жукову, что проводили Эйзенхауэра и с ним представителя Англии, остальные на аэродроме: у самолетов нет экипажей.

— Нам уже звонили оттуда, — ответил Жуков. — Просят привезти их сюда, но мы до вашего приезда не стали давать никаких распоряжений.

Я сказал, что машины их на аэродроме и стоит дать команду, как их сюда доставят. Жуков тут же распорядился, и все гости вернулись на концерт. Мы проводили их на следующий день.

Итак, война кончилась. Лучшие бойцы и командиры фронта выехали в Москву для участия в незабываемом Параде Победы. Выпала эта честь и мне. От нашей воздушной армии в почетных шеренгах шагали И. Н. Кожедуб, А. Е. Боровых и другие прославленные асы.

Возвратились мы из столицы, переполненные самыми яркими впечатлениями. Особенно нам запомнилась речь И. В. Сталина на приеме участников парада, в которой он поднял тост за здоровье советского народа и прежде всего русского народа. «Я поднимаю тост, — сказал Верховный Главнокомандующий, — за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны».

…Отгремели залпы боев, и участники войны оказались в кругу обычных забот. Некоторым дали о себе знать фронтовые недомогания. Сказались болезни, которые в годы войны подавлялись за счет нервного перенапряжения. Ревматизм уложил в постель нашего неутомимого начальника штаба П. И. Брайко, казавшегося нам человеком железного здоровья. Его пришлось отправить на родину для лечения. Не на шутку разыгралась и моя малярия. Я принимал большие дозы хины и. акрихина, но лекарства не помогали. Доктор запретил мне париться в бане, быть на солнце, купаться. Он посоветовал:

— Перестаньте умываться водой. Протирайтесь спиртом.

Приступы стали сопровождаться температурой выше 40 градусов. В эти минуты у моей постели дежурили медики.

Подумал я, подумал и решил перестать принимать лекарства, бросить все предосторожности, заниматься гимнастикой на воздухе, плавать в озере, мыться и париться, как всегда. И постепенно почувствовал себя лучше. Может быть, лекарства сделали свое дело или физическая закалка помогла, трудно сказать, только мой фронтовой недуг постепенно оставил меня.

Приближалось 18 августа 1945 года — первый праздник военно-воздушного флота после войны. Решили отметить его достойно. У нас было много славных полков, целая когорта летчиков-героев. И мы спланировали провести в этот праздник традиционный воздушный парад. На аэродроме Вольтерсдорф построили трибуны, собрались гости. Приехали Г. К. Жуков, представители всех родов войск. Пилотировали самолеты командиры корпусов, дивизий, полков, эскадрилий, рядовые летчики. Показал свое искусство командир 1-го гвардейского истребительного корпуса генерал Захаров, до этого он возглавлял 303-ю дивизию, в которую входил полк «Нормандия — Неман», еще раньше воевал в Испании. Вслед за ним виртуозное мастерство продемонстрировал генерал Савицкий. Над аэродромом прошла группа бомбардировщиков. Они сбрасывали вымпелы, пикировали и стреляли. Парад продолжался часа три и всем очень понравился.

Этот праздник был ознаменован приказом Верховного Главнокомандующего. В нем высоко оценивались заслуги советской авиации в Великой Отечественной войне: «Славные соколы нашей Отчизны в ожесточенных воздушных сражениях разгромили хваленую немецкую авиацию, чем обеспечили свободу действий для Красной Армии и избавили население нашей страны от вражеских бомбардировок…»

Было чем гордиться и авиаторам 16-й воздушной армии. На боевом пути от Волги до Эльбы летчики совершили 268 491 боевой вылет, сбили 5691 самолет противника, вывели из строя 3564 танка, 7752 орудия, истребили 173 тысячи гитлеровцев.

Не всем воздушным бойцам довелось увидеть великую победу. В скорбном молчании мы склоняли головы перед светлой памятью тех, кто отдал свою жизнь во имя торжества справедливости на земле. Их славные подвиги навеки сохранятся в сердцах миллионов людей.

За мужество и героизм, проявленные в борьбе с врагом, 221 летчик 16-й воздушной армии удостоен звания Героя Советского Союза, четырем — Е. Я. Савицкому, А. Е. Боровых, В. М. Голубеву, Амет-хан Султану — это звание присвоено дважды, а И. Н. Кожедуб стал трижды Героем Советского Союза. 27 тысяч авиаторов 16-й воздушной армии награждены орденами и медалями СССР. Родина достойно оценила славные подвиги своих крылатых сыновей.

Это о нем, о нашем воине-освободителе сказал поэт:

Проходят дни, но год от года,

Как взлет, как в будущее мост,

Твой подвиг в памяти народа

Встает во весь могучий рост.

Радостно сознавать, что новое поколение советских воздушных бойцов свято хранит и приумножает славные традиции своих отцов и старших братьев. Свет великой победы озаряет все последующее развитие нашей авиации. Разгромив в суровой борьбе грозного врага — гитлеровский люфтваффе, — наши ВВС пошли вперед семимильными шагами.

Переход нашей авиации на реактивную технику изменил привычные представления о полете и открыл качественно новый этап покорения высот и скоростей. Создание и освоение новых машин — это эпопея, в которой особенно ярко проявилось огромное внимание и прозорливость нашей партии в определении перспектив развития авиации.

Еще в тридцатые годы в нашей стране начались исследования реактивного полета. Когда мы учились в военно-воздушной академии, то часто встречались с людьми, которые называли себя гирдовцами — членами Группы изучения реактивного движения. Среди них особенно выделялся упорством, пытливостью ума Сергей Павлович Королев, ставший впоследствии Главным конструктором первых ракетно-космических систем. В ГИРДе он совместно с выдающимися специалистами ракетной техники Ф. А. Цандером и М. К. Тихонравовым спроектировал ракетоплан для полета человека в стратосферу. В этом невысоком худощавом человеке с тонкими чертами выразительного лица мы, слушатели командного факультета, видели убежденного сторонника развития ракетной техники.

О том, как шли работы над первой советской жидкостной ракетой 09, мы знали от соратника Королева — Михаила Клавдиевича Тихонравова, выпускника нашей академии. Он часто бывал у нас, выступал перед слушателями с лекциями. Когда «девятка» его конструкции совершила в 1933 году первый полет, поднявшись на 400 метров, мы поняли, что сделан важный шаг к созданию и освоению нового средства покорения больших скоростей и высот.

Тихонравов рассказывал нам о замечательных работах ленинградских ученых в Газодинамической лаборатории и, в частности, о трудах Валентина Петровича Глушко, создававшего первые в СССР жидкостные реактивные двигатели. В. П. Глушко — ныне академик, дважды Герой Социалистического Труда, Главный конструктор мощных жидкостных двигателей, с применением которых связаны выдающиеся достижения советской космонавтики.

В академии мы познакомились с работами по конструированию воздушно-реактивного двигателя. Первый такой двигатель в СССР построил А. М. Люлька. Сейчас Архип Михайлович — академик, Герой Социалистического Труда, Генеральный авиаконструктор. По той целеустремленности, с которой наши ученые проводили свои научно-исследовательские работы, можно видеть, насколько дальновидно подходила наша партия к развитию совершенно новой тогда техники — реактивной и ракетной.

В годы войны у нас отлично зарекомендовали себя боевые ракеты — «катюши» и авиационные реактивные снаряды, но не было на фронте реактивных самолетов, хотя над их созданием уже работали наши конструкторы. Заместитель главного инженера ВВС генерал-лейтенант А. А. Лапин, приезжая к нам на фронт, подробно рассказывал о том, как 15 мая 1942 года в уральском небе поднялся ввысь первый истребитель с жидкостным ракетным двигателем Его создатель — коллектив В. Ф. Болховитинова, а испытывал самолет летчик Г. Я. Бахчиванджи, посмертно удостоенный звания Героя Советского Союза.

Гитлеровцы в поисках новых средств борьбы с советской авиацией форсировали создание реактивных самолетов В конце войны мы видели их в воздухе, провели специальное совещание летчиков-асов, где были выработаны методы борьбы с этим машинами. Правда, было уже ясно, что реактивные самолеты не изменят положения в пользу врага, так как они были еще несовершенны и выпускались в малом количестве. Тем не менее мы понимали, что за реактивным полетом большое будущее, и внимательно относились к тем машинам, которые обнаруживали на захваченных аэродромах.

Несколько новых немецких самолетов оказались у нас после Висло-Одерской операции. А во время штурма Берлина наша трофейная служба «приобрела» еще более двадцати Ме-163 и Ме-262 на аэродромах Ораниенбург, Дальгов и Темпельгоф.

К нам прибыли представители авиационной промышленности и испытательного института ВВС. Прилетел известный летчик-испытатель П. М. Стефановский. Мы подготовили аэродром к полетам на новой технике, выбрали подходящий экземпляр. Двигатель на этом самолете был съемным. Таких конструкций мы не применяли. Поэтому мы решили сначала опробовать двигатель отдельно на земле, потом подвесили его под фюзеляж.

Петр Михайлович слетал удачно, отметил, что машина сложна по конструкции, особенно двигатель. Самолет С жидкостным ракетным двигателем не стали испытывать, как неперспективный.

Пока мы знакомились с реактивной техникой, произошел случай, принесший нам немало волнений.

Шел к концу 1946 год, Я был назначен командующим ВВС группы войск. Территория Германии была разделена на три зоны. Англичане обосновались на аэродроме Гатов — западнее Берлина, а рядом находился наш аэродром. На нем базировалась наша часть, вооруженная самолетами Ла-9.

Выполняя тренировочные полеты, в воздухе часто встречались английские и наши истребители. И вот однажды мне доложили: наши летчики вступили в схватку с англичанами. Начали двое, потом подоспела подмога с той и с другой стороны. И начался маневренный воздушный бой, без стрельбы, конечно.

Через некоторое время пришло дополнение: генерал Е. Я. Савицкий влез в самую гущу «боя». Пока я разбирался, как все произошло, раздался телефонный звонок из Москвы. На проводе главнокомандующий ВВС:

— Что там у тебя делается на аэродроме с англичанами? Говорят, драться начали?

Я доложил ему, что это не драка и не бой. Просто летчики померялись мастерством и возможностями техники. Объяснил, как все произошло. Вначале сошлись два летчика — советский и английский, решили поприветствовать друг друга, а потом крутнуть, чтобы убедиться, кто лучше зайдет в хвост. Игра понравилась. И вот уже пара крутится, а потом закрутилась общая карусель. Да такая, что и генерал Савицкий не усидел на земле.

По приказанию главкома я выехал на наш аэродром. Из-за этой истории мог получиться скандал Правда, все кончилось без происшествий. Но дело тут не только в происшествиях. И та, и другая сторона могли сказать, что на них напали. Потом разбирайся, кто прав, кто виноват.

Главком, конечно, отругал меня за беспорядок. Сказал, что такие состязания между своими недопустимы, а вы с англичанами затеяли карусель.

Словом, попало поделом. И я соответственно всыпал своим подчиненным. Но наказать мало, нужно было организовать работу так, чтобы и впредь такого не повторилось. Мы провели совещание с командирами, обстоятельно побеседовали с летчиками. Постарался убедить товарищей, что такое происшествие выходит за рамки простого нарушения, оно затрагивает честь Советского государства.

Мы уже думали, что эта история кончилась, и кончилась для нас благополучно. Но тут вдруг узнали, что об инциденте в Берлине стало известно И. В. Сталину. Он возмутился и потребовал срочных объяснений. Было сообщено все, о чем рассказывалось выше. Сталин в конце концов сменил гнев на милость. Поинтересовался:

— А все-таки, кто кого побил?

— Наши чаще заходили в хвост.

— А как, не трухнули они перед хваленой английской техникой?

— Нет, — доложили мы, — летчики держались уверенно, и в их умелых руках наша техника показала свое превосходство.

— Ну, молодцы!

Только после этого закончилось дело.

Наступил 1947 год. В феврале меня вызвали в Москву и сообщили, что я назначен командующим авиацией в Белорусский военный округ. В марте перелетел в Минск. Белоруссия мне была знакома, в боях за ее освобождение участвовала наша 16-я воздушная армия. Может быть, поэтому в Минске меня приняли очень радушно и члены правительства республики, и командование округа.

Встретил я здесь и немало старых знакомых. Начальником' одного из отделов был полковник Ф. С. Гудков, заслуживший авторитет опытного организатора и боевого офицера. Должность начальника штаба оказалась вакантной. «Постараемся побыстрее назначить», — заверили меня в управлении кадров в Москве. Действительно, через месяц после моего прибытия Гудков стал начальником штаба авиации округа Его опыт и знание, умение планировать пригодились в связи с новыми задачами, вставшими перед нами. Мы узнали, что одной из первых в Военно-Воздушных Силах будет перевооружаться на реактивную технику и наша истребительная часть. Я уже упоминал о конструкторе реактивных двигателей Архипе Михайловиче Люльке. В 1943 — 1944 годах под его руководством был построен турбореактивный двигатель С-18. С 1945 года проектированием реактивных двигателей кроме А. М. Люлька по заданию правительства стали заниматься В. Я. Климов, А. А. Микулин и другие конструкторы.

Вскоре были созданы серийные двигатели РД-45, РД-500, РД-10 и РД-20 с силой тяги от 800 до 2000 килограммов. Появление и быстрое развитие реактивных двигателей произвело в авиации подлинно техническую революцию .Они обеспечили быстрый рост скорости самолетов.

Проектирование и постройку реактивных самолетов Советское правительство поручило известным авиаконструкторам С. А. Лавочкину, А. И. Микояну, П. О. Сухому, А. С. Яковлеву, С. В. Ильюшину, А. Н. Туполеву. Обеспечивая нужды фронта, непрерывно совершенствуя боевые машины, выпускавшиеся большими сериями, конструкторские бюро вели одновременно проектирование самолетов новых типов. Работы по созданию реактивной авиации были поставлены в государственном масштабе.

Каким же оно было, первое поколение советских реактивных самолетов? С ними и с историей их создания я обстоятельно познакомился на сборах в Москве, в академии имени Н. Е. Жуковского.

Когда еще шли бои за Познань и на подходах к Одеру, в Кремле рассматривался вопрос о перспективах самолетостроения. Государственный Комитет Обороны в своем постановлении от 18 февраля 1944 года признал развитие реактивной авиации первоочередной задачей. Приезжавший к нам в Германию один из летчиков-испытателей рассказал, что конструкторским бюро А. И. Микояна уже создан и прошел испытания опытный самолет И-250 с комбинированной силовой установкой (поршневым и воздушно-реактивным двигателями). На этой машине в марте 1945 года была достигнута наибольшая для того времени скорость полета — 825 километров в час. На самолете И-250 был опробован ряд аэродинамических новшеств в конструкции крыла В целом эта опытная машина стала первой ступенью в создании нашего реактивного истребителя.

Теперь мы одними из первых в ВВС получили реактивный истребитель МиГ-9. Он имел два реактивных двигателя, установленных в нижней части фюзеляжа, с общим воздухозаборником. Газы выходили под хвостовую часть фюзеляжа. Крыло прямое, с закрылками, шасси с носовым колесом. Истребитель оснащался мощными пушками. Благодаря удачной компоновке МиГ-9 имел высокую скорость при сравнительно небольшой тяге. Расположив двигатели в фюзеляже, конструкторы не только добились уменьшения лобового сопротивления, но и обеспечили самолету хорошую устойчивость на больших скоростях.

Максимальная скорость самолета составляла 900 км/час, практический потолок — 13 000 метров. Представители завода, помогавшие нам осваивать новую машину, рассказали, как было принято решение о ее серийном выпуске Чуть позже коллектив конструкторов во главе с С. А. Лавочкиным построил Ла-11 — замечательный поршневой истребитель, вобравший в себя все лучшее от наших фронтовых самолетов. Главного конструктора принимал И. В. Сталин. Ему были представлены две машины — МиГ-9 и Ла-11. Сталин спросил Семена Алексеевича:

— Какой же из них запускать в серию? Ла-11 — это самолет, в котором устранены прежние дефекты, его знают летчики, умеют эксплуатировать механики. А что такое «миг»? С ним пока мало кто знаком…

Лавочкин, конечно же желавший своему детищу большой жизни, все же признал:

— Полагаю, что надо выпускать МиГ-9.

Да, будущее было за реактивными машинами. И МиГ-9 пошел в серию. Конструкторы руководили изготовлением агрегатов и деталей непосредственно в цехах завода Здесь уточнялись чертежи. Всякие неполадки устранялись тут же у станков.

В результате напряженного труда удалось построить первую группу серийных самолетов к намечавшемуся ноябрьскому воздушному параду 1946 года. Правда, из-за плохой погоды воздушный парад 7 ноября не состоялся. Впервые самолеты МиГ-9 пролетели над Красной площадью 1 мая 1947 года.

Вместе с МиГ-9 мы получили и Як-15. Этот самолет предназначался для переучивания летного состава на реактивную технику. По конструкции он незначительно отличался от поршневого истребителя Як-3, что облегчало производство новой машины и освоение ее. Новый «як» имел один турбореактивный двигатель, который устанавливался в носовой части фюзеляжа под углом к оси самолета. Газы из реактивного сопла выходили вниз, назад под фюзеляж, нижнюю поверхность защищал экран из жароупорной стали. Максимальная скорость была на 120 км/час ниже, чем у МиГ-9, и составляла 780 км/час.

Другие реактивные истребители к нам не поступали, хотя на сборах мы их изучали и видели на парадах. Это были самолеты конструкции П. О. Сухого Су-9 и С. А. Лавочкина Ла-150. Все они, как и первые два, были построены в 1946 году. Су-9 имел два двигателя и скорость 900 км/час. Двигатели были установлены на крыле. Самолет имел гидроусилитель, пороховые стартовые ускорители и посадочные парашюты. У Ла-150 был один двигатель и скорость 805 км/ час. № характерных черт этого самолета можно отметить высоко расположенное прямое крыло и трехколесное шасси.

В 1946 году на воздушном параде мы увидели полет Ла-120Р с ракетным ускорителем. Он был так стремителен, что у нас на земле захватило дух. Это произвело настоящий фурор среди летчиков. Первые ракетные ускорители, созданные под руководством В. П. Глушко и С П. Королева, явились провозвестниками не только реактивной авиации, но и будущих ракетно-космических систем.

И все же роль «рабочих лошадок» в период переучивания на реактивную технику взяли на себя первые два самолета — МиГ-9 и Як-15. На них наши летчики отрабатывали технику пилотирования, осваивали высший пилотаж. Ярким свидетельством того, что наши летчики уверенно оседлали новую технику, может служить тот факт, что в небе Тушина 3 августа 1947 года полковник И. П. Полунин продемонстрировал высший пилотаж на МиГ-9.

Но вернемся к освоению реактивной техники в наших частях. Штаб хорошо организовал изучение личным составом материальной части и на заводе, и у себя дома. С весны начали строить аэродром, укладывать металлическую полосу. И когда подсох грунт, полоса уже была готова. Стали поступать самолеты.

Свою первую весну в Белоруссии я провел на аэродроме реактивщиков. Командовал этой частью полковник Г. А. Лобов. Это был сравнительно молодой командир, Герой Советского Союза, вдумчивый и энергичный человек. Узнав что он холостяк, я сразу подумал: женить его нужно. Молодой командир части, видный парень, тем более герой. Нельзя сказать, что я настоял, чтобы он женился, но во всяком случае что-то в этом направлении сделал. Невеста у него была. Он ее вызвал, познакомил меня с ней и вступил в брак. У меня от души отлегло.

И летчиком Лобов был отменным. Первым вылетел на реактивном истребителе, а затем стал инструктором. Вначале пилоты отрабатывали технику пилотирования, а затем и боевое применение, воздушные бои.

Я сравнивал наши самолеты с теми, которые видел у немцев. Конечно, они выгодно отличались от трофейных. Это был наш большой шаг вперед. Всему летному составу понравились новые машины. И часть уверенно перевооружалась на реактивную технику. Я рассчитывал встретить больше трудностей, чем их оказалось на самом деле. Были, конечно, кое-какие технические неувязки. Приезжали представители с завода, из конструкторского бюро, помогли нам разобраться в разных тонкостях.

Уже к осени полки отработали групповую слетанность эскадрилий, и часть была в числе лучших по перевооружению. Все это я относил, конечно, к доблестному труду командиров, политработников, партийных организаций.

Освоив новые самолеты, мы занялись отработкой тактики истребителей с реактивными двигателями. Поскольку дело это только начиналось, мы держали тесную связь со штабом Белорусского военного округа, войсками которого командовал генерал Сергей Григорьевич Трофименко. Начальником штаба был генерал Семен Павлович Иванов, мой старый знакомый по Сталинграду, где он был начальником штаба армии.

В округе проводилось много игр и учений. Это помогало становлению реактивных частей, сколачиванию их боевых коллективов и поднятию на более высокую ступень в воздушной выучке.

В 1948 году мне, к сожалению, пришлось расстаться с авиаторами Белорусского военного округа. И. В. Сталин предложил назначить меня командующим воздушно-десантными войсками. Когда я пришел прощаться к председателю Совета Министров Белоруссии П. К. Пономаренко, он спросил, куда меня назначают.

— Десантниками командовать, — ответил я.

— Да, ты с этими ребятами хлопот не оберешься, — засмеялся он. — Это ведь отчаянный народ. Ты уж держи их в руках. Отчаянность, конечно, им нужна. Служба у них такая.

Недолго пришлось мне командовать десантными войсками. В следующем году я получил новое назначение: начальником Главного штаба ВВС. Вот здесь-то мне и пришлось всесторонне познакомиться и вплотную заняться развитием всех видов реактивной авиации.

В 1957 году была организована авиационная выставка в Цюрихе — первая международная выставка, в которой мы участвовали. Делегацию Советского Союза было поручено возглавлять мне.

Это был очень широкий показ новой техники. Американцы представили там все свои боевые реактивные самолеты: дальние бомбардировщики Б-47, транспортные машины, истребители, пилотажные группы. Англичане тоже наряду с показом техники планировали демонстрационные полеты.

Советский Союз прислал в Цюрих первый в мире пассажирский реактивный самолет Ту-104. Он вызвал огромный интерес на выставке. К нему началось настоящее паломничество. Ко мне обращались многие военные делегации с просьбой дать им возможность побывать внутри знаменитого «Ту».

Объяснения давал представитель КБ А. Н. Туполев, а посетители нескончаемой вереницей входили в первую дверь пилотской кабины, осматривали салоны и спускались по трапу вниз у хвоста. Они выражали восхищение, записывали восторженные отзывы в книгу.

Видя такой успех советского самолета, американские представители срочно вызвали из США транспортную «махину» «Глоб-Мастер» и поставили рядом с «Ту». Мы осмотрели их новинку. Размеры самолета, конечно, громадные, просторные грузовые помещения, но «затмить» наш Ту-104 он не смог.

Французы готовили свой реактивный пассажирский самолет «Каравелла», но на выставку его не прислали. В Цюрих прилетели французские истребители и другие военные машины. Когда пресса стала писать о триумфе Ту-104, французы решили тоже показать свой пассажирский самолет хотя бы в полете. Поднялся он в Париже, прошел над аэродромом в Цюрихе и вернулся обратно. «Каравелла» нас заинтересовала необычностью конструктивной схемы. У нее реактивные двигатели располагались в хвостовой части, как сейчас у наших Ту-134 и Ил-62.

Наконец и наш красавец Ту-104 поднялся в воздух и внушительно прошел над аэродромом. И снова приветственные возгласы зрителей. Ту-104 выполнил несколько заходов на разных скоростях и высотах. По подсчетам местной печати, посмотреть советский самолет в полете собралось в тот день больше полумиллиона людей.

Американцы подняли в воздух свою пилотажную четверку на Р-84. Летчики США пилотировали плотно, но несколько тяжеловато, хотя и выписывали замысловатые фигуры. Самолеты у них были с прямым крылом. После этого свой пилотаж показали англичане на боевых самолетах со стреловидной схемой крыла За ними — французы и шведы.

После демонстрационных полетов организаторы выставки устроили на аэродроме торжественный прием. Здесь в просторном зале, где мы собрались, ко мне подошли два английских летчика и обратились через переводчика с просьбой:

— Рассудите нас, пожалуйста. Ваше слово для нас будет решающим.

Пригляделся я к летчикам и узнал их. Они приходили к нам и просили, чтобы мы им показали первый реактивный пассажирский самолет. Наш экипаж провел их по салону, показал кабину, ответил на все вопросы. Англичане остались довольны и горячо благодарили нас.

Теперь на приеме они попросили высказать наше мнение о состоявшихся полетах.

— Американцы ловчат, — заявили они, — летали на небоевых самолетах, которые никуда не годятся, и показывали в небе просто цирковые номера. А мы все-таки пилотировали боевые машины. Верно же — это несравнимые вещи?

— Конечно, — ответил я. — У американцев фигуры, рассчитанные на внешний эффект, а у вас боевой пилотаж. Они обрадовались и стали благодарить за справедливость.

— Вот правильно! — повторяли они. — Мы ценим ваше мнение. Нам дорога эта оценка.

Я понял, что между американскими и английскими летчиками в Цюрихе разгорелось соперничество.

Этот эпизод заставил меня подумать о своеобразии отношений одних летчиков к другим. Казалось бы, союзники по НАТО, а полны антипатии друг к другу. В то же время чувствовалось дружеское расположение к нашим авиаторам со стороны не только английских, но также американских и французских летчиков.

И мне вспомнилась игра между нашими и английскими истребителями в районе аэродрома Гатова. Это было одиннадцать лет назад. Сколько прошумело ветров «холодной войны» за эти годы, а отношения, сложившиеся на войне, еще были живы,

…Год 50-летия Великого Октября явился для нашей авиации своеобразным отчетом народу, партии, Родине о том, как выросли ее крылья, как мужает и закаляется молодое племя советских летчиков. Многие читатели этой книги, наверное, помнят тот жаркий июльский день 1967 года, когда в аэропорту Домодедово состоялся большой красочный праздник, ярко продемонстрировавший неустанную заботу Коммунистической партии и Советского правительства о развитии и совершенствовании отечественного воздушного флота. Много нам пришлось потрудиться, чтобы все отделения этого грандиозного праздника звучали как части одной воздушной симфонии.

Да-да! Именно симфонии, очень точное сравнение. Присутствовавшие на параде руководители партии и правительства, маршалы, конструкторы, иностранные и многие наши гости отметили «прекрасную режиссуру» парада и отличное исполнение всех номеров. Исполнители с секундной точностью появлялись над аэродромом с минимальными интервалами. Вы представьте себе, какая точность должна быть в расчетах и мастерство в управлении машиной, если скорость полета достигала 800 километров в час. Над подготовкой летчиков много потрудились генерал-полковник авиации Е. М. Горбатюк со штабом и начальниками служб парада.

«XX век, — писала тогда „Правда“, — век грандиозной научно-технической революции. Наш народ по праву гордится тем, что первая в мире социалистическая держава выдвинула выдающихся ученых, которые внесли огромный вклад в научно-технический прогресс человечества и составляют славу отечественной и мировой науки… Красочный воздушный парад в Москве на столичном аэродроме Домодедово воочию показал, сколь плодотворны творческие усилия талантливых советских конструкторов, сколь успешен труд рабочих и инженеров отечественной авиационной индустрии, создающих первоклассные самолеты, сколь высок уровень подготовки советских авиаторов».

В ходе подготовки выставки авиационной техники произошел случай, о котором нельзя не сказать. Обсуждая на заседании Военного совета ВВС, какие самолеты следовало бы показать в Домодедово как этапные для нашей авиации, мы вспомнили первый цельнометаллический АНТ-2, самолет РД, на котором ставили рекорды Чкалов, Байдуков и Беляков, а также боевые машины Великой Отечественной войны МиГ-3, Як-1, Як-3, Як-9, ЛаГГ-3, Ла-5, Ил-2, Ил-4, Пе-2, Ту-2, По-2.

Через некоторое время журнал «Авиация и космонавтика» сообщил о том, что самые знаменитые советские самолеты будут показаны на выставке в честь 50-летия Советской власти. И вот туг к нам стали поступать запросы об этой выставке — советские люди проявили огромный интерес к отечественным самолетам периода войны. А у нас назревал конфуз. Объявить-то журнал объявил, но оказалось, что многие боевые машины не сохранились, даже — ильюшинский штурмовик. И тут возник вопрос: как же могло случиться такое?

Много было названо причин, но главная состоит в том, что мы, воюя на превосходном самолете, не подходили к нему исторически и не пытались увековечить гений конструкторов и рабочих, создавших его.

Чтобы как-то восполнить пробел в ряду крылатых реликвий нашего народа, я обратился к генеральным конструкторам — Яковлеву, Ильюшину, Туполеву; они воссоздали в металле облик своих боевых творений, и мы в виде памятников навечно установили эти макеты.

Сейчас наступила эра реактивней авиации, и было бы непростительно не извлечь урока из прошлого. Надо заблаговременно подумать о том, чтобы сохранить для потомства и первые реактивные самолеты, и те, что положили начало полетам на сверхзвуке, и принципиально новые машины с изменяемой геометрией крыла…

В этом — один из уроков работы над организацией показа авиационной техники в честь 50-летия Советской власти.

Перед открытием выставки мне довелось побывать на ней, осмотреть ее уникальные экспонаты. Они зримо и реально обозначили вехи впечатляющего пути развития нашей авиации за пятьдесят лет Советской власти. Разве можно было пройти мимо первых летательных аппаратов, спроектированных советскими конструкторами и построенных на наших тогда еще маломощных заводах? С сердечной благодарностью мы остановились возле скромного труженика неба По-2. Несколько десятилетий он надежно служил в трудовом и боевом строю. Нельзя было не отдать дани уважения и воздушному ветерану, главному ястребку 1941 года — И-16. Воюя на нем, наши летчики-истребители удостоились звания гвардейцев. Рядом — представители поколения лучших боевых самолетов Великой Отечественной войны, и среди них украшенный 62 звездами «лавочкин» И. Н. Кожедуба.

Когда мы увидели на выставке в одном ряду самые разные и такие нужные фронту боевые машины, с особой силой почувствовали великое значение вклада советских конструкторов, тружеников авиационного производства в нашу победу. В 16-й воздушной армии были все представленные в Домодедово боевые самолеты, и о каждом хочется сказать доброе слово. Начать надо, бесспорно, с легендарных штурмовиков С. В. Ильюшина, о которых я уже упоминал не раз. Но здесь мне хочется подчеркнуть два момента. Меня поразила цифра, сообщенная сотрудниками КБ С. В. Ильюшина, о выпуске в годы войны около 39 тысяч штурмовиков. Это рекордное количество построенных самолетов одного типа за всю историю мировой авиации. И второе. Несмотря на прекрасные качества Ил-2, в ходе войны пытливые, беспокойные конструкторы во главе с С. В. Ильюшиным создали и дали фронту еще лучшие штурмовики — Ил-10. Так же непрерывно улучшался дальний бомбардировщик Ил-4, успешно провоевавший с первого до последнего дня войны.

Немалый вклад внес и коллектив конструкторов во главе с А. С. Яковлевым, создавший целую серию знаменитых «яков». За годы войны наша авиационная промышленность выпустила также огромное количество этих машин. Их число превысило 36 тысяч.

Другой коллектив — ОКБ С. А. Лавочкина — прославился тремя модификациями истребителей, но особенно Ла-5 и Ла-7. Только самолетов этих двух типов фронт получил около 16 тысяч.

Из бомбардировщиков наибольшую любовь на фронте снискали пикировщики Пе-2 конструкции В. М. Петлякова. Сам конструктор погиб в авиационной катастрофе в 1942 году. После гибели В. М. Петлякова заботу об их усовершенствовании принял на себя В. М. Мясищеь, прекративший ради этого доводку дальнего высотного бомбардировщика собственной конструкции. Всего пикировщиков Пе-2 было выпущено 12 тысяч.

Большой вклад в создание крылатой боевой техники внесли коллективы А. Н. Туполева и А. И. Микояна. Отлично выполнили свой долг перед Родиной конструкторы самолетов, двигателей, оборудования, вооружения, что способствовало завоеванию нашей авиацией господства в воздухе. Низкий поклон им за это от авиаторов-фронтовиков.

Среди современных самолетов на выставке выделялся внушительными размерами и мощью стратегический бомбардировщик-ракетоносец 201М с четырьмя турбореактивными двигателями конструкции Героя Социалистического Труда Владимира Михайловича Мясищева. На специальной табличке объяснялось, что он способен покрывать расстояние между континентами без посадки. Самолет оборудован системой дозаправки топливом в воздухе, что позволило значительно увеличить дальность его полета. На модификациях этого самолета были установлены мировые рекорды высоты и скорости полета. С грузом 10 тонн самолет поднялся на 15, 6 тысяч метров, с грузом 55 тонн на 13 тысяч метров, с грузом 27 тонн на базе 1000 километров развил скорость 1028 километров в час.

Рядом со стратегическими стояли фронтовые бомбардировщики, истребители, летающие со сверхзвуковой скоростью, оснащенные точнейшей аппаратурой для самолетовождения днем и ночью в любых условиях.

Вот какого размаха и совершенства достигли под руководством Коммунистической партии наши могучие крылья!

Многие выдающиеся творения конструкторских коллективов были показаны в воздухе в день парада. И хотя подмосковное небо в этот июльский день было мирным, все происходящее в воздухе по напряженности, стремительности и размаху во многом напоминало мне фронтовое небо завершающих сражений Великой Отечественной. Только иными были над нами самолеты — реактивные, всепогодные, сверхзвуковые. И пилотировали их другие летчики — молодые, высокообразованные, с инженерной подготовкой, перенявшие богатейший опыт старших поколений советских авиаторов.

…Мелодично запели фанфары военного оркестра. И тут же над аэродромом на малой высоте в плотном строю пронеслась пятерка стремительных реактивных истребителей-перехватчиков. Так начался воздушный парад. Машины молниеносно и круто набирали высоту. Словно орудийный залп потряс воздух. На землю обрушилась невидимая грохочущая волна — истребители преодолели звуковой барьер…

А в глубине неба уже появилось близкое сердцу каждого советского человека слово: «Ленин». Его отчеканили в небе летчики спортивных самолетов. Рядом с именем создателя Коммунистической партии и нашего социалистического государства юбилейное число — «50». В воздухе колонна вертолетов с флагами СССР и всех советских республик. Другая группа винтокрылых машин на стальных тросах несла макеты космических аппаратов, запущенных в просторы Вселенной советскими исследователями космоса. Этот космический кортеж растянулся в воздухе на полкилометра. Ведь более двухсот спутников Земли, автоматических межпланетных станций, космических кораблей стартовали к тому времени с советского космодрома. Дорога к звездам становилась все шире!

Вертолеты еще не скрылись за горизонтом, а по уходящей вдаль широкой взлетной полосе уже стартовал краснокрылый, похожий на ракету сверхзвуковой реактивный истребитель. Этот самолет может развивать скорость, значительно превышающую скорость звука. Потолок его более двадцати тысяч метров. Краснокрылая стрела энергично вошла в разворот и ошеломила каскадом фигур высшего пилотажа. Летчик бросал машину с огромной высоты к земле и снова взмывал, круто уходил в зенит, к границе стратосферы.

В этот момент на бетонной площадке у края взлетной полосы снова запели турбины. Взлетала четверка сверхзвуковых истребителей. Ведя машины, словно связанные между собой незримыми нитями в строю «ромб», летчики выполнили пилотаж и стремительно ушли, уступая место в небе своим товарищам. Те впервые показали групповой взлет и пилотаж семерки реактивных самолетов.

Снова в воздухе вертолеты различных типов, способных поднимать десятки тонн груза Затем всеми цветами радуги расцветили небо купола парашютов пятидесяти спортсменок-парашютисток, выполнивших удивительный по своей красоте групповой прыжок. Пока над Домодедовом проходила колонна воздушных лайнеров Аэрофлота, возглавляемая Ту-104 и замыкаемая новым, межконтинентальным Ил-62, «девичий десант» успел приземлиться.

График воздушного парада был составлен очень плотно. Едва успели мы представить собравшимся на трибуне отважных парашютисток, как стартовали самолеты-амфибии морской авиации. Как только появились над Домодедовом отряды крупных самолетов военно-транспортной авиации, сразу же началась своеобразная воздушно-десантная операция — с выброской парашютистов, с выгрузкой боевой техники. С трибун было хорошо видно, как из самолетов начали выпрыгивать солдаты. Над ними вспыхнули купола парашютов. Десантирование проходило в быстром темпе. Первые парашютисты уже достигли зеленого поля аэродрома, а пространство над ним заполнялось все новыми и новыми группами десантников.

Вслед за ними под прикрытием реактивных истребителей, патрулирующих над аэродромом, приземлились вертолеты и, не выключая двигателей, буквально за несколько минут высадили новые подразделения десантников. Еще один большой отряд тяжелых вертолетов доставил на «поле боя» автомашины, самоходные артиллерийские установки, противотанковые орудия. А затем на «захваченном плацдарме» шло наращивание сил. Один за другим, строго сохраняя заданный интервал, на посадочную полосу приземлились крупные транспортные машины с новыми подразделениями десантников и техникой. Из них выгружались бронетранспортеры, танки, пушки, ракетные установки.

Парад не имел себе равных по количеству и разнообразию сверхзвуковых, высотных и сверхдальних машин, которые показывались на земле и в воздухе. Были представлены в Домодедово и новинки — аппарат вертикального взлета и посадки. Круто взмывали ввысь самолеты со стартовыми ускорителями. На старте — машина с изменяемой геометрией крыла. Разбег ее короток. Поднявшись в воздух, летчик на глазах у зрителей преобразил самолет в стрелу. Крылья ее как бы прижались к фюзеляжу, и машина свечой ушла в зенит.

Над аэродромом звено всепогодных сверхзвуковых перехватчиков необычной аэродинамической схемы. Они способны развивать скорость, превосходящую в несколько раз скорость звука, обладают исключительно высокой скороподъемностью. А затем всеобщее восхищение вызвала замечательная картина группового высшего пилотажа девятки реактивных истребителей.

С каждой минутой воздушного парада как бы наращивался и его темп, и сила впечатлений. Все, что видели тысячи и тысячи зрителей, происходило слаженно, на огромных скоростях, в большом диапазоне высот — от земли и до стратосферы, на территории в радиусе нескольких сотен километров. И кроме мастерства летчиков для этой четкости и слаженности нужна была исключительно организованная работа всех служб обеспечения полетов — штурманской, связи, инженерно-технической, аэродромной…

В голубой дали возникают самые неожиданные силуэты боевых самолетов. Прошла колонна бомбардировщиков в сопровождении эскорта истребителей. Впереди — огромная флагманская машина, современный самолет-ракетоносец. Дальше — новые и новые группы ракетоносцев, истребителей-перехватчиков, истребителей-бомбардировщиков. Парад продолжается…

В заключение праздника авиаторы произвели своеобразный салют. Сверхзвуковые самолеты, промчавшись на большой высоте, преодолели звуковой барьер — и словно удары грома раскатились над зеленым полем аэродрома…

Готовя воздушный парад, а потом командуя им, я окидывал мысленным взглядом все этапы становления нашей авиации и видел: истоки всех ее побед — во всенародной заботе о воздушном флоте.

Радостно сознавать, что наши самолеты на всех широтах бороздят просторы мирного неба. Значит, наследники победы — летчики — достойно выполняют свой долг перед народом.


* * * | Крылья Победы | Руденко Сергей Игнатьевич