home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню



СЦЕНА ТРЕТЬЯ

В а л е н т и н а в халате ставит в вазу цветы. Она весела, напевает, вертится. Входит С е р ж в спортивной куртке.

У него озабоченный вид.

В а л е н т и н а. Уже одет? Куда ты?

С е р ж. Зарабатывать деньги. Ты меня любишь?

В а л е н т и н а. да, а что?

С е р ж. Так же, как неделю назад? Так же, как вчера? Так же, как сегодня ночью?

В а л е н т и н а. Да, а что?

С е р ж. Просто так. Пока. (Целует ее и выходит, насвистывая.)

Входит М а р и, тоже в халате, совершенно сонная. Она что-то бормочет и садится.

В а л е н т и н а (полная противоположность Мари, оживлена и кокетлива). Мари, ты стоя спишь…

М а р и. Сидя.

В а л е н т и н а. Серж уже уехал на работу.

М а р и. А зря. Он плохо выглядит. Хотя настроение у него неплохое, это уже кое-что. (Пауза.)

Валентина, смущенная, напевает оперную арию.

Валентина?

В а л е н т и н а (вздрагивая). Что?

М а р и. Пожалей мои уши. Ты всегда фальшивила.

В а л е н т и н а. Ничего подобного, Кстати, я была знакома с одним итальянцем, который говорил, что я должна учиться пению.

М а р и. И я то же самое говорю.

В а л е н т и н а. Уверяю тебя, он в этом разбирался.

М а р и. Тенор?

В а л е н т и н а. Нет, какой тенор, старый, совсем старый итальянец.

М а р и. Бывают старые теноры.

В а л е н т и н а. Конечно. Но он работал в кино.

М а р и. Тогда почему он разбирался в пении?

В а л е н т и н а. Потому что.., не знаю. Все итальянцы в пении разбираются, разве нет? Скала, Фениче — они этим вскормлены с колыбели.

М а р н. Боже. (Закрывает глаза.) Послушай, твой муж звонил вчера вечером, когда вы были в театре.

В а л е н т и н а. Жан Лу… Боже мой!

М а р и. Неделю назад он приходил, если можно так выразиться, просить у меня твоей руки в очень нервничал. Ты должна ему позвонить и сказать, что ты передумала.

В а л е н т и н а. Я?

М а р и. Разве мне кажется?

В а л е н т и я а. Знаешь, я же еще как следует не обдумала.

М а р и. Так вот! Ты должна обдумать и поставить все точки над "и".

В а л е н т и н а. Да, да, конечно. Неужели ты считаешь, что…

М а р и. Валентина, мне давно не двенадцать лет. Он сказал, что заедет около десяти. Сейчас без четверти. Я специально встала, чтобы тебя предупредить. Если ты ничего не имеешь против, я снова лягу. (Встает.)

В а л е н т и н а. Мари… Мари, я не знаю, как мне быть.

М а р и. Если хочешь избавиться от него, спой ему свою песенку. (Поет писклявым голосом.) Тра-ля-ля, сердце красавицы, тра-ля-ля.,. (Выходит.)

Валентина, оставшись одна, бросается к зеркалу, поправляет прическу, затем умирающим голосом зовет Оракула.

В а л е н т и н а. Оракул.

О р а к у л. Мадам?

В а л е н т и н а. Оракул, сейчас придет мой муж. Проводите его в, прошу вас, Оракул, не делайте ему никаких замечаний. Не сегодня.

О р а к у л. Мадам, я буду нем, (Кланяется и выходит.)

Валентина берет книгу, захлопывает ее, включает радио, выключает, садится, снова встает. Звонок в дверь. Входит Жал Лу.

В а л е н т и н а. Жан Лу… Как сегодня утром все рано встали.

Ж а н Л у. У меня деловая встреча в одиннадцать часов. Как дела? Вещи собраны?

В а л е н т и н а. Вещи?

Ж а н Л у. Я жду тебя уже целую неделю.

В а л е н т и н а. Да, я должна была тебе позвонить.

Ж а н Л у. Ты должна была приехать.

В а л е н т в н а. Я не могла, Жал Лу. Я… словом, возникло препятствие.

Ж а м Л у. Как зовут?

В а л е м т и н а. Серж.

Ж а н Л у. А! Маленький мальчик. Вырос.

В а л е н т и н а. Серж, послушай меня. Фу, я хочу сказать Жан Лу.

Послушай меня. Это очень серьезно. Он мне очень дорог.

Ж а я Л у. Минутная слабость.

В а л е н г и н а. Не будь таким, Я не могу оставить Сержа, во всяком случае, сейчас.

Ж а н Л у. Понимаю. (Пауза.) А если бы я сказал тебе: я или он, как бы ты поступила?

Валентина, Я…я не знаю.

Ж а н Л у. Понимаю.

Они смотрят друг на друга.

Он знает правду?

В а л е н т и н а. Какую правду?

Ж а н Л у. Ту самую. О моих любовницах.

В а л е н т и н а. Нет. Я ему ничего не сказала. Ну что ты!

Ж а н Л у. Ты ему скажешь.

В а л е н т и н а. О нет!

Ж а н Л у. да, Валентина, это слишком несправедливо, другие знали. Они знали, что отнимают тебя на время у человека, Который тебя любит, и они знали, что это не в первый раз. А он не знает.

В а л е н т и н а. Но…

Ж а н Л у. В их глазах ты не находила того отражения, которое видишь в глазах этого мальчика: отражения чистой Валентины, наивной, доверчивой и нежной, беззащитной перед жизнью, одиноко брошенной в нее, той Валентины, которую знал только я. И этой Валентиной я дорожу. Впрочем, другой тоже. Я требую, чтобы ты с ним поговорила.

В а л е н т и н а. Он меня возненавидит.

Ж а н Л у. Ты узнаешь, что он в тебе любит — тебя или твою роль. Это знать нужно. Если тебя, то ты свободна. Слышишь: свободна, совсем свободна.

В а л е н т и н а. Жан Лу, не проси этого у меня.

Ж а н Л у. Я у тебя редко что-нибудь просил. Но лучше будет, если он узнает это от тебя, чем от меня.

В а л е н т и н а. Ты ему скажешь?

Ж а н Л у. Конечно. Ради тебя же, ради меня, ради него самого. Скажи ему все сегодня вечером. Завтра я тебе позвоню. До свиданья. (Очень быстро выходит.)

Валентина одна. Она застыла на месте. Вдруг неожиданно зовет.

В а л е н т и н а. Мари, Мари!

Появляется М а р и, все такая же сонная.

М а р и. Смотри-ка! Недолго он задержался.

В а л е н т и н а. У него деловое свидание в одиннадцать часов.

М а р и. Ах, вот что. Создается впечатление, что мне придется окончательно проснуться. Оракул, принесите, пожалуйста, мой кофе!

Валентина нервно ходит по комнате.

Ты что-то нервничаешь сегодня.

В а л е н т и н а. У меня большие неприятности.

М а р и. А! Пройдет.

В а л е н т и н а. Как ты легко к этому относишься!

М а р и. Я тебя знаю. Понимаешь, я устроена так, что я по жизни ползу, цепляясь за нее руками и ногами. В этом моя природа. А ты — скользишь, ты уже ребенком была такой. Ты не была красавицей, но ты — порхала. Я тогда мечтала быть такой же: тоже скользить, Я только потом поняла, что для меня, например, любить значило брать на себя, оберегать, ждать — тяжелые слова, рабочие, дело вые. Ах! Как я тебе завидовала.

В а л е н т и н а. Знаешь, я скользила и поскользнулась.

М а р и. Возможно. Но когда тебе было двенадцать лет и ты играла в саду с полосатым котенком, Валентина, ты была сама поэзия. Какая нежность к тебе захлестывала мое сердце! Благодаря тебе уже в пятнадцать лет я знала, что такое материнское чувство.

В а л е н т и н а. Как мы радостно жили!

М а р и. Когда тебе было десять лет, мне исполнилось восемнадцать.

Жизнь уже касалась меня. Я начинала чувствовать дыхание мужчин, к одним меня тянуло, другие меня отталкивали. Я стала покидать наш сад. Но, уходя на свидание, я оборачивалась и смотрела, как ты качаешься на качелях. И сердце мое разрывалось от счастья. Ты была само детство, Валентина.

В а л е н т и н а. Мари, ты любила многих мужчин?

М а р и. Нет. Одного.

В а л е н т и н а. Своего мужа?

М а р и. Нет, почему его? Мне повезло, я один раз встретила настоящего мужчину. И потом всю жизнь его любила. А кроме него — Сержа. Тебя, его и Сержа — в своей жизни я только вас троих и любила. Смешно, но так, да где же он, мой кофе?

В а л е н т и н а. Мари. Мари, я люблю Сержа.

М а р и (кричит). А! Я тебе не разрешаю.

В а л е н т и н а. Что ж, спасибо тебе!

М а р и. Я боюсь, что ты заставишь его страдать.

В а л е н т и н а. А может быть, он-меня.

М а р и, Кто из вас в один прекрасный день уедет в Монте-Карло?

Пауза.

В а л е н т и н а. Ты знала?

М а р и. догадалась. Эта роль — не твое амплуа. Когда тебе было восемь лет, ты уже смеялась над сыном садовника.

В а л е н т и н а. Послушай, но он же был такой глупый. Ты помнишь?..

М а р и. Помню. Но речь идет о Серже.

В а л е н т и н а. Мне… С Сержем все иначе.

М а р и. С Сержем — спи с ним, если хочешь, или, вернее, продолжай. Он молодой, сильный, он — красивый. Спи с ним. Но не больше.

В а л е н т и н а. На этот раз — больше.

М а р и. Что ж, значит в этот раз тебе не повезло. Или тогда открой ему правду.

В а л е н т и н а. Правду, правду, что вам всем далось это слово? Что за невыносимый запах у вашей правды? И вообще, что значит «правда» для меня?

М а р и. Правда для тебя — это то, что каждые полгода ты уходишь из дома с новым мужчиной.

В а л е н т и н а. А если не в этом моя правда?

М а р и. Ты живешь не среди поэтов и привидений. Ты живешь с мужем. И все, что ты ему причиняешь, — это для него правда, пусть даже ты с ней не считаешься. Пусть даже ты ведешь себя так, как будто тебе двенадцать лет. От куда твое знание любви, от кого? И если в твоем отношении к Сержу есть искрящиеся грани, не обязательно он вызвал их блеск, просто тебя другие давно научили так блестеть.

В а л е н т и н а. Замолчи.

М а р и. Нет, Что сделало из тебя прелестную любовницу и одно временно рассеянно-очаровательную женщину? — твое прошлое. Твоя способность видеть в жизни только одно и закрывать глаза на все остальное. Твои глаза, Валентина, открыты для удовольствий и зажмурены на то, что может им помешать. Например, на терзания Жан Лу.

В а л е н т и н а. Между вами договоренность.

М а р и. Существуют договоренности и между расистами и неграми, и между сильными и слабыми.

Пауза.

В а л е н т и н а (внезапно садится). Мне стыдно.

М а р и. Не преувеличивай. Стыдно чего?

В а л е н т и н а. Стыдно, что я оказалась за оградой нашего сада.

Пауза.

М а р и. Но как, скажи мне, как ты сделалась такой?

В а л е н т и в а. Ты не поймешь. Например, я — на берегу моря, с мужчиной, ему весело со мной, он смеется мне и смотрит на меня так особенно… Когда путешествуешь, по ночам все небо усеяно звездами.,.

М а р и. На берегу моря с тобой мог бы смеяться и Жан Лу.

В а л е в т и н а. Он и смеялся.

М а р и. Понимаю. Одного раза тебе достаточно.

В а л е в т и н а. Да нет. Я его очень люблю, уверяю тебя.

М а р и. Очень… Ты его любишь «очень». Как ловко служат тебе маленькие словечки. Они укрощают для тебя неукротимые глаголы. Ты «очень» любишь Жан Лу, ты в меня, наверно, «очень» любишь… Что сделало с грамматикой ваше поколение! А Серж? Как ты любишь его?

В а л е н т и н а (мягко). Именно его я просто люблю.

М а р и. Вот незадача! К тому же он, как ты знаешь, моложе тебя.

В а л е н т и н а. Да. На десять лет.

М а р и. На двенадцать. Я родила его в двадцать лет.

В а л е н т и н а. Как бы там ни было, если и ему скажу…

Пауза.

М а р и. Когда ты ему скажешь?

В а л е и т и в а. Жан Лу хочет, чтобы сегодня вечером.

М а р и. Я пойду куда-нибудь с моим нотариусом. Но, черт побери, где мой кофе? Оракул…

Входит О р а к у л. У него жалкий вид.

Что с моим кофе?

О р а к у л. Прошу мадам простить меня. Я не могу найти банку с кофе.

М а р и. Как? Я купила пятьдесят банок, без кофеина, с кофеи ном, бразильского, стерилизованного, гранулированного, не знаю какого еще!

О р а к у л. Вот именно. А эта фирма, мадам, проводит лотерею на мотоцикл.

М а р и. Господи, какой еще мотоцикл?

О р а к у л. Выигравший получает мотоцикл, но нужно отослать этикетки с банок… на них номера.

М а р и. Ну?

О р а к у л. А без этикеток все банки одинаковы, и, не изучив еще достаточно вкуса мадам, мне затруднительно определить...

М а р и. Значит, вы хотите сказать, что у меня теперь пятьдесят анонимных банок? Оракул, вы что, с ума сошли? Зачем вам мотоцикл? Ездить по воскресеньям загорать в лес?

О р а к у л. Мадам права. Мне надо было дождаться, пока банки опустеют.

Но в таких конкурсах быстрота решает все, знаете, какая конкуренция.

М а р и. Чем я прогневила небо? Мы еще продолжим этот раз говор, Оракул. Пока что принесите мне, что под руку попадется. Приготовьте кофе и для мадам, ей нужно под держать силы.

Оракул выходит.

В а л е н т и н а. Что скажет Серж?

М а р и. А вот этого, Валентина, я не могу тебе сказать. Представления не имею. Это железное поколение; они настоль ко безразличны ко всему, что если случайно они к чему-нибудь вдруг менее безразличны, это уже драма.

Ничего не поделаешь — страдать они считают неприличным.

В а л е н т и н а (мягко, почти мечтательно). Мне кажется, и я тоже буду страдать.

М а р и. Но впервые в жизни я ничем не смогу тебе помочь. И от этого я тоже буду страдать, Валентина.

В а л е н т и н а. Серж больше меня не захочет видеть. Я вернусь домой.

Жан Лу будет горевать больше обычного. Я начну подкупать Оракула и выспрашивать у него о том, что происходит у вас в доме. Он будет приезжать на своем мотоцикле ко мне на авеню Георга Пятого. Он станет моим Гермесом, моим упреком, моим сожалением. На рождество я подарю ему мерзкий бюст Бонапарта, который стоит у меня в вестибюле.

М а р и. Дурочка. Как бы мой сын ни возмущался, мы-то с тобой будем встречаться.

В а л е н т и н а. Но старое не вернется: ты меня станешь осуждать. Я больше не буду в нашем саду.

М а р и. Ты думаешь, мы вольны над своей памятью? Я всегда буду видеть тебя, Валентина, в саду с полосатым котенком. детство между двумя людьми хуже, чем тридцать лет супружеской жизни.

В а л е н т и н а. Мари, я несчастна.

М а р и. Да нет, нет. Чувствовать это — уже само по себе счастье.

Занавес



СЦЕНА ВТОРАЯ | Сиреневое платье Валентины | СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ