home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Часть V.

Забастовка

Проходил я мимо поля человека ленивого и мимо виноградника человека скудоумного: и вот, всё это заросло терном, поверхность его покрылась крапивою, и казенная ограда его обрушилась.

Притч. 24, 30–31

Гарри посмотрел на сына, который лежал на столе и играл пеленкой. Мальчик надел ее себе на голову и захихикал. Несколько секунд Гарри наблюдал, как он размахивает пеленкой. Потом посмотрел на пенис сына. Поглазел, потом дотронулся. Ему стало интересно, может ли у восьмимесячного малыша возникнуть в этом месте какое-то особое ощущение. Возможно, он почувствовал то же самое, что и при прикосновении к любой другой части тела. Порой, когда малышу хотелось писать, пипка делалась жесткой на ощупь, но, по мнению Гарри, это еще ни о чем не говорило. Его рука все еще лежала на пенисе сына, когда он услышал, как в комнату вошла жена. Он отдернул руку. Отошел. Мэри взяла из рук младенца чистую пеленку и поцеловала его в животик. Гарри смотрел, как она трется щекой о животик младенца, то и дело задевая шеей о пенис. Впечатление было такое, будто она хочет взять в рот. Он отвернулся. Ему стало противно смотреть, подступила легкая тошнота. Он вышел в гостиную. Мэри одела и уложила ребенка. Гарри услышал, как она двигает кроватку взад-вперед. Услышал, как младенец сосет свою бутылочку. Все мышцы в теле Гарри были напряжены, нервы издерганы. Ему было чертовски жаль, что нельзя взять все эти звуки да и засунуть Мэри в жопу. Взять треклятого малыша да и запихнуть обратно ей в манду. Он взял телепрограмму, взглянул на свои часы, провел пальцем сверху вниз по колонке цифр, провел еще раз, потом включил телевизор и покрутил ручки настройки. Через несколько минут в комнату вошла жена, встала рядом с Гарри и погладила его по затылку. Что передают? Не знаю, – помотав головой и наклонившись вперед, подальше от ее руки. Она подошла к низкому столику, взяла из лежавшей там пачки сигарету и села на кушетку. Когда Гарри стряхнул с затылка ее руку, она испытала мимолетное разочарование, но лишь мимолетное. Она все понимала. Порой Гарри вел себя странно. Переживает, наверно, насчет работы, а тут еще того и гляди забастовка начнется. Наверно, все из-за этого.

Гарри старался не замечать присутствия жены, но как ни таращился он на экран, как ни закрывал себе рукой боковой обзор, забыть о том, что она рядом, не удавалось. Рядом! Сидит на кушетке. Смотрит на него. Улыбается. Черт подери, какого хуя она улыбается? Опять ей небось неймется, хочет в койку меня затащить. Вечно торчит над душой. Чертовски жаль, что по ящику сплошная лабуда. Неужто нельзя показывать бокс по вторникам? Они там что, думают, людям только по пятницам бокс подавай? Какого хуя лыбишься?

Гарри зевнул и повернул голову, пытаясь закрыть лицо рукой… Мэри молча улыбалась… пытаясь заинтересоваться передачей, что бы там ни показывали; пытаясь не заснуть, пока сон не одолеет жену. Хоть бы эта сучка ебучая дрыхнуть пошла. Уже больше года женаты, и за все это время считанное число раз засыпала первой. Он смотрел на экран, курил и не обращал внимания на Мэри. Снова зевнул, не успев скрыть зевоту – так неожиданно она подступила. Попытался подавить ее во время зевка, попытался кашлянуть или издать какой-нибудь другой треклятый звук, но только и сумел, что широко разинуть рот да испустить протяжный стон. Кажись, уже поздно, Гарри, может, пора на боковую? Иди, ложись. Я еще сигаретку выкурю. На минуту она задумалась, не выкурить ли и ей еще одну, но решила, что не стоит. В таком настроении Гарри делался очень раздражительным, если ему чересчур докучали. Она встала и, проходя мимо, погладила его по затылку… Гарри резко наклонил голову вперед… и удалилась в спальню.

Гарри знал, что, когда он ляжет, она еще не будет спать. Телевизор был по-прежнему включен, но Гарри его не смотрел. В конце концов, сигарета оказалась слишком короткой, и еще разок затянуться не удалось. Он бросил ее в пепельницу. Когда Гарри вошел в спальню, Мэри перевернулась на спину. Ни слова не говоря, она стала смотреть, как он раздевается… Гарри, повернувшись к ней спиной, складывал одежду на стул возле кровати… Мэри разглядывала волосы на его пояснице, думая о грязи, въевшейся в мозоли и под ногти у него на руках. Гарри посидел минутку на краю кровати, но спасения не было: где еще лечь, как не рядом с ней? Он опустил голову на подушку, потом перенес ноги на кровать, а Мэри приподняла одеяло, чтобы он смог накрыть ноги. Она натянула одеяло ему на грудь и легла на бок, лицом к нему. Гарри лег на бок, повернувшись к ней спиной. Мэри принялась гладить его шею, плечи, потом спину. Гарри чертовски хотелось, чтобы она уснула и оставила его в покое. Он чувствовал, как ее рука опускается вниз по его спине, и надеялся, что ничего не произойдет; надеялся, что ему удастся заснуть (когда-то он думал, что после свадьбы сможет к этому привыкнуть); жалел, что нельзя повернуться, врезать ей по ее гнусной харе и велеть перестать – черт возьми, сколько раз он хотел размозжить ей башку! Он попытался думать о чем-нибудь, лишь бы не обращать внимания ни на жену, ни на то, что она делает, ни на то, что происходит. Попытался сосредоточить мысли на боксерском поединке, который он видел по телевизору в прошлую пятницу – когда Пит Лофлин так измудохал какого-то ебучего ниггера, что у того вся рожа была в крови, и рефери остановил бой в шестом раунде, а Гарри из-за этого чертовски разозлился… но он все равно чувствовал у себя на бедре ее руку. Гарри попытался вспомнить, какой видок был на прошлой неделе у хозяина, которого он опять отчитал… он криво усмехнулся… этот ублюдок мной помыкать не будет. Я все высказываю ему прямо в глаза. Вице-президент. Дерьмо. Он знает, что меня не наебешь. Да одно мое слово – и через пять минут закроют весь завод… ласковая рука не исчезала. От него уже ничего не зависело. Сучка ебучая. Неужто нельзя просто оставить меня в покое? Хорошо бы она ушла и этого ебаного малыша с собой прихватила. Взять бы да и выдрать ей пизду к чертям собачьим.

Он крепко, до боли в глазах, зажмурился, потом вдруг навалился на Мэри, заехав ей локтем по голове, повернулся и втиснул ее руку себе между ног, едва не сломав ей запястье… На миг Мэри были оглушена – удар локтем она скорее услышала, чем почувствовала; с трудом высвободила руку; увидела на себе его тело; ощутила его тяжесть, его руку, нащупывающую ее промежность… потом расслабилась и обняла его. Гарри, от ярости нетерпеливый и неловкий, шарил у нее в промежности; ему хотелось побыстрей ей засадить, но, попытавшись это сделать, он обжег и оцарапал залупу и на секунду остановился, и все же ярость и ненависть толкали его вперед до тех пор, пока он не засунул целиком… Мэри слегка поморщилась, потом вздохнула… а Гарри изо всех сил пихал и долбил, желая вышибить у нее из башки все мысли о ебле; жалея, что нельзя надеть резинку, облепленную железными опилками или притертым стеклом и выдрать ей все кишки… Мэри обвивала его ноги своими и все крепче сжимала объятия, кусала его в шею и ворочалась с боку на бок от возбуждения, чувствуя, как его хуй снова и снова целиком входит в нее… Гарри, лишенный телесной чувствительности, не ощущал ни боли, ни наслаждения, а лишь двигался с силой и автоматизмом некоего механизма; не в состоянии даже сформулировать неясную мысль, проблеск мысли, потонувший в его ярости и ненависти; не в силах даже попытаться выяснить, не причиняет ли он боль жене, совершенно не подозревая о том наслаждении, которое ей доставляет; его душевное состояние мешало ему быстро достичь желанного оргазма, слезть с жены и повернуться к ней спиной; он не подозревал, что лишь благодаря его грубости и жестокости в постели жена остается ему верна, и чем упорнее он пытается отделаться от нее, пропороть ей хуем кишки, тем крепче, прочнее она к нему привязывается… а Мэри ворочалась с боку на бок, почти лишившись сил от возбуждения, испытав один оргазм, другой, пока Гарри продолжал вонзаться в нее и долбить так, что сперма в конце концов полилась, но он все продолжал в том же ритме и с той же мощью, не чувствуя нечего, и лишь тогда, когда вместе со спермой его покинули силы, резко остановился, внезапно почувствовав отвращение и тошноту. Он поспешно слез с жены, лег на бок, повернувшись к ней спиной, вцепился руками в подушку, едва ее не порвав, и, чуть не плача, зарылся в нее лицом; его тошнило, едва не выворачивало наизнанку; казалось, его отвращение змеей обвивается вокруг него, не спеша, методично причиняя боль и выдавливая жизнь, но всякий раз, как приближался момент, когда оставалось еще чуть надавить, чтобы положить конец всему: жизни, страданиям, боли, – оно переставало сжиматься, сдерживало давление, не давая Гарри умереть, и тело его вновь переполнялось болью, а душа страдала от омерзения. Он застонал, и Мэри, протянув руку, дотронулась до его плеча, по-прежнему трепеща. Она закрыла глаза, полностью расслабилась и вскоре уснула, а рука ее медленно соскользнула с плеча Гарри.

Гарри ничего не оставалось, кроме как безропотно терпеть тошноту и гадливое чувство отвращения. Ему хотелось курить, но он боялся – боялся, что от малейшего движения, даже от глубокого вдоха, его попросту вывернет наизнанку; боялся даже сглотнуть слюну. Поэтому он просто лежал, ощущая отвратительный привкус во рту; тошнило его так, что казалось, будто желудок прижался к нёбу; он так и лежал, зарывшись лицом в подушку и крепко зажмурившись; сосредоточившись на своей тошноте, пытаясь выбросить из головы мысли о давлении и мерзком привкусе, а если не удастся, то хотя бы сдержать рвоту. Он знал – ибо уже долгие годы боролся с тошнотой и, каждый раз терпя поражение, склонялся в конце концов над умывальником или унитазом, если успевал туда добраться, – знал, что больше ничего не может поделать. Больше ничего не помогало. Разве что слезы. Но плакать он уже разучился. Раньше он часто плакал – запершись в ванной, или на улице, сбежав от женщины, с которой переспал, – но слезы больше не текли из глаз, даже если он не сдерживал их, если пытался дать им волю, а глаза лишь беспомощно опухали, увлажнялись и болели, и так же беспомощно сжималось под неослабным давлением горло. Он просто лежал… хоть бы что-нибудь произошло! Он крепче ухватился за подушку, сильнее стиснул зубы, но пронизывающая боль в ушах и судорога в шее вынудили его расслабиться. По телу пробежала невольная дрожь. Во тьме, однако, не было просвета, даже серого; глаза его были закрыты, а голова – втиснута в полусферу черноты с незримыми, неощутимыми гра-ницами, которых для Гарри не существовало вовсе. Была лишь чернота.

Он до судорог напряг пальцы ног, и боль стала усиливаться; попытался сосредоточиться на боли так, чтобы позабыть обо всем остальном. Казалось, пальцы вот-вот сломаются, свело ступни, потом икры ног, боль сделалась нестерпимой, а он все не расслаблял мышцы, и лишь тогда, когда ему захотелось закричать, перестал напрягаться, но мышцы все не расслаблялись, и ему пришлось отдать все силы на то, чтобы снять в них напряжение, иначе он умер бы от боли. Икры ног все еще болели, хоть и начали понемногу расслабляться, но ступни выкручивало так, что казалось, они того и гляди вывернутся пятками вперед, а пальцы – с хрустом сломаются. Хоть он и не стискивал больше зубы, уши и шея болели по-прежнему – и все же одна цель была достигнута: он позабыл о тошноте и чувстве отвращения, о давлении на горло и привкусе желчи… уши и шея болели, однако этой боли он почти не замечал. Напряжение в икрах еще немного ослабло, постепенно мышцы расслабились так, что сперва ступни, потом пальцы ног начали разгибаться, и тут он стал замечать боль в челюсти, затем и она понемногу начала проходить, и в конце концов не стало ни боли, ни судорог, а он все лежал, уже не так крепко вцепившись в подушку, лежал, изнемогая, обливаясь потом, не чувствуя поначалу ничего, кроме слабости, потом постепенно вспомнил о желудке и горле, да и отвращение с тошнотой вновь напомнили о себе. Если бы что-нибудь произошло… навернулись слезы, но из глаз так и не хлынули. Что-нибудь… что угодно… господи, боже сраный. Он невольно открыл глаза – слезы всё набегали. В поле зрения возникла конторка: там были две большие шарообразное ручки, сверху одна поменьше, еще одна большая – сбоку; стена. Глаза защипало от пота. Он вытер лицо о подушку. Слегка повернул голову – так, чтобы виден был потолок. Перевести взгляд дальше он был не в силах. Потолок оказался на месте. Стены тоже. Никаких тайн. Ничто не скрыто. Кое-какие вещи были достойны внимания. В них виделся некий порядок. Глазам стало лучше. Они не были больше измученными. Не боялись больше смотреть. Теперь он должен был пошевелиться. Давление, вероятно, ослабло. Оно еще чувствовалось, но явно не было уже таким сильным. Наверняка. Надо было собраться с силами и пошевелиться. Он сглотнул слюну… еще раз… горло обожгло горечью. Он лежал совершенно неподвижно. Не дыша. Содержимое желудка бурлило, пытаясь извергнуться наружу. Горло пульсировало. Горело. Он снова сглотнул… сделал вдох. Неглубокий. Извержение понемногу шло на убыль. Пульсация в горле успокаивалась. Но жжение не прекращалось. Сглотнул… вдохнул… медленно подтянул ноги к животу… потихоньку свесил их с кровати. Медленно приподнялся. Не дыша. Зажав пальцами нос. Осторожно вдохнув воздух сквозь зубы… встал. Вытер лицо… медленно вышел в гостиную. Сел, закурил и уставился в окно. Затянулся сигаретой. На улице пусто. Ни души. Напротив, на стоянке – машина, пустая. Прикурил вторую сигарету от первой. В горле горело, зато в желудке стало поспокойней. Тошнота перестала быть угрожающей. Однако еще не прошла. Мерзость. Мерзкий привкус во рту. Он сидел и курил. Смотрел прямо перед собой. Глаза увлажнялись. Болели. Слез не было. Бросил сигарету в пепельницу. Вытер лицо. Вернулся в постель. Уставился в потолок, и глаза в конце концов стали закрываться. Хоть бы что-нибудь произошло. Что? Что? Что может произойти? Чего ради? В каком смысле? Он чувствовал жжение в слезящихся глазах. Трудно было долго держать их открытыми. Тело стало слабеть. Голова слегка повернулась в сторону. Он лег поудобнее. На Мэри так и не взглянул. О ней и не вспомнил. Его всего передернуло. Он коснулся лицом подушки. Застонал в полусне. И вскоре уснул.

Гарпии ринулись вниз на Гарри, и во тьме, под их крыльями, ему не было видно ничего, кроме их глаз: маленькие, полные ненависти, их глазки смеялись над ним, насмехались, а он пытался от них ускользнуть, зная, что не сумеет и что, прежде чем медленно убить его, они смогут вдоволь с ним позабавиться. Он попытался отвернуться, но не смог пошевелить головой. Он не оставлял попыток, и в конце концов завертел головой во все стороны, но глазки всё сверкали и насмехались, всё быстрее и быстрее хлопали гигантские крылья, вокруг Гарри поднялся вихрь, и он оцепенел, осознав, какие у них большие острые клювы, и ощутив, как касаются его лица кончики перьев. Он пытался слезть со скалы, но сколько ни слезал, всякий раз вновь оказывался на вершине, где кружил вихрь, а гарпии зловеще кричали, кричали, и сквозь завывание ветра и зловещие крики он слышал, как отдирают плоть от его живота, этот резкий пронзительный звук раздавался у него в ушах оглушительным рваным эхом, потом он слышал свои вопли, а гарпии медленно, очень медленно отрывали кусочки плоти от его живота, потом медленно тянули, и плоть отделялась от тела длинными узкими полосами, а он вопил и ворочался с боку на бок, вскакивал и убегал, спотыкался и падал со скалы, но по-прежнему был на вершине, и гарпии по-прежнему насмехались над ним, выдирая плоть из его живота, из груди, царапая клювами ребра, и внезапно вонзали клювы ему в глаза и выдергивали их из глазниц, и, лишаясь глаз, он дважды слышал хлюпающий звук, а зловещие крики гарпий делались такими громкими, что он больше не слышал собственных воплей, и он пытался отбиваться от них ногами и кулаками, но тело отказывалось повиноваться ему, и оставалось только лежать неподвижно, а они сызнова, вновь и вновь, принимались выдирать плоть из его живота и груди, царапать ребра и снова выдергивать глаза из глазниц а он стоял один на улице и смотрел, медленно поворачиваясь кругом – смотрел, смотрел в никуда. Все простиралось во все стороны бесконечно, покуда не возникали стены, которые, казалось, двигались на эксцентриковой тяге, и стены эти смыкались, в то же время описывая полукруг за полукругом, а Гарри все поворачивался кругом, и стены смыкались, и Гарри кричал и заливался слезами, но ничто не нарушало тишину, даже стены не издавали ни звука, сближаясь, и Гарри бежал, пока но натыкался на стену и не оказывался посреди уменьшающейся комнаты, где ощущал безупречную гладкость стен, когда те касались его рук, затылка, носа, и стена медленно расплющивала его а глаза его катились, подпрыгивая, вверх по склону холма, и Гарри ковылял вслед за ними, разыскивая их, подбирая камни и колючки и пытаясь всунуть их в пустые глазницы – он выплевывал камни и вскрикивал, когда ранил и без того кровоточащие глазницы о колючки, и продолжал спотыкаясь подниматься по склону холма, а глаза время от времени останавливались, изумленно таращились друг на дружку и, дождавшись, когда Гарри поравняется о ними, снова катились в гору, а Гарри запихивал в глазницы еще две колючки и кричал, разодрав о них веки, кричал всё громче и громче, сжимая колючки и пытаясь их вытащить, но никак не мог крепко сжать их окровавленными пальцами, и крики его делались вое громче и громче, пока он наконец и вправду не закричал – он подскочил на кровати, открыл глаза и ждал целую вечность, пока стена и комод не показались ему знакомыми.

Мэри шевельнулась, а Гарри схватился за голову и застонал. Кошмар не всегда был одним и тем же, но когда он кончался, всякий раз казалось, будто ничего не меняется. Уже не один год Гарри, полумертвый от страха, вскакивал иногда в постели, пытаясь спихнуть с груди тяжесть, мешавшую дышать, а потом в поле зрения постепенно возникал какой-нибудь знакомый предмет, и он понимал, что наконец-то проснулся. Глаза его снова опухли, но слезы так и не потекли. Он довольно долго сидел, потом опустился затылком на подушку, вытер ладонью лицо и голову, потом заслонил рукой глаза.

Гарри прошел несколько кварталов от дома до завода, прокомпостировал свой рабочий листок, переоделся и направился к своему станку. Он был худшим токарем из тысячи с лишним рабочих завода. На завод он пришел незадолго до начала войны и всю войну там проработал. Вскоре после того, как началась война, цехового старосту призвали в армию, а Гарри занял его место и стал больше времени посвящать профсоюзной деятельности, чем работе. С самого начала он принялся упорно травить хозяев и вскоре сделался полноправным членом внешней группировки союза. Во время войны руководство компании не имело права его уволить, а когда оно попыталось сделать это после войны, профсоюз пригрозил забастовкой, и потому Гарри по-прежнему стоял за тем же токарным станком.

Каждое утро Гарри, с полчасика поработав, выключал станок и совершал обход завода, напоминая злостным неплательщикам о необходимости своевременной уплаты взносов; спрашивая у других, почему они не были на последнем профсоюзном собрании; а то и попросту советуя некоторым рабочим не особенно напрягаться: спешка тебе ничего не даст. Ты просто помогаешь компании наживаться, а у них денег и без того хватает. И хотя он проделывал это уже долгие годы и мастера научились не обращать на него внимания, многие руководящие работники, особенно экономисты, занимавшиеся сметной калькуляцией стоимости, инженеры-технологи и генеральный директор, он же вице-президент компании, приходили в ярость всякий раз, когда видели, как он, демонстративно игнорируя все правила и инструкции, разгуливает по заводу. Обычно они, багровея от злости, направлялись в другую сторону, но иногда строго спрашивали, чем он занимается, и он отвечал, что выполняет свои обязанности, а если они продолжали донимать его вопросами, то посылал их к едрене фене: мол, справляйся они со своими обязанностями так же хорошо, как он, всем жилось бы гораздо лучше, да и что, черт подери, они смыслят в работе, только и знают, что целыми днями свои толстые жопы просиживать да почесывать яйца от скуки… и удалялся, неизменно поглядывая на всех с ехидной улыбочкой – всей позой своей давая понять, что не боится никаких хвастливых толстожопых хозяев, а вот они-то как раз наверняка его побаиваются, – удалялся, уверенный в своей правоте и в том, что он резал именно правду-матку.

Его утренний обход продолжался, как правило, полтора-два часа. Потом он возвращался к станку и трудился до обеденного перерыва. Гарри никогда не ходил обедать домой, он шел в бар напротив и ел вместе с работягами. Для начала он всегда опрокидывал пару стаканчиков и запивал их пивком, потом – две-три бутылки пива с бутербродом и еще две-три под конец. Он болтал с некоторыми рабочими, выслушивал их анекдоты, их россказни о победах на поприще ебли, сопровождая каждую небылицу одной из своих собственных – о том, как снял одну красотку и кинул ей палку, как она решила, что он просто бесподобен, и захотела увидеться с ним еще разок, – и все терпеливо слушали, испытывая облегчение, когда он наконец покидал их компанию, чтобы присоединиться к другой; а Гарри продолжал обход бара, считанные минуты слушая, потом рассказывая свои небылицы или анекдот про гомика, которому отрезали яйца; изредка нажимая пальцев кому-нибудь на живот и издавая громкий пердеж; или спрашивая у кого-нибудь, когда его угостят выпивкой, смеясь, похлопывая парня по плечу и отходя, когда тот говорил, мол, сразу, как дождусь угощения от тебя; если же рабочий был новичком, Гарри ставил свой пустой стакан на стойку, дожидался, когда буфетчик нальет под завязку и расплачивался лежавшей на стойке мелочью неопытного рабочего.

После обеда Гарри достиг того этапа работы, когда для правильной обработки детали требовалось подрегулировать станок и произвести кое-какие расчеты, поэтому он решил немного прогуляться. Если он отставал от графика слишком надолго, все эти операции приходилось выполнять мастеру. Он не спеша бродил по заводу, спрашивая у некоторых рабочих, как идут дела, но большей частью помалкивая и просто растягивая губы в своей улыбочке – бродил, посматривая по сторонам. Прогуливаясь по цеху, расположенному на шестом этаже, он вдруг остановился, нахмурился, на несколько минут глубоко задумался, достал из кармана профсоюзную брошюрку с описанием обязанностей рабочих различной квалификации, заглянул в нее, потом подошел к одному из столов, отключил токарный станок и спросил у рабочего, чем это он тут, черт подери, занимается. Рабочий молча стоял, пытаясь понять, что случилось и о чем Гарри толкует. Гарри стоял перед ним, размахивая брошюркой и пытаясь перекричать заводской шум. Некоторые из работавших неподалеку людей оглянулись, а мастер подбежал и принялся орать на токаря, все еще стоявшего перед Гарри и пытавшегося понять, что происходит, – принялся орать, почему, мол, отключен токарный станок? Гарри повернулся к мастеру и спросил, не он ли дал рабочему это задание. А кто же еще, по-твоему, черт подери? Другого мастера тут нет, правда? Ну и какого черта ты поручил ему обрабатывать нержавейку, а? Что значит, какого черта? Этот малый – токарь высшего разряда. Он уже сто лет нержавейку обрабатывает. Почему это вдруг он не должен этого делать? Потому что он новичок, вот почему. Он всего пару месяцев здесь работает. Даже полноправным членом профсоюза еще не стал. Разве не так, а? Не так, что ли? – крича прямо в лицо токарю и размахивая брошюркой. Да, но у меня двадцатилетний стаж. Я всё обрабатывать умею. Гарри подошел почти вплотную к нему и, повернувшись спиной к мастеру, заорал еще громче. Да насрать мне, что ты там обрабатывать умеешь, слышишь? Профсоюз постановил, что обрабатывать нержавейку могут только полноправные члены или те, кто проработал тут не меньше шести месяцев, и лучше делай, что я тебе говорю, а не то тебя живо забаллотируют! – заорав еще громче, с распухшим лицом… токарь непонимающе уставился на него, желая лишь одного: чтобы его оставили в покое и не мешали работать… слышишь меня? Мастер наконец-то втиснулся в поле зрения Гарри и заорал, чтобы тот заткнулся. Черт подери, какого хуя ты тут разорался? Хочу – и ору! А ты лучше отстрани этого малого от работы, а не то и на свою жопу беду накличешь. Черт подери, Гарри, заказ надо выполнить, а этот малый – единственный свободный токарь, которому это по силам. А мне по хую, даже если тебе придется, бля, десять лет готового изделия дожидаться, и насрать мне, во что это обойдется хозяину! Брось, Гарри, не упрямься, ты же… Да смогу я обработать и нержавейку, и любую треклятую деталь, которая у вас тут сыщется. Слушай, приятель, лучше заткни свой поганый рот, а не то окажешься в полном дерьме! Токарь побагровел и потянулся за гаечным ключом, а мастер поспешно встал перед ним, схватил его за плечи и велел ему пойти перекурить: когда мы решим этот вопрос, я тебя позову. Он ушел, а мастер глубоко вздохнул, на секунду закрыл глаза и вновь повернулся к Гарри. Слушай, Гарри, нет смысла делать из этого проблему. Ты же знаешь, я никогда не нарушаю предписаний профсоюза, но заказ надо выполнить, а он может это сделать, так кому от этого хуже? Даже не пытайся подлизываться, Майк. Нержавейку он обрабатывать не будет. Ладно, ладно, сейчас позвоню наверх и выясню, что можно сделать. Он пошел к своему столу звонить, а Гарри прислонился к бездействующему станку. Мастер повесил трубку и вернулся. Сейчас спустится Уилсон, и, возможно, мы сумеем всё уладить. Да насрать мне, кто там спустится!

Через несколько минут к ним через весь цех торопливо направился Уилсон, руководитель производства. Улыбнувшись, он обнял Майка и Гарри за плечи. Какие трудности, ребята? – улыбаясь Гарри и понимающе, ободряюще сжимая плечо Майка. Гарри нахмурился, повернулся так, чтобы рука Уилсона упала с его плеча, и заговорил сквозь зубы. Токарь, работающий на этом станке, обрабатывать нержавейку не будет. Я пытался объяснить ему, мистер Уилсон, что заказ надо выполнить… ничего страшного, Майк, – похлопывая его по плечу и еще шире улыбаясь обоим, – я уверен, что мы сумеем все уладить. Гарри – человек благоразумный. Нечего тут улаживать. Нержавейку он обрабатывать не будет. Майк собрался было раздраженно всплеснуть руками, но Уилсон помешал ему это сделать, на мгновение обняв его одной рукой, потом улыбнулся и снова похлопал его по спине. Может, пойдем в комнату отдыха, покурим и все обсудим? Вы не против, ребята? Майк согласился и направился в курилку. Гарри хмыкнул, не двинувшись с места, когда Уилсон жестом пригласил его следовать за Майком, и лишь тогда, когда Уилсон сам направился туда, тоже пошел, отставая от Уилсона меньше, чем на шаг. В курилке Уилсон достал пачку и предложил им сигареты. Майк взял одну и сунул ее в рот. Гарри молча вынул сигарету из собственной пачки и, не обращая внимания на зажигалку Уилсона, закурил. Уилсон спросил, не хотят ли они по бутылочке коки, и оба отказались. Токарь, до той поры сидевший в углу, подошел к Майку и спросил, может ли он продолжить работу. Гарри принялся было что-то орать, но Майк велел токарю идти на рабочее место, а станок не включать. Обожди пока. Через минуту мы подойдем. Рабочий ушел, и Уилсон тотчас же повернулся к Гарри – улыбаясь, стараясь казаться спокойным и не показывать своего к нему отвращения.

Уилсон посмотрел на Гарри и решил больше не пытаться обнять его за плечи – этот номер не пройдет. Послушай, Гарри, твоя позиция мне понятна, и я с ней считаюсь. Мы давно знакомы, ведь я уже много лет имею удовольствие с тобой работать и знаю, так же, как знает Майк, да и все на заводе, что ты добросовестный, честный труженик и что тебе дороги интересы организации и рабочих. Не правда ли, Майк? Майк машинально кивнул. Вот я и говорю, Гарри, все мы знаем, что ты хороший парень и что лучше тебя никто не смог бы следить за выполнением решений профсоюза на нашем заводе, и за это мы все тебя уважаем и тобой восхищаемся. Да, твои способности, твой ум, вызывают у всех уважение и восхищение. Поверь моим словам, ведь я говорю это не как руководитель организации, а как человек, который трудится здесь вместе со всеми, как товарищ по работе. Я ни за что на свете не стал бы просить кого бы то ни было пойти даже на малейшее нарушение профсоюзных инструкций. Для меня договор – это священный документ, и я буду следовать ему, чего бы это мне ни стоило… однако – и это я говорю как работник и руководитель… видишь ли в чем дело, у нас тут всё так же, как в профсоюзе. У вас есть устав и регламент. Так? Я уверен, что ты с ними знаком. Мало того, я уверен, что ты строго их соблюдаешь, но, вероятно, бывают случаи, когда тебе приходится делать незначительное исключение. Нет, обожди минутку… Гарри наклонился вперед и попытался что-то сказать… дай договорить. Вот послушай, допустим, в правилах оказано, что собрание должно начинаться в восемь часов, но вдруг поднимается сильная вьюга, и люди добираются на собрание на полчаса или на час дольше, чем обычно. Тогда тебе приходится либо ждать и начинать собрание с опозданием, либо начинать собрание вовремя при отсутствии надлежащего количества участников. Уилсон улыбнулся, сделал передышку и затянулся своей сигаретой, довольный собственной ловкостью и считая позицию Гарри несостоятельной. Гарри затянулся своей сигаретой, выпустил дым в сторону Уилсона, бросил окурок на пол и раздавил его каблуком. То, чем мы занимаемся на профсоюзных собраниях, вас не касается до тех пор, пока нам не захочется вам об этом рассказать. Ну конечно, Гарри, это мне известно, я и не имел в виду ничего другого. Я только пытаюсь сказать, что наша организация, как и ваш профсоюз, как впрочем, и любая другая организация, – это одна команда, и все, кто связан с этой организацией, от президента до лифтеров, – члены этой команды, и все мы должны ладить друг с другом. Все выполняют в равной степени важную работу. Работа президента не более важна, чем твоя, ведь если ты откажешься со всеми сотрудничать так же, как должен сотрудничать президент, работа не будет выполнена. Вот что я пытаюсь сказать. Мы все должны стоять у руля – так же, как в профсоюзе. Так вот, у нас есть заказ, который необходимо выполнить, причем немедленно. В настоящий момент заказ способен выполнить только этот новый рабочий. Именно по этой причине он его и выполняет. Безусловно, мы не намерены по собственной инициативе просить кого-либо делать то, что могло бы даже рассматриваться как нарушение профсоюзных правил, но этот заказ надо выполнить… слушайте, этот парень – новичок, и нержавейку обрабатывать он не будет, так что хватит зря языком молоть. Если вы разрешите ему продолжить работу, я всему треклятому заводу дам указание начать забастовку, – Гарри побагровел, взгляд стал свирепым, – понятно? Если понадобится, я целый день простою у этого ебаного станка, и только попробуйте разрешить парню продолжить работу – ей-богу, и двух ебаных секунд не пройдет, как весь ебаный завод выйдет на улицу, и ни один разъебай из тех кровососов, что заправляют этой лавочкой, меня не остановит! Ясно? Если вам нужна забастовка, вы ее получите. Он вышел из курилки, хлопнул дверью и опять подошел к станку. Ни слова не сказав рабочему, который с нетерпением ждал, прислонившись к столу, он попросту встал у станка с другой стороны.

С минуту Майк с Уилсоном смотрели на дверь, потом Майк спросил Уилсона, не хочет ли тот, чтобы он все-таки разрешил рабочему продолжить. Нет, Майк, лучше не надо. Мне неприятности ни к чему. Срочно возвращайся за свой стол. Я поговорю с мистером Харрингтоном.

Разговор с мистером Харрингтоном никак не входил в планы Уилсона, но другого выхода он не видел. Он ни в коем случае не хотел брать на себя ответственность за приближение срока забастовки. Мистер Харрингтон жестом пригласил Уилсона сесть и спросил, что его тревожит. Уилсон сел на стул и все рассказал. Едва услышав имя Гарри, мистер Харрингтон помрачнел, потом, когда Уилсон начал вдаваться в подробности, стукнул кулаком по столу. Он слушал, все больше свирепея и негодуя – не только потому, что Гарри имел наглость бросить вызов и ему, одному из вице-президентов, и всей корпорации, но и потому, что знал: придется пойти на компромисс и вместо того, чтобы стереть Гарри в порошок, как бы ему этого ни хотелось, постараться во что бы то ни стало избежать неприятностей; заказ, о котором шла речь, надо было выполнить в срок. Он не мог допустить простоя. Но скоро начнется забастовка, и тогда он от Гарри избавится. Он уже давно ненавидел Гарри и никак не мог избавиться от него, но надеялся, что забастовка ему в этом поможет. Как глава переговорной комиссии, представлявшей корпорацию, он знал, что сумеет убедить всех ее членов в необходимости и в дальнейшем отвергать требования профсоюза, даже если эти требования будут обоснованными. Он знал, что корпорация может позволить рабочим бастовать до конца года практически без потери чистых поступлений. Мистер Харрингтон предполагал, что, если забастовка продлится полгода, профсоюз охотно прекратит ее, как только он согласится с большей частью требований при условии, что получит возможность уволить Гарри. Игра стоила свеч. Терять ему было нечего.

К тому времени, как Уилсон закончил свой рассказ, мистер Харрингтон уже принял решение. Он уставился Уилсону прямо в глаза. Ну и напортачили же вы там! Уголки рта у Уилсона опустились чуть ниже. Он промолчал. Похоже, мне тут за всех приходится отдуваться, иначе того и гляди вся организация развалится. Я тут кое-что… ладно, сейчас это не важно. Главное – обеспечить выполнение заказа. Так вот… нам просто придется поручить это кому-нибудь другому. Сколько человек у вас работают над заказом Кирни? Шесть. Отлично. Отстраните одного токаря от работы над этим заказом, пускай поменяется с тем, который выполнял заказ Коллинза. Если мне память не изменяет, изделие Кирни сплошь латунное. Да, так и есть. Но для того чтобы ввести рабочего в курс дела, потребуется не меньше часа, а я пытался сэкономить как можно больше времени. Хороша экономия! Вы так упорно пытались сэкономить время, что уже больше часа потеряли. Так что возвращайтесь в цех и выполняйте мое распоряжение.

Уилсон тотчас же встал и вывел из кабинета. Он сразу направился к мастеру, занимавшемуся заказом Кирни, и объяснил ситуацию. Мастер отстранил одного из своих рабочих от выполнения заказа, и рабочий пошел с Уилсоном на шестой этаж. Уилсон объяснил Майку и Гарри суть дела и сказал новичку, к кому следует явиться наверху. Увидев, что он ушел, а Майк с токарем, которого Уилсон привел сверху, подошли к станку с заготовкой из нержавеющей стали, Гарри удалился.

Когда он вернулся на свое рабочее место, мастер как раз заканчивал подготовку его станка к обработке детали. Как по-твоему, Гарри, успеешь ты доделать эту деталь к завтрашнему утру? Дело срочное. Ага, само собой. Я бы и сегодня доделал, да этот сопливый умник Уилсон пытался сплутовать, вот и пришлось вправить ему мозги. Он думал, что может мной помыкать, но я из него живо всю дурь выбил. Едва Гарри повернулся к своему станку, как мастер удалился. Когда он отошел на пару шагов, Гарри заметил, что его нет рядом, усмехнулся и пробурчал: вот заячья душонка! Боится, как бы хозяин не увидел его со мной. Резким ударом по кнопке Гарри включил станок и приступил к работе. Да насрать на него!

Работать Гарри старался как можно медленнее, почти незаметно перемещая резец, и когда пришло время отправляться домой, на обработку детали по-прежнему требовалось еще по меньшей мере несколько часов.

Домой Гарри пришел в приподнятом настроении. Помыв руки и побрызгав водой на лицо, он рассказал жене, что произошло, а когда она, как обычно, посоветовала ему быть поосторожнее, чтобы не потерять работу, он, как обычно, злорадно рассмеялся и сказал ей: они не смогут меня уволить. Пусть только попробуют, у меня весь завод забастовку объявит, и они это знают. Я им, бля, не какая-нибудь мелкая сошка. Поев, он пошел в бар и там принялся громко рассказывать ребятам, как отчитал на работе сопливого кровососа-начальника, то и дело прерывая рассказ своим злорадным смехом.

Когда Гарри вернулся домой, Мэри уже легла, но ему было все равно, спит она или нет – так или иначе, некоторое время она не будет его донимать. Он разделся, плюхнулся на кровать и посмотрел, не проснулась ли Мэри, но та лишь что-то негромко проворчала и подтянула коленки поближе к подбородку. Так и лежа на боку, к ней лицом, Гарри уснул.

Наутро Гарри, прежде чем идти к своему станку, поднялся на шестой этаж. Он должен был проверить, не обрабатывает ли новичок деталь из нержавейки. Увидев, что того нет на рабочем месте, он улыбнулся и некоторое время постоял там, дабы убедиться, что они не пытаются плутовать, а перед уходом подошел и мастеру и сказал, что заглянет к нему попозже. Он совершил обход остальных цехов завода, а когда вернулся к своему станку, прошло уже более двух часов. Резко ударив по кнопке включения, он принялся за работу. Подошел мастер и спросил, когда будет готова деталь: все остальные уже обработаны, и мы ждем только эту. Гарри насмешливо посмотрел на мастера и сказал, что деталь будет готова тогда, когда он ее обработает. Мастер мельком взглянул на деталь, прикинул, сколько времени потребуется Гарри на ее обработку, и удалился. Гарри несколько минут пристально смотрел на него: ишь, умник, бля, выискался, – потом опять повернулся к детали.

После обеда Гарри снова поднялся на шестой этаж и произвел повторную проверку, потом побродил по заводу. В конце концов он добрался до своего станка и закончил обработку детали, потом опять поднялся на шестой этаж. Новичок снова был на своем рабочем месте, но в станке крутилась латунная заготовка. Гарри подошел к нему. Так-то лучше. Вчера ты чуть профсоюзного билета не лишился, старина. Тот мельком взглянул на Гарри и хотел было высказать все, что о нем думает, но смолчал – утром ему рассказали про Гарри и про то, как по его милости нескольких ребят абсолютно ни за что исключили из профсоюза. Гарри усмехнулся и ушел. По-прежнему сияя и чувствуя себя всесильным, он вернулся на свое рабочее место. Судьба новички его не особенно волновала, но он был рад, что сумел подложить хозяину большую свинью. Остаток дня он провел на рабочем месте, время от времени размышляя о вчерашних событиях и о том, что через две недели теряет силу договор профсоюза с компанией, а переговорные комиссии еще не пришли к соглашению по поводу нового договора, и наверняка будет объявлена забастовка. Гарри так радовала перспектива начать забастовку – закрыть все предприятие, выставить пикеты и наблюдать, как хозяева, жалкая кучка боссов, приходят на пустующий завод, сидят за своими столами, думают думу и терзаются из-за всех тех денег, которые они теряют, в то время как он каждую неделю получает свои от профсоюза, – что он то и дело посмеивался про себя, а иной раз испытывал желание заорать во все горло: да клали мы с прибором на вашу ублюдочную компанию, кровососы безмозглые! Мы вам еще покажем! Вы еще на коленях будете умолять нас на работу вернуться! Мы вас в бараний рог скрутим, жирные разъебаи!

День ото дня Гарри рос в собственных глазах. Он разгуливал по заводу, приветственно махал руками рабочим и орал им что-то сквозь шум, думая о том, что скоро здесь будет тихо. Заглохнет вся эта ебучая лавочка. Его мысленному взору уже рисовались карикатурные бумажные доллары с крылышками, вылетающие в окно из кармана и бумажника толстого лысого босса с сигарой во рту; и простофили в дорогих костюмах и белых рубашках с галстуками, сидящие за пустыми столами и вскрывающие пустые конверты, в которых должна лежать зарплата. Ему чудилось, как рушатся гигантские бетонные здания, как разлетаются во все стороны их обломки, а сам он парит в воздухе и сметает все эти здания с лица земли. В воображении своем он расплющивал головы и тела, выбрасывал их из окон, смотрел, как они шлепаются вниз на тротуар и хохотал во все горло, наблюдая, как трупы, плавающие в лужах крови, медленно уносятся течением к сточным канавам и как он, Гарри Блэк, тридцатитрехлетний цеховой староста, член руководства триста девяносто второй местной профсоюзной организации, наблюдает и хохочет во все горло.

Вечерами, после ужина, он шел на пустующий склад, где профсоюз делал ремонт, переоборудуя помещение для нужд стачечного комитета. Он мало делал и много болтал.

Гарри стал крепче спать – глубоким сном без сновидений; однако перед сном, когда он лежал на боку, ему еще более отчетливо, живо представлялись многочисленные пустующие цеха, разрушающиеся здания и падающие тела, более резко очерченными виделись силуэты и лица, более мягкой и дряблой – плоть; тлели кончики сигар, запахи сигарного дыма и лосьона после бритья приводили в негодование и доставляли удовольствие. Потом образы постепенно начинали перекрывать друг друга, переплетались и вместе кружились одним расплывчатым, сделанным в многократной экспозиции фотоснимком, а с лица Гарри почти исчезала презрительная усмешка, он улыбался и засыпал.

В последний день действия договора Гарри насвистывал за работой. Вернее оказать, издавал невнятный шипящий звук, временами напоминавший свист. Новый договор пока еще не был подписан, и вечером должно было состояться профсоюзное собрание. Когда рабочий день закончился, Гарри вышел из цеха в веселом расположении духа, похлопывая многих рабочих по спине с таким глубоким чувством товарищества, на какое только был способен, напоминая им про собрание и прощаясь до встречи в зале. Некоторые рабочие по дороге домой зашли в бар, не спеша выпили пивка и поболтали о забастовке, желая знать, как долго она продлится и чего они добьются. Гарри купил бутылку пива и расхаживал по бару, то похлопывая кого-нибудь по спине, то стискивая чье-нибудь плечо и произнося лишь несколько слов: мол, час настал, вечером все решится. Примерно с полчасика он околачивался в баре, потом отправился домой.

Когда Гарри вошел в зал, все руководство уже было в президиуме. Миновав боковые ступеньки, он гордо прошествовал перед залом и одним прыжком взобрался на сцену. Там он с обычной своей улыбочкой пожал всем руки, послушал немного, о чем говорят собравшиеся группами члены президиума, и продолжал переходить от группы к группе, пока зал медленно заполнялся, а через десять минут после того момента, как, согласно регламенту, должно было начаться собрание, председатель местной организации дал понять, что скоро начнет, группы разошлись, все заняли свои места, и Гарри сел на стул во втором ряду с краю, подвинувшись так, чтобы его было видно между двумя рабочими, сидящими впереди.

Председатель сел, достал из портфеля бумаги, просмотрел их, время от времени передавая документы кому-нибудь другому, достал повестку дня и прекратил начавшуюся было дискуссию. В конце концов бумаги были распределены так, как ему хотелось, и он поднялся, оставшись стоять за небольшим столом. Люди в зале притихли, а председатель объявил собрание открытым и предоставил слово секретарю, попросив его зачитать протокол предыдущего собрания. Протокол был зачитан, поставлен на голосование и одобрен рядовыми членами организации. Затем казначей сделал доклад, состоявший из множества цифр и пояснений по поводу статей расхода, по поводу того, сколько денег в кассе и сколько в забастовочном фонде – цифры, касающиеся забастовочного фонда, были оглашены последними, громко и медленно, и неофициальная группа поддержки, рассредоточившаяся по всему залу, принялась, как и было запланировано, аплодировать и свистеть в знак одобрения, и многие другие последовали ее примеру. Доклад был поставлен на голосование и одобрен рядовыми членами организации.

Потом председатель перешел к рассмотрению насущных задач и сообщил членам профсоюза, что они знают, зачем на самом деле все сегодня здесь собрались. Вновь аплодисменты и одобрительный свист группы поддержки и многих других. Председатель с важным видом поднял руки, требуя тишины. Ваша переговорная комиссия долгое время упорно трудилась, пытаясь заключить справедливый договор и добиться для вас, рабочих, справедливой оплаты труда. Аплодисменты. Мы требуем не многого – только того, что зарабатываем. Но хозяева компании хотят, чтобы всю работу выполняли вы, а все деньги прикарманивали они. Шиканье и топот. Разрешите мне огласить только их последнее предложение. Он схватил со стола бумаги, смял в руке края листов и презрительно посмотрел на них. Они хотят, чтобы мы сохранили тридцатипятичасовую рабочую неделю… громкие возмущенные выкрики… хотят предоставить нам жалкие двенадцать дней отдыха… вновь возмущенные выкрики… несмотря на поднявшийся шум, председатель продолжал читать. Никаких отгулов на дни рождения, учет рабочего времени и полставки за сверхурочную работу… очередной взрыв негодования… повышение зарплаты на какие-то несчастные двадцать пять центов в час и весьма незначительное увеличение их отчислений на программу социального обеспечения, к тому же они хотят, чтобы ее контролировал независимый попечитель… он читал, поглядывая на рабочих с презрительным выражением на лице… далее – куча пустых обещаний, не имеющих никакого значения, и они еще набрались наглости все это нам предлагать… гиканье и свист. Но мы показали им, – стуча кулаком по столу и вызывающе крича, – мы показали им, каковы настоящие члены профсоюза: мы послали их к черту! Он выпил глоток воды, потом вытер лицо, слегка опустил голову и подождал, пока рабочие не успокоились. Послушайте, всем нам известно, как много мы работаем – не забывайте, что я и сам двадцать лет в поте лица трудился у токарного станка, а это было еще до создания профсоюза, когда на предприятиях существовала настоящая потогонная система… аплодисменты… председатель поднял руки. И хозяева компании тоже знают, как много вы работаете, но разве их это волнует?.. громкое НЕ-Е-Е-ЕТ группы поддержки и некоторых других, потом рёв рабочих… а вот нас волнует, не правда ли?.. оглушительное ДА-А-А-А-А… вы правы, черт побери, волнует, и, ей-богу, среди нас нет ни одного человека, который допустит, чтобы это сошло им с рук… рёв… и могу вас заверить, что они это знают. Он сделал паузу, выпил глоток воды, откашлялся. Мы требуем всего лишь справедливой платы за добросовестно выполненную работу и приличных условий труда, а на это имеет право каждый американец как свободный человек, – подчеркнув слова «имеет право», «американец», «свободный» ударами кулаком по столу и слегка наклонившись вперед, к рабочим, которые кричали и топали ногами. Теперь все мы знаем, чего требуем… рабочие в зале принялись недоуменно переглядываться, пытаясь вспомнить, чего же они такого требуют… но я оглашу наши требования в том виде, в каком они были предъявлены руководству компании. Тридцатичасовая рабочая неделя… одобрительные возгласы… увеличение на двадцать пять процентов отчислений из доходов компании на нашу программу социального обеспечения, в дальнейшем контролируемую профсоюзом, – оторвав взгляд от бумаг, наклонившись вперед и стукнув кулаком по столу, – я сказал, контролируемую профсоюзом, чтобы эти чертовы адвокаты и бухгалтеры, работающие на компанию, не смогли обманом лишить вас того, что вы заслужили… свист и топот… шестнадцать оплачиваемых дней отдыха, в том числе день рождения каждого члена профсоюза, или двойная оплата, если он вынужден работать в любой из этих дней отдыха… аплодисменты. Он выпрямился. Так вот… ваша переговорная комиссия встречалась с комиссией компании, и после напряженных двухнедельных переговоров… а среди нас нет ни одного человека, который не знает, что вы заслуживаете всего, чего мы требовали… и через две недели вице-президент сообщил нам, что компания не в состоянии удовлетворить наши требования… крики и шиканье… Мы встретимся с ними еще раз, но я хочу, чтобы каждый из присутствующих понял, что ни сейчас, ни в будущем мы не намерены позволять им брать нас за горло и принуждать одобрять договор, который является несправедливым по отношению к рядовым членам нашего профсоюза… свист, крики, топот… и на какие бы ухищрения они ни пошли, какие бы махинации ни пытались провернуть, да и как долго ни пришлось бы нам бастовать, все это не сойдет им с рук… рёв… а если они думают, что имеют дело с недоумками, то скоро им придется изменить свое мнение…

Еще полчаса выступал председатель триста девяносто второй местной организации – его то и дело перебивали одобрительными возгласами, топотом, свистом, а он объяснял, что если сейчас рабочие пойдут на поводу у компании, их всю жизнь будут грабить и безжалостно эксплуатировать; что за ними стоят все члены профсоюза в стране, которые торжественно поклялись оказывать им всяческое содействие – то есть помогать деньгами – до окончания забастовки; что профсоюз полностью готов к забастовке и все идет по заранее намеченному плану: для размещения временного стачечного комитета арендован пустующий склад, уже сделаны надписи на деревянных нагрудных плакатах и напечатаны инструкции, где сказано, когда каждый из собратьев должен дежурить в пикете… он не скупился на обвинения и обещания…

Закончив выступление, он представил аудитории других членов президиума, которые рассказали, как они намерены содействовать успешному проведению забастовки и помогать своим собратьям по профсоюзу. Когда они закончили выступать, председатель представил аудитории собрата Гарри Блэка, цехового старосту и профсоюзного активиста, который назначен руководителем штаб-квартиры стачечного комитета. Выступая, Гарри старался смотреть поверх голов рабочих, сидевших в зале, но все же не мог не видеть их лиц, поэтому он опустил голову и прищурился так, чтобы в поле зрения остались только его башмаки и край сцены. Как уже сказал собрат Джонс, для стачечного комитета союз арендовал склад, это здание все вы знаете, оно рядом с баром «Уилли», и до самого окончания забастовки по субботам, с утра, каждому будет бесплатно выдаваться продуктовый набор на сумму в десять долларов, а помещение просторное, там все уместится, так что насчет этого можно не волноваться, и не успеем мы закончить забастовку, как хозяева будут на коленях умолять нас выйти на работу. Гарри повернулся, широко открыл глаза и попытался отыскать свое место, но перед глазами все поплыло, он помотал головой из стороны в сторону, пытаясь сориентироваться, а председатель подошел к нему, похлопал его по плечу и подтолкнул к стулу. Гарри оступился, наткнулся на одного из сидевших рядом с ним членов президиума и, найдя наконец свое место, сел, а из-под мышек у него капал пот, рубашка прилипла к спине и груди. Он опустил голову, закрыл на минуту глаза и не слышал ничего до тех пор, пока наконец не поднял голову и не увидел, что председатель опять выступает перед рабочими.

Теперь вы имеете некоторое представление о том, как много мы работаем, чтобы создать вам идеальные условия для забастовки и получить возможность заботиться обо всем до самого ее окончания. Он выпил глоток воды, потом вытер лицо носовым платком. Несколько минут он молча стоял, слегка наклонив голову и слушая, как кричат рабочие, а когда заметил, что шум начинает смолкать, вновь обратил к залу осунувшееся, смиренное лицо и поднял руки, требуя тишины. Слушатели притихли, а он медленно, с тем же смиренным выражением лица, оглядел зал, потом снова заговорил. Он проанализировал проведенную подготовку; сказал, что каждый должен пару часов в неделю дежурить в пикетах и что после каждого дежурства в учетной книжке будет ставиться штамп, а если у кого-то не будет штампа и он не сумеет доказать, что не явился по уважительной причине, то книжку у него отберут, нам штрейкбрехеры не нужны… крики и аплодисменты… и всем пикетчикам будут раздавать кофе с бутербродами, – и более подробно рассказал о том, как будет проводиться забастовка, после чего предоставил рядовым членам профсоюза самим решать, чего они хотят: принять предложение компании или объявить забастовку. Едва он договорил, как один из членов неофициальной группы поддержки выдвинул предложение послать компанию к черту и объявить забастовку. Другой член группы поддержал предложение, а председатель крикнул, что предложение выдвинуто и надлежащим образом поддержано. Все, кто за это предложение, скажите «да», – и поднялся шум: некоторые рабочие принялись роптать, кое-кто стал в замешательстве озираться вокруг, но почти все по-прежнему плыли по течению, подхватившему их в тот вечер, и после первого «да» присоединили свои голоса к общему рёву. Председатель стукнул по столу: предложение принято без голосования на основании единодушного одобрения, – стукнул еще раз, снова поднялся рёв, и заскрипели по полу ножки стульев: рабочие вставали и со всей силы хлопали друг друга по спине.

Собрание закончилось. Забастовка была официально объявлена.

Пикетирование должно было начаться в восемь часов, как и обычный рабочий день, однако Гарри уже в половине седьмого был в штаб-квартире стачечного комитета. Этот небольшой склад пустовал уже много лет, и туда провели телефон, принесли маленький холодильник, кухонную плиту и большую электрическую кофеварку. Повсюду стояли многочисленные складные стулья, а в углу – старый письменный стол. У задней стены было множество нагрудных плакатов для пикетчиков. Сев за стол, Гарри несколько минут смотрел на телефон, надеясь, что раздастся звонок и он сможет ответить: стачечный комитет триста девяносто второй местной организации, собрат Блэк, цеховой староста, у аппарата. Скоро телефон наверняка будет звонить беспрерывно, а он беспрерывно будет докладывать председателю и всем его помощникам о том, как руководит забастовкой. Гарри жалел, что ему некому позвонить и рассказать, где он находится и какие творятся дела. Вскоре должны были явиться участники пикета. Гарри откинулся на спинку стула, и тот слегка сдвинулся с места. Он посмотрел на ножки, увидел там колесики и немного покатался взад-вперед. Остановившись, он опять ненадолго уставился на телефон, потом изо всех сил оттолкнулся от стола, и стул покатился назад, к стене.

Первые пикетчики пришли без чего-то восемь. Гарри встал, откатив стул назад, похлопал каждого по спине и сказал, что все готово. Плакаты вон там. Можете взять по одному и начать пикетирование у главного входа на завод. Гарри ринулся к груде плакатов, выбрал три и раздал по одному каждому пикетчику, пытаясь вспомнить, что еще нужно сделать. Пикетчики направились к выходу, и тут один из них спросил, когда им поставят штампы в учетные книжки. На минуту Гарри застыл в изумлении, штампы в книжки, штамп. У него слегка задрожал подбородок. Ты сейчас штампы поставишь или потом, когда мы отдежурим? э-э-э-э… Значит, штамп надо ставить потом? Еще несколько человек вошли и заговорили – книжка, штамп, – с пикетчиками, которые получили плакаты и собрались уходить. На Гарри никто не смотрел. Улучив момент, он повернулся и направился к столу. Книжки надо было проштамповать. Да. Он выдвинул несколько ящиков, и тут до него дошло, что именно надо искать. Резиновую печать и подушечку. Он полностью выдвинул большой ящик. Заглянул. Ага, вот они. Достал их. Наверно, можно и сейчас. Несите сюда свои книжки. Пикетчики с плакатами подошли, и Гарри поставил им в книжки штампы. Каждый сукин сын, у которого не будет штампа, окажется по уши в дерьме. Один из только что вошедших рабочих, спросил, в чем дело. Перед уходом книжку надо проштамповать. Он подошел к столу и протянул книжку. Сперва надо получить плакат, – Гарри вернулся к груде плакатов и раздал каждому пикетчику по одному. Отлично, теперь я проштампую ваши книжки. Надо надеть плакат, чтоб тебя ребята узнали. Я как раз собирался это сделать, – Гарри поставил им штампы, а пикетчики надели плакаты и переглянулись, улыбаясь и отпуская шуточки. Всё, ребята, отчаливайте. Уже девятый час. И не стойте всей толпой на одном месте. Отойдите друг от друга подальше и все время двигаетесь. Чтоб никто не стоял столбом.

Пикетчики ушли, а Гарри вернулся к столу и печати с подушечкой. Он оторвал от блока бумаги листок, написал печатными буквами объявление: перед уходом проштампуй книжку, – и повесил его над грудой плакатов. Рабочие все подходили, а Гарри раздавал плакаты и ставил штампы в книжки; велел некоторым пикетчикам идти к задней стене завода и все время двигаться, чтоб никто не стоял столбом; а рабочие, приходя на дежурство и возвращаясь после пикетирования, наливали себе кофе, стояли на складе или у входа, на улице, болтали и перешучивались. Через несколько часов от этого столпотворения Гарри начал терять голову. Казалось, в руках, животе, ногах возникает некое напряжение, вынуждающее его скрежетать зубами. Он попросил одного из рабочих ненадолго его подменить, наказав ему не забывать ставить штампы в книжки, и направился в расположенный по соседству бар «Уилли». Подойдя к краю стойки, он выпил пару стаканчиков и постепенно начал приходить в себя. Он пробыл там еще некоторое время, выпивая, пока напряжение не спало. Потом вышел из бара и направился к заслону пикетчиков, чтобы проверить, как идут дела. Прем зрительно посмотрел на копов, прибывших на случай беспорядков, и помахал рукой пикетчикам, направляясь к боковой стене здания проверять, как идут дела там. Спросил у одного из рабочих, есть ли кто-нибудь позади здания, тот ответил, что, наверно, есть, а Гарри все равно решил пойти взглянуть. Пройдя квартал до задней стены завода, он несколько минут поговорил с пикетчиками, напомнив им, что нужно все время двигаться, чтобы эти ёбаные копы не смогли ни к чему придраться, потом вернулся в свой кабинет. Снова сел за стол и принялся ставить штампы.

Народу в кабинете поубавилось, многие рабочие стояли на улице, греясь на теплом майском солнышке, болтали, шутили, радовались выходному дню и тому, что можно просто слоняться без дела, пить пиво да чесать языки с ребятами; другие же, пользуясь свободным временем, мыли и чистили свои машины, и через весь кабинет нескончаемой вереницей шли за водой люди с ведрами.

В течение дня

Гарри сделал еще несколько заходов в бар и после каждого захода останавливался на улице, чтобы поболтать с рабочими и заверить их, что они еще покажут этим кровососам, кто тут хозяин. Во второй половине дня пришел один из руководителей профсоюза и спросил у Гарри, как идут дела. Гарри ответил, что у него все в полном порядке. Я заставляю ребят все время двигаться. Копы ни к чему придраться не смогут. И будьте спокойны, окромя кучки канцелярских крыс, на завод никто не пройдет. Молодец, Гарри. Гарри расплылся в своей улыбочке. И запомни: если тебе что-нибудь понадобится, просто записывай всё на счет союза и заноси в свою расходную ведомость. И не забывай представлять ведомость раз в неделю. Гарри сиял. Он кивнул. Ни о чем не беспокойтесь. Мы им хребет сломаем. Руководитель ушел, а Гарри развалился на стуле и выкурил сигарету, время от времени заговаривая с кем-нибудь из рабочих, потом, постепенно, снова почувствовал, как давит на него всё вокруг. Он встал со стула, вышел через черный ход во двор, постоял там некоторое время и почувствовал себя лучше, но вскоре туда вышли некоторые рабочие, одни принесли стулья, другие – карты, и через несколько минут началась игра, а Гарри вернулся в кабинет. Он решил было пойти пропустить стаканчик, потом спросил одного из рабочих, не знает ли тот поблизости заведение, где можно заказать пиво с доставкой. Ага, есть тут одно, на Второй авеню. Гарри позвонил, час спустя подъехал грузовичок, в кабинет вкатили бочонок пива, вынули затычку, и Гарри нацедил первый стакан. Ближе к концу дня бочонок опустел, и Гарри позвонил, чтобы заказать еще один, но ему сказали, что смогут доставить пиво не раньше пяти часов, поэтому Гарри велел привезти его завтра с утра.

К моменту окончания пикетирования Гарри пришел в себя и принялся перебрасываться шуточками с рабочими, входившими в кабинет со своими плакатами. Когда плакаты были свалены в кучу у стены и все ушли, Гарри остался, чтобы выкурить последнюю сигарету, сидя на своем стуле за своим столом. То напряжение, из-за которого ему казалось, будто разламывается все тело, было уже позабыто. Все плакаты были не месте; книжки проштампованы; профсоюзные лидеры были довольны тем, как он руководит забастовкой, к тому же после виски он ощущал приятное тепло. Все шло просто превосходно. Пикетчики все время двигались как положено, и каждый в меру сил боролся за то, чтобы сломать хребет хозяевам. Дело-то плевое. Нам нужно только заставлять пикетчиков все время двигаться да не допускать никого на работу, и они будут на коленях умолять нас вернуться на наших условиях. Первый день забастовки миновал.

Гарри плюхнулся за кухонный стол и попытался не обращать внимания на жену, которая подавала ужин и задавала вопросы о том, как проходит забастовка и как долго она продлится… Она положила еду на тарелки, села и начала есть, продолжая задавать вопросы, а Гарри невнятно отвечал. Время от времени он поглядывал на жену, и вскоре тело его начало напрягаться, и напряжение это росло до тех пор, пока тело вновь не превратилось в один гигантский тугой узел. Ему захотелось врезать жене по роже. Он взглянул на нее. Она продолжала задавать вопросы. Он бросил вилку на тарелку и встал из-за стола. Ты куда? В контору – кажется, я кое-что забыл. Не успела она и слова сказать, как он стремглав выбежал из дома и направился в бар. Он подошел к краю стойки, где и остался, принявшись молча, в одиночестве, пить. Примерно час спустя он опять почувствовал себя лучше и заметил в двух шагах от себя компанию соседских ребят. В сущности, он обратил на них внимание только из-за высокого женского голоса. Через минуту-другую до него наконец дошло, что один из стоящих рядом с ним ребят – гомик. Гарри смотрел на него, стараясь не выдавать своего любопытства, опуская глаза всякий раз, как кто-нибудь поворачивал голову в его сторону, потом вновь медленно поднимая их, чтобы уставиться на гомика. Не в силах расслышать всего, о чем тот говорил, Гарри любовался тем, как изящно гомик руками придает выразительность своим словам и как, говоря и жестикулируя, завораживающе, словно при замедленном движении на экране, выгибает шею. Судя по всему, он рассказывал ребятам про вечеринку, про бал гомиков, который состоялся в прошлый День Благодарения в заведении под названием «У Чарли Блэка». Гарри смотрел и слушал как зачарованный.

Они провели там больше часа, и все это время Гарри слушал, позабыв про свое пиво. Когда они уходили, он проводил их взглядом, надеясь, что они пойдут напротив, к «Греку», и через несколько минут можно будет последовать за ними, но они сели в машину и уехали. Они уехали, а Гарри всё глазел в дверной проем, и лишь внезапно заоравший музыкальный автомат заставил его заморгать и вновь повернуться к стойке. Он машинально поднял свой стакан и допил пиво.

В баре он пробыл почти до полуночи, все это время мысленно представляя себе лицо и руки гомика, по-прежнему слыша его голос. Когда он допил последний стакан пива и отправился домой, тела своего он не чувствовал – отчасти из-за того, что находился во власти сохранившихся в памяти образа и звука, отчасти от пива. На свежем воздухе образ слегка затуманился, но не исчез. Не исчез он и тогда, когда Гарри разделся и рухнул на кровать. Он лег на бок, отвернувшись от Мэри, но вскоре ее вкрадчивая рука и вкрадчивый голос заставили образ рассеяться. Когда она только начала свои ласки, образ был еще с ним, и он весь затрепетал от возбуждения. Потом он сообразил, что это Мэри, и не осталось ничего, кроме жены да ярости – ярости, не дававшей возбуждению угаснуть. Он резко повернулся и навалился на жену, отчаянно пытаясь вспомнить образ и звук, но они уже безвозвратно изгладились из памяти, а Мэри стонала и царапалась…

Он ворочался в постели, лежа некоторое время без сна, вновь чуть не плача, ослепленный смятением, но был так измучен после всех событий минувшего дня, что вскоре уснул.

Наутро он проснулся чуть свет и ушел так поспешно, что Мэри не успела с ним поговорить. Он зашел к «Греку» и выпил кофе с пирожным, то и дело поглядывая на часы, но было только начало седьмого. Взяв еще одну чашку кофе, еще одно пирожное, он стал торопливо есть и пить, продолжая поминутно смотреть на часы и испытывая жгучее желание бежать сломя голову – думая не о том, от чего и куда удирать, а лишь о едва ощутимом, но губительном давлении времени, времени, которое, казалось, обвивалось вокруг него, как питон. Бросив деньги на стойку, он пошел напротив, в свою контору. Там он сразу направился на свое место, сел и долго смотрел на стол – змея сжимала его с прежней силой, – чувствуя, что вокруг не хватает воздуха. Он закурил и оглядел кабинет. Подошел к пивному бочонку и немного покачал, но оттуда не вытекло ни капли. Не было даже пены. Бочонок был пуст. Ничего, скоро привезут новый.

Питон все душил его, и время казалось недвижимым. Стрелки часов застряли на циферблате. Необходимо было уже не только двигаться самому, но и сделать так, чтобы возобновилось движение времени; чтобы приходили рабочие, разбирали свои плакаты, шли дежурить в пикетах, шутили, пили кофе и пиво; чтобы он ставил штампы в книжки, отдавал распоряжения, наблюдал. Они должны были скоро прийти. На то, чтобы выкурить сигарету, требуется лишь определенное время, и хотя время при этом идет, на каждую но-вую сигарету его уходит, похоже, все меньше и меньше, а много выкурить невозможно, наступает момент, когда ты просто не в силах больше курить… по крайней мере некоторое время.

Он открыл заднюю дверь и посмотрел вокруг, ничего толком не разглядев. Казалось, на самом деле ничего и не существует. Ни один предмет не исчез из кабинета, каждый был виден на своем месте, и все же возникала путаница. Гарри знал каждую вещь, знал ее назначение, но полной ясности не было. Он немного посидел за столом, походил немного по кабинету… посидел… походил… посидел… походил… огляделся… посидел… походил… важно было только одно: чтобы пришли рабочие. Они должны были прийти. День должен был начаться. Он походил… посидел… покурил… питон все не исчезал. Неужто на часах нет стрелок? Он покурил… налил чашку кофе… Кофе был крепкий, горький, но, миновав рот и горло, он не оставил никакого привкуса. Только вяжущую пленку. Неужто часы больше не тикают? А вдруг даже солнце не движется? Вода закипает, кипяток льется сверху на кофе, кофе капает в чашку, и время течет… хоть и медленно, по капле, но все же течет… проходит. За какое время стул преодолевает несколько футов от стола до стены, когда Гарри отталкивается, и стул катится вспять на своих колесиках? Даже на это требуется время – время, за которое человек успевает дойти от двери до плакатов или от кофеварки до двери; за это время можно проштамповать три книжки, одну за другой: раз, два, три… и все же он не мог сосредоточиться ни на одной мысли. Только на мучительных попытках щелчком перевернуть спичечный коробок… дверь открылась, и вошли трое рабочих. Гарри вскочил. Питон заполз в коробок. День начался.

Приветик, как делишки? – ударившись об угол стола и поковыляв по направлению к рабочим. С утра пораньше, да? Ничего не поделаешь, из-за этих ублюдков приходится вставать ни свет ни заря. Еще немного кофе осталось. Скоро еще кофейку принесут. И пивка тоже. Рабочие с минуту постояли, глядя на него и слушая его грохочущий голос, потом направились к кофеварке. Закажу-ка я, пожалуй, в какой-нибудь пекарне пирожных, булочек и еще чего-нибудь такого. Нельзя же целый день ничего не есть, да? Профсоюз ведь хочет заботиться о своих рабочих. Нельзя топать в пикет на пустой желудок. Рабочие посмотрели на кофе, выпили его и принялись надевать плакаты. Не забудьте книжки проштамповать, – поправив плакат на одном из рабочих, потом ринувшись обратно к столу, рывком выдвинув ящик, сунув туда руку, пошарив и отыскав наконец печать и штемпельную подушечку. Книжку обязательно надо проштамповать. У кого не будет штампа, тот окажется по уши в дерьме. Вчерашняя смена отдежурила отлично. Вам надо только все время двигаться, а не то копы прицепятся. Рабочие, переглянувшись, положили свои книжки на стол, а Гарри, не переставая громко говорить, принялся колотить по книжкам печатью. Этих ебаных копов хлебом не корми, дай только пикет разогнать. Рабочие направились к выходу. Только не толпитесь – отойдите друг от друга и все время двигайтесь. Вы, ребята, можете пикетировать главный вход. Других я пошлю к черному ходу и боковым дверям, а если кто-то будет мешать, просто кричите, что никому не дадите сорвать забастовку. Рабочие вышли и направились на другую сторону улицы, к заводу, а Гарри крикнул им вслед, чтобы они все время двигались и не пропускали на завод никого, кроме гнусных канцелярских крыс. Рабочие, не останавливаясь, покачали головами. Им предстояло недолгое дежурстве, а потом весь день был в их распоряжении. Иногда и побастовать неплохо. Денек выдался славный.

Гарри стремительно мерил шагами кабинет. Вскоре должны были привезти пиво. Он посмотрел на плакаты. Они были на месте. Вошли еще несколько рабочих, и Гарри, велев им хватать плакаты, проштамповал книжки, объяснил, куда идти дежурить, добавив, что надо все время двигаться, и новые рабочие появились и похватали плакаты, и все пошло своим чередом, а вскоре приехал человек с пивом, и Гарри велел ему привезти еще два бочонка попозже, а потом заказал по телефону несколько коробок пирожных и булочек и подписал все счета, поставив свою размашистую подпись под каждым документом и указав внизу свой титул: цеховой староста, организация 392, – и весь день то и дело наполнял свой стакан пивом, а рабочие приходили и уходили, брали плакаты, возвращали их, ставили штампы в книжки; мыли и чистили свои машины, играли в карты или просто стояли, болтали и шутили, любуясь безоблачным небом и наслаждаясь теплой погодой; уходя после дежурства и перебрасываясь шуточками насчет трех выходных и насчет того, что они уже и не упомнят, когда в последний раз отдыхали в пятницу, и мало кто из них принимал забастовку всерьез. Какое-то время они должны были отдежурить в пикете – несколько дней, может, даже недельку-другую, но в такую погоду это не трудно (если немного потеплеет, после дежурства мы даже на пляж сможем сходить), а потерянные деньги они потом в два счета заработают, ведь зарплату повысят, к тому же в субботу профсоюз обещал выдать продукты, так что волноваться в общем-то не о чем. Это был внеочередной отпуск.

Бочонок пива опустел почти за час до того, как привезли еще два, а Гарри и те несколько человек, что постоянно пили вместе с ним, были уже слегка навеселе. Когда парень поставил оба бочонка на место, Гарри велел ему привезти еще четыре в понедельник утром. По идее этого нам должно хватить, – и он залился своим смехом.

Всю вторую половину дня Гарри просидел во дворе позади здания, попивая пиво и болтая с некоторыми рабочими, пока те играли в карты или попросту сидели без дела. Когда люди брали плакаты, он звал их во двор ставить штампы, а они подтрунивали над ним из-за того, что у него такая тяжелая работа, и он похлопывал их по спине, заливаясь своим смехом, и рабочие смеялись, надевали плакаты и шли к заводу, где прохаживались взад-вперед и болтали с копами, подтрунивая над ними из-за того, что им приходится дежурить там дольше, чей пикетчикам, а копы улыбались, отвечая, что и сами не прочь забастовать, хоть отдохнули бы немного, и желая пикетчикам добиться своего и побыстрее вернуться на работу, и время от времени кто-нибудь из рабочих застывал на минуту как вкопанный, смотрел на копов и улыбался, а кто-то другой смеху ради орал, что надо все время двигаться, и каждый час, или около того, группы пикетчиков менялись, и разговор между ними и копами начинался сызнова, почти слово в слово, а потом у копов тоже происходила смена дежурных, и уходившие махали руками пикетчикам, радуясь тому, что кончился рабочий день и начались выходные, а новые копы некоторое время стояли молча, но вскоре и они принимались болтать с пикетчиками, все наслаждались хорошей погодой и прелестью новизны, и день продолжался с закономерностью движения солнца по небу.

К тому времени, как в кучу у стены бросили последний плакат, Гарри был уже пьян. Он положил печать с подушечкой обратно в ящик и вместе с парочкой рабочих стал допивать пиво, то и дело наклоняясь над бочонком и работая насосом до тех пор, пока из пересохшего крана не раздалось шипение. Гарри обнял двоих приятелей, стоявших рядом, за плечи и сказал, что они еще покажут этим сукиным детям. А особенно этому сопляку Уилсону. Этот пидор ебучий у меня еще дождется, гомик сопливый! Все рассмеялись.

Заперев контору и перейдя улицу, Гарри зашел к «Греку». Там были некоторые соседские ребята, в том числе и те, что наведывались в бар накануне вечером, и Гарри сел у стойки, заказал поесть и стал время от времени перекидываться с ребятами парой слов насчет забастовки – они спрашивали, как идут дела, а он отвечал, что рабочие уже приперли хозяев к стенке и схватили за яйца, подзывал их к стойке и угощал. Он сидел в баре несколько часов, покуда не ушли ребята, потом тоже вышел и направился домой.

На другой день он проспал допоздна, а после завтрака сразу вышел из дома и направился к «Греку», но в столь ранний час никого из ребят там еще не было. Ничего не заказав, он немного посидел, потом пошел в свою контору и сел за стол. Выкурив несколько сигарет, он позвонил секретарю триста девяносто второй организации и сообщил, что находится в конторе и просто проверяет, всё ли в порядке, а секретарь похвалил его за усердие, и Гарри, повесив трубку, попытался вспомнить, кому еще можно позвонить, но на память пришел только номер торговцев пивом. Он позвонил им. Представился и сказал, что можно не дожидаться понедельника и прислать четыре бочонка прямо сейчас. Посидев некоторое время без дела, он заполнил свою расходную ведомость, потом принялся расхаживать по кабинету, а когда привезли пиво и поставили на место бочонки, наполнил кувшин, взял стакан, сел за стол и стал пить, глазея на улицу.

Где-то в середине дня Гарри увидел, как на стоянку у входа к «Греку» подъехала машина, из которой вышли несколько знакомых ребят, поэтому он запер контору и пошел к «Греку». Он поздоровался с ребятами, те кивнули, и он немного посидел с ними, но больше никто не пришел. В конце концов он спросил, не хотят ли они пивка, у меня в кабинете, бля, целых четыре бочонка, ребята сказали, что не откажутся, сообщили буфетчику, где их можно найти, и все направились в контору. Гарри достал стаканы для Винни, Сала и Малфи, они расселись и принялись пить пиво. Гарри стал рассказывать, как он руководит конторой и всей забастовкой, но они, считая его занудой еще с того раза, когда он впервые с ними заговорил, не обращали на него особого внимания, а лишь поддакивали, пили пиво да оглядывали кабинет. Малфи сказал, что здесь не помешал бы приемник, а то даже музыку послушать нельзя, и Винни с Салом согласились, а Гарри сказал, что приемника нет, но, может, и вправду стоит его раздобыть. Ага, само собой. Профсоюз должен выдать тебе приемник, чтоб ты не спятил тут от безделья. Ну да. Почему бы и нет. Гарри сказал им, что у него полно дел, ведь он отвечает за проведение забастовки. Вы же не знаете всего, что… если союз заплатит за пиво, пускай и на приемник раскошелится. Ага. Если ты скажешь, что тебе нужен приемник, они отказать не смогут. Ага. Ну да, если уж я куплю его, они вряд ли откажут. Ага, а после забастовки ты сможешь забрать его домой. Кому какое дело! Ну да, почему бы и нет? Мы тебе за двадцатник или тридцатник можем хороший достать. Черт возьми, это же куча денег! Куча денег? Да что такое тридцатник для профсоюза? Они же там миллионами ворочают. Мы достанем тебе хороший приемник, ты отдашь нам бабки, а потом получишь их с профсоюза. Не дрейфь, они не откажут. Как увидим хороший приемник, сразу берем его для тебя. Ребята переглянулись и заулыбались, вспомнив про приемник в витрине нового магазина на Пятой авеню. Мы тебе его прямо завтра принесем. Да ну, вот это здорово!

Они продолжали пить и трепаться, и Гарри рассказывал им о профсоюзе и о том, чем он занимается. Время от времени он брал пустой кувшин, наполнял его и ставил на стол, не забывая перед тем, как встать, оттолкнуть стул назад, чтобы он покатился к стене. Пару часов спустя пришли еще несколько местных ребят, и к заходу солнца у постепенно пьяневшего Гарри собралось уже больше десятка гостей, среди которых он чувствовал себя умудренным опытом старцем, потому что руководил забастовкой. Ребята пили пиво, не замечая Гарри, и заговаривали с ним только в случае необходимости; и все же Гарри сиял – он был рад гостям и полон возбуждающих предчувствий. Он спросил у Винни – смеясь и похлопывая его по плечу, – что за пидор был с ними недавно, и Винни сказал, что это гомик с Верхнего Манхэттена, одна из подружек Жоржетты. А что, хочешь с ней познакомиться? Вот еще, – похлопывая Винни по коленке, – больно надо знакомиться с каким-то ебучим пидором! Откуда мне знать, может, ты это дело любишь, – рассмеявшись и уставившись на Гарри. Ха-ха! – откинувшись на спинку стула, оттолкнувшись руками от стола и покатившись назад, к стене. Мне просто интересно, зачем это вам, ребята, гомик понадобился. Не думаю, что вы с такой мразью якшаетесь. Ну почему же, иногда с ними неплохо. Они всегда раскошеливаются, если есть бабки, а захочешь – и наркотой угостят. Обожди, может, она еще сегодня появится, – улыбнувшись. Ха-ха-ха! – подъехав на стуле обратно к столу. Нет, не люблю я этого дерьма. Меня только телки волнуют. Просто интересно знать, как это он в вашей компании оказался, вот и всё. У меня столько телок, что тебе их и за год не переебать. Черт подери, одну даже пришлось вчера вечером послать подальше, а ведь красивая была, стерва, но я своей старухе обещал палку бросить, сам знаешь, как это бывает. Иногда приходится… Винни, отвернувшись, заговорил с Салом и некоторыми другими ребятами, но Гарри уже понесло: он пустился в монолог о бесподобной бабенке, которая пару недель назад прилипла к нему и привезла его к себе домой, а у нее была новая машина, об одной блондинке, о многих других страшно ебливых бабах, заставляющих его как следует попотеть в койке, но ему это до фени, он сам любую бабу заебет, а гомиков он терпеть не может, при виде гомика его так и подмывает дать ему в хайло, а когда он бросает палку своей старухе, та вопит на весь дом как недорезанная, а Винни и его приятели встали и ушли, и Гарри наклонился к тем из оставшихся, кто сидел поближе, голос его все не умолкал, речь все лилась, и раздавался изредка его заливистый смех, лишь ненадолго он притих, выпил пива, опять наполнил свой стакан и вновь заговорил, уже потише, принявшись расхаживать по кабинету и уверять ребят, что если им приспичит оприходовать классную бабенку, он в любое время может это устроить, и некоторые кивнули, кое-кто даже улыбнулся, и вскоре Гарри смог-таки замолчать, вернулся за стол и стал пить пиво, уже быстрее, следя за тем, чтобы ни один кувшин не пустовал, веля ребятам пить до дна, осталось еще много, профсоюз позаботится, чтобы пиво лилось рекой, ха-ха-ха, и он осушил очередной стакан, опять налил, и вскоре его начало шатать, он посидел за своим столом, время от времени катаясь взад-вперед на стуле, опрокинул чей-то стакан и рассмеялся, когда пиво тонкой струйкой потекло вниз с края стола, кто-то закричал, что это был классный удар, еще двое-трое крикнули, ага, мол, меткий, а Гарри залился своим смехом, вытер стол ладонью и сказал, что пива еще полно, и ребята рассмеялись, и вскоре им надоело сидеть там с Гарри, и они стали прощаться, пока, еще увидимся, только смотри, чтоб пиво было холодное, а Гарри стал упрашивать их не уходить, посидеть еще немного. Попозже телок выпишем, – но ребята сказали, что у них дела, и ушли.

Гарри посмотрел на свой стол, на стакан и кувшин с пивом, ха-ха! Завтра выходной. Надо пойти поссать. Он встал, ударился о стол, отпихнул назад свой стул и рассмеялся, когда тот стукнулся о стену, оперся о стол, посмотрев на пиво, потом шатаясь вышел во двор и поссал, вздыхая. Вот что мне было нужно. Хорошенько проссаться. ха-ха! Главное – проссаться, всё остальное ерунда. Может, завтра ребята опять придут, уф-ф… так-то лучше. Он погасил свет и пошел домой.

Наутро он оделся, сразу вышел из дома и направился в свою контору. Налил кувшин пива и сел на свое место. Откинулся на спинку стула и положил ноги на стол. Посидеть немного в одиночестве и выпить пивка было даже приятно. Можно было воспользоваться передышкой. Он много работал в первые дни забастовки, и впереди был новый трудный день. Приятно было посидеть одному в своем кабинете. Ему это даже нравилось. В общем-то это было не так уж плохо. Он поднял кувшин, чтобы наполнить стакан. Кувшин был пуст. Он и понятия не имел, что уже так долго сидит: хотя, сдается мне, я здесь и вправду уже давно. Он рассмеялся, встал и наполнил кувшин, а потом стакан. Наверняка скоро появится кто-нибудь из ребят. Время, наверно, уже не раннее. Он откинулся на спинку стула и положил ноги на стол. Все-таки неплохо иногда побыть одному. Некоторое время.

У входа к «Греку» остановилась машина, и он встал из-за стола, подошел к двери и окликнул входивших к «Греку» ребят. Те оглянулись и не спеша перешли улицу. В руках у Винни был сверток. Гарри встретил ребят на пороге, они вошли и, налив себе пива, плюхнулись на стулья. Винни положил сверток на стол и разорвал бумагу. Вот, пожалуйста, Гарри. Мы же говорили, что достанем тебе приемник. Ну как? неплохо, да? Не будь нам бабки нужны позарез, ты бы ни за что его не получил. Гарри подошел к столу, взглянул на приемник, покрутил ручки и проверил, как движется по шкале указатель. Скажи спасибо, что мы на мели, чувак, иначе мы никогда не отдали бы его за какой-то паршивый тридцатник. Теперь тут хоть музыку можно послушать. А то у тебя тут прямо как в морге, – размотав провод и воткнув вилку в розетку. Есть даже короткие волны, чувак, – покрутив ручку настройки и остановившись, когда из приемника зазвучало пение на незнакомом языке. Вот видишь! Эх, жаль, бля, я не могу эту штуковину себе оставить! Ага, звук неплохой, – снова начав крутить ручку и останавливаясь всякий раз, как слышалась иностранная речь. Эй, Вин, поймай какую-нибудь музыку, что ли! Винни переключил приемник на стандартную полосу частот, а Гарри протянул руку и принялся вертеть ручку настройки. Он смотрел, как указатель движется мимо освещенных цифр, а когда послышалось хриплое звучание саксофона, кто-то крикнул, всё, мол, оставь, и чья-то рука, отпихнув руку Гарри, настроила приемник на сакс. Звук сделали погромче, кто-то велел Гарри наполнить кувшины, кто-то похлопал его по спине: классный приемник, правда, чувак? – а Гарри кивнул, взял кувшин, снова наполнил его и стал смотреть и слушать, как ребята щелкают пальцами и кричат под музыку, и он почувствовал их дружелюбие, более того – его вновь переполнили предчувствия, всё стало казаться вполне уместным, и ему стало уютно.

Когда Винни потребовал деньги, Гарри достал из бумажника тридцать долларов, отдал ему, велел ребятам допивать: пивоварне бочонки нужны, – рассмеялся, сказал, что пива еще полно, и опять принялся городить ахинею насчет профсоюза и женщин, а ребята, не обращая на него никакого внимания, продолжали пить, пока им не стало скучно, и тогда они оставили Гарри с его пивом и приемником. Некоторое время Гарри сидел в одиночестве: слушал приемник, крутил ручки настройки, пил пиво, заливался своим смехом, крепко сжимал ручки и вертел их быстро, потом медленно, перемещал указатель, куда и как ему хотелось, слушал пару минут одну станцию, настраивался на другую, переключался на короткие волны и чувствовал, что может поймать любую страну.

Гарри сидел за своим столом, пил пиво и слушал радио до тех пор, пока не начал клевать носом. Тогда он осушил свой стакан, выключил приемник из розетки, поставил его под стол, погасил свет, запер дверь и потопал пешком домой, ведь до дома было рукой подать – несколько кварталов, несколько минут ходьбы.

Наутро Гарри чувствовал себя разбитым, но все-таки добрел от дома до конторы. Его всего трясло, и он заставил себя выпить пива, чтобы немного поправиться до прихода рабочих. После пары стаканов пива с полдюжиной таблеток аспирина головная боль начала потихоньку проходить, улеглось брожение в желудке, но осталось чувство неловкости, смутная тревога, и Гарри проклинал еще не открывшиеся бары за то, что нельзя пойти пропустить стаканчик и опохмелиться как следует. Ближе к восьми начали появляться рабочие, чьи шутки и смех, звучавшие, пока они хватали плакаты и ставили штампы в книжки, стали действовать Гарри на нервы. Когда все плакаты разобрали и был готов свежий кофе, Гарри сходил в бар, опрокинул пару стаканчиков и вернулся, уверенный в том, что ему полегчало. Возвратившись в контору, он включил приемник, сел за стол и принялся пить пиво, перебрасываясь шутками с рабочими. Когда позвонил кто-то из руководства, Гарри сказал ему, что купил в контору приемник: решил, что после дежурства рабочим захочется послушать музыку или бейсбол, – и представитель руководства велел ему послать счет в профсоюз, пообещав возместить расходы. Гарри повесил трубку и откинулся на спинку стула, чувствуя себя весьма влиятельным должностным лицом, и хотя утро – пока он не пришел в себя после вчерашнего, – тянулось для него медленно, вторая половина дня промелькнула быстро, особенно после телефонного разговора (стачечный комитет, организация триста девяносто два, собрат Блэк у аппарата) с членом профсоюзного руководства.

Вечером, когда ушел последний рабочий, Гарри посидел немного за столом, попил пивка, а потом, перейдя улицу, зашел к «Греку». Пока не появились некоторые из ребят, он ел не спеша, потом стал есть торопливо, болтая и смеясь. Когда он доел, они пошли в контору, где принялись пить и слушать радио – ребята, как обычно, игнорировали Гарри, лишь изредка кивая или невнятно отвечая. Пришли еще несколько ребят, но они пробыли не очень долго, и вскоре Гарри опять сидел за своим столом один, с кувшином пива и стаканом. Солнце зашло, на улице стало тихо, прохладно, и хотя Гарри целый день пил пиво и уже давно перестал нервничать, по дороге домой у него вновь сосало под ложечкой.

Когда он пришел, ребенок уже спал, а Мэри, поджидая его, смотрела телевизор. Она позвала Гарри в гостиную, он сел в кресло, Мэри наклонилась и покрутила ему мочку уха, а он был смущен и не настолько пьян, чтобы отпихнуть ее руку. Покрутив ему немного мочку уха и увидев, что он не отворачивается, Мэри села на подлокотник кресла и обвила рукой его шею. Вскоре она уговорила его пойти в спальню, Гарри разделся, лег и лежал рядом с ней, пока она силком не затащила его на себя. Гарри по-прежнему, как и весь день, плыл по течению, только молча и вяло, все еще пребывая в страшной депрессии, которая стала одолевать его, когда ушли ребята и он остался один, с приемником, пивом, столом и стулом, – в депрессии, вызванной разочарованием после долгого ожидания. Когда Мэри стала тащить его на себя, он покорно переместился в указанном направлении, а она обняла его, обдавая жарким дыханием его шею и ворочаясь под ним. Гарри просто полежал на ней, пока не осознал, что слышит ее голос, потом слез, закурил и лег на бок. Мэри погладила его по спине, поцеловала в шею, а Гарри продолжал курить, по-прежнему лежа неподвижно, по-прежнему молча, и Мэри трепала его за ухо и гладила по плечу, пока он в конце концов не стряхнул с себя ее руки. Мэри полежала немного на спине, бормоча что-то себе под нос и слегка поворачиваясь с боку на бок, а Гарри все молчал – потом он наконец погасил сигарету, улегся поудобнее и забылся сном. Некоторое время Мэри смотрела на его спину, потом повернулась на бок, подтянула колени к подбородку и в конце концов уснула.

Когда Гарри велел Мэри приготовить завтрак, она послала его к черту. Он снова велел ей приготовить завтрак, пригрозив в противном случае проломить ей башку. Да отстань ты, возьми да и сам приготовь! Гарри обозвал ее ебучей потаскухой и вышел из дома. Он не мог вспомнить, как чувствовал себя накануне вечером, но точно знал, что с утра чувствует себя по-другому – в мыслях у него была только привычная обида на Мэри. Она снова была повинна в его страданиях так же, как хозяева – в том, что он мало зарабатывал. Все вместе они пытались отравлять ему жизнь; пытались выебать и наебать его, стоило ему только пошевелиться или что-нибудь предпринять; если бы не они, всё было бы совсем по-другому.

День ото дня Гарри все меньше суетился в конторе, пока по прошествии нескольких недель не стал большую часть времени проводить за своим столом, лишь изредка выходя к пикетчикам, чтобы ослабить напряжение от долгого сидения в тесном кабинете. Рабочие тоже стали медлительнее и во время дежурства в пикете двигались как сонные мухи – лишь бы не стоять столбом. Друг с другом они разговаривали вполголоса, а с полицейскими лишь перебрасывались парой слов или, что чаще всего, попросту молча им кивали. Ни в виде их, ни в поступках не сквозило отчаяние, но вся прелесть новизны, связанная с участием в забастовке, исчезла, и забастовка превратилась в обыкновенную работу, подобную любой другой, разве что за эту им никто не платил. Остатки беззаботности, еще сохранившиеся после первой недели пикетирования, постепенно улетучивались каждую субботу по мере образования очереди за продуктами и тогда, когда рабочие несли домой десятидолларовые наборы. Они обязаны были являться в зал заседаний, где перед раздачей продуктов председатель произносил речь, и в первую субботу он поведал им о том, как хорошо они дежурят в пикетах, и особенно похвалил собрата Гарри Блэка – за то, как он выполняет свои обязанности в качестве организатора и администратора местного отделения стачечного комитета. Он сообщил рабочим, что в течение минувшей недели ежедневно происходили встречи с переговорной комиссией компании, но те предлагают нищенскую зарплату, и что комиссия профсоюза отказывается идти на уступки, даже если придется бастовать целый год. Когда он закончил выступление, группа поддержки принялась топать ногами, аплодировать и свистеть, и вскоре уже большинство рабочих рукоплескали председателю, а тот спрыгнул со сцены и принялся ходить по залу, похлопывая рабочих по спине и пожимая им руки. Потом рабочие выстроились в очередь за продуктовыми наборами. По мере того, как продвигалась очередь и рабочие получали свои пакеты, повсюду слышались едкие замечания, шутки и смех, но когда каждый оставался со своим пакетом наедине, с виду тот казался совсем маленьким. В следующую субботу речь председателя была еще короче, аплодисменты – тише, люди в очереди – более молчаливыми. Лишь немногим приходило в голову что-либо смешное. И так заканчивалась каждая неделя.

Когда рабочие только начинали пикетировать завод, они то и дело отпускали шуточки по адресу горстки служащих, которые ходили на работу, и время от времени встречали их насмешками и свистом, но вскоре начали каждый вечер и каждое утро поливать их отборной бранью, а полицейские требовали, чтобы они заткнулись и продолжала двигаться. По прошествии первых нескольких недель, когда служащие входили в здание, рабочие уже останавливались и принимались угрожать им, а полицейские размахивали у них перед носом дубинками, требуя, чтобы они хранили молчание и продолжали движение пикетов, иначе, мол, все будут арестованы. С каждым днем голоса, ругательства и угрозы рабочих делались все более злобными, и несколько недель спустя по утрам и вечерам у входа в здание стали появляться дополнительные наряды полиции; а когда полицейские требовали, чтобы рабочие не зарывались и продолжали двигаться, те плевали копам под ноги или бормотали что-то насчет недоумков и штрейкбрехеров; и каждый день все повторялось по новой, разве что еще больше накалялась атмосфера, а рабочие снова и снова искали повода для того, чтобы кого-нибудь ударить – кого угодно; а полицейские только и ждали, когда кто-нибудь что-нибудь затеет, чтобы можно было слегка развеять скуку, тоже раскроив кому-нибудь башку. А по мере того, как усугублялась скука, росло негодование – негодование рабочих по отношению к копам, которые приходят и мешают им одержать победу в забастовочной борьбе; и полицейских по отношению к забастовщикам, из-за которых они вынуждены стоять там каждый день целыми часами, в то время как им самим запрещено объявлять забастовку даже ради повышения зарплаты. Рабочие старались двигаться как можно медленнее и насмешливо поглядывали на полицейских, проходя мимо них; а полицейские целый день стояли к ним лицом, помахивали дубинками, держа их за кожаные ремешки, и велели рабочим продолжать движение, стоило тем хоть на секунду остановиться; а рабочие на миг останавливались как вкопанные и глазели по сторонам в надежде, что кто-нибудь пошлет подальше кого-нибудь из копов, чтобы можно было надеть им на уши плакаты, но все молчали, и когда один из копов делал шаг вперед, рабочие снова начинали двигаться, и забастовка – а с ней и рискованная игра – продолжалась.

Возвращаясь в контору, пикетчики уже просто бросали свои плакаты на пол, и поначалу Гарри просил их успокоиться и быть поаккуратней, а потом, будучи несколько раз послан на хуй, замолчал и стал подбирать плакаты после ухода рабочих. Вскоре пришлось писать новые плакаты, и всякий раз, как рабочие видели плакаты с обновленными надписями, они злились еще больше и на чем свет стоит кляли разъебаев из компании, из-за которых они остались без работы, а заодно и копов, помогающих этим ебаным кровопийцам.

Компания готовилась к забастовке задолго до ее начала, и потому, когда первые пикетчики надели свои плакаты и принялись гордо расхаживать у входа на завод, текущие заказы были уже выполнены, а необработанные изделия перевезли на другие предприятия, разбросанные по всей стране, или передали другим фирмам по субподряду, и главной заботой руководства Бруклинского завода была координация распределения и транспортировки необработанных изделий и готовой продукции между многочисленными предприятиями и субподрядчиками. Для служащих, отвечавших за координацию работы разных фирм, первые дни забастовки были беспокойными, а подчас и суматошными, но затем все опять пошло своим чередом, а в тех редких случаях, когда возникали чрезвычайные обстоятельства, все недоразумения устранялись при помощи междугородных телефонных разговоров, после чего ситуация довольно быстро вновь делалась управляемой.

Через несколько месяцев после начала забастовки позвонили с завода, расположенного на севере штата Нью-Йорк, где осуществлялась окончательная сборка крупных агрегатов. В договоре предусматривался штраф за несоблюдение срока поставки, и если бы все агрегаты не были доставлены к указанной дате, с компании взыскали бы тысячу долларов в день – за каждый день задержки. Из-за многочисленных неисправностей и поломок работу и без того уже отложили на три дня, но в конце концов линия сборки была введена в строй, и половину производственного персонала бросили на выполнение задания к указанному сроку. Все шло гладко, и было уже твердо решено закончить работу вовремя, как вдруг выяснилось, что недостает одного из завершающих элементов сборки, изготовляемого на Бруклинском заводе. С Бруклинским заводом тотчас же связались по телефону, и поспешно проведенная проверка документации показала, что вся партия изделий была обработана еще за день до начала забастовки, но по какой-то причине так и не была отправлена. Отдел отгрузки продукции был почти пуст, поэтому ящики с нужными деталями быстро нашли. С заводом, расположенным на севере штата, связались по телефону, и наряду с обнадеживающей информацией было передано обещание отправить ящики в тот же вечер.

Мистер Харрингтон начал было ругать последними словами своих служащих, но через минуту остыл и принялся обзванивать ближайшие мелкие автотранспортные фирмы, пытаясь найти такую, которая сумеет преодолеть заслон пикетчиков и доставить изделия по назначению. В конце концов он нашел одну, где взялись за это дело и заломили неслыханную цену, однако директору ничего не оставалось, кроме как согласиться и выписать чек на половину суммы – вторую половину надлежало выплатить после доставки.

Когда грузовики свернули на подкрановый путь, ведущий к загрузочному помосту, рабочие, дежурившие в пикете, переполошились, но быстро взяли себя в руки. Пикетчики принялись кричать водителям грузовиков, что они бастуют, а водители принялись громко посылать их по матери. Некоторые рабочие попытались было прыгнуть на капоты грузовиков, но упали; некоторые другие стали подбирать камни и консервные банки и бросаться ими в водителей, но снаряды лишь отскакивали от кабин. Едва рабочие ринулись вслед за грузовиками к помосту, как полицейские принялись хватать их и сдерживать натиск.

Крики пикетчиков услышали остальные рабочие, слонявшиеся без дела возле конторы, и они тут же примчались; а из полицейской машины по рации было вызвано подкрепление. Пока одни полицейские оттесняли рабочих, другие выстроились поперек подкранового пути. Вскоре собралась толпа из сотен рабочих, пытавшихся с криками пробиться вперед; из задних рядов раздавались громкие требования убрать с дороги ебаных копов и отделать этих ебаных штрейкбрехеров; люди в передних рядах выкрикивали что-то в лицо копам и, поскольку сзади на них напирала толпа, теснили заслон полиции, который постепенно слабел. Какое-то время амебообразная масса текла то вперед, то назад и кружила на месте, а над головами подпрыгивали руки и плакаты; взлетали белые перчатки и дубинки; багровые от ярости лица были почти вплотную прижаты друг к другу, все орали, брызжа слюной; глаза затуманивались и увлажнялись от гнева. Потом подъехали автомобили, битком набитые новыми полицейскими. За ними – пожарная машина. Копы повыскакивали из машин и растворились в массе. Моментально был размотан и подключен пожарный рукав; хрипло заоравший громкоговоритель приказал рабочим разойтись. ПОШЕЛ НА ХУЙ КОЗЕЛ ЛЕГАВЫЙ ИДИ ПОДРОЧИ СУКИН СЫН ЕСЛИ ВЫ СЕЙЧАС ЖЕ НЕ РАЗОЙДЕТЕСЬ МЫ ВСЕХ АРЕСТУЕМ НЕМЕДЛЕННО ОСВОБОДИТЕ ПОДКРАНОВЫЙ ПУТЬ АГА, САМО СОБОЙ, ВОТ ТОЛЬКО ПРОЛОМИМ ЧЕРЕПУШКИ ЭТИМ ЕБАНЫМ ШТРЕЙКБРЕХЕРАМ ОНИ НАС КУСКА ХЛЕБА ЛИШАЮТ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ПОВТОРЯЮ, РАЗОЙДИТЕСЬ ИЛИ Я НАПРАВЛЮ НА ВАС БРАНДСПОЙТЫ ТЫ КОМУ ПРОДАЛСЯ СУКИН СЫН Заслон полиции был укреплен и изо всех сил сдерживал толпу, но рабочие, увидав, что против них выставили новых копов, и услышав угрозы, ожесточились еще больше, они почувствовали свое численное превосходство, а чувство разочарования и безысходности, которое накопилось за долгое время, попусту потраченное в пикетах и в очередях за продуктами, нашло наконец долгожданный выход. Наконец-то им противостояло нечто реальное. А полицейские, которые долгое время стояли, помирая со скуки, пока рабочие прохаживались взад и вперед, и велели пикетчикам все время двигаться, завидуя им, потому что рабочие по крайней мере имели возможность предпринять нечто реальное ради повышения зарплаты, тогда как сами они могли разве что подать прошение мэру и получить от насквозь прогнивших политиканов отказ, тоже нашли наконец долгожданный выход своим чувствам, и вскоре заслон был поглощен массой, двое-трое упали на колени, потом еще несколько человек – забастовщиков и копов, – в воздух взмыл плакат, обрушившийся через секунду на чью-то голову, поднялась рука в белой перчатке, а потом с глухим стуком опустилась дубинка, и появившиеся над головами руки, дубинки, плакаты, камни, бутылки пришли в движение, словно под воздействием выведшей из-под контроля эксцентриковой тяги, и масса начала растекаться во все стороны, люди падали друг на друга, из окон и дверей высовывались головы зевак, водители немногочисленных машин предусмотрительно останавливались или притормаживали, чтобы понаблюдать минутку за происходящим, а масса всё катилась волнами вдоль и поперек Второй авеню точно галактика по своду небес испещренному стремительными потоками комет и метеоров а тот голос что хрипло кричал обращен был уже к пожарным и те не спеша направились к бушующей массе и чья-то рука в белой перчатке схватилась за голову и перчатка обагрилась кровью а время от времени от массы отделялось окровавленное тело и откатившись на пару шагов застывало в неподвижности или лежало подергиваясь и четверо или пятеро избитых истекающих кровью копов преодолев силу тяготения массы вырвались на свободу постояли бок о бок и вновь зашагали к массе размахивая дубинками и крича и об голову одного из них сломали плакат но коп лишь закричал еще громче не останавливаясь и продолжая наносить удары до тех пор пока его дубинка не сломалась о чью-то голову тогда он не выходя из строя подобрал сломанный плакат и продолжил а удары дубинками по головам были едва слышны звук отнюдь не был неприятным поскольку его заглушали крики и ругательства и копы перешагивали через немногочисленные тела покуда каким-то образом не образовался развернутый строй забастовщиков и те атаковали копов не остановившись когда им на головы стали методично обрушиваться дубинки и две шеренги слились в вихревую возбужденную туманность которая кружась покинула галактику чтобы распасться на составные части когда забастовщики смяли шеренгу копов и принялись пинать их а те пытались вновь подняться на ноги или уползали прочь и взвыли сирены но никто их не услышал и новые полицейские выскочили из легковушок и фургонов и был размотан и направлен на толпу еще один пожарный шланг последовал приказ открыть гидранты и не дожидаться когда полицейские смешавшиеся о забастовщиками в едином вихре сумеют выбраться оттуда а некоторые забастовщики заметили что готовится второй брандспойт потом обратили внимание на первый и набросились на пожарных но тут неудержимым потоком хлынула вода и вся сила удара пришлась одному рабочему в живот и он разинул рот но если и издал какой-то звук никто его не слышал и человек согнулся завертелся бешеным волчком наткнулся на людей бежавших сзади и отлетел к тротуару а бежавшие сзади приняли удар на себя и завертелись а некоторые полицейские сломя голову бросились к разным перекресткам пытаясь перекрыть движение по улице и направить транспорт в другую сторону но как ни махали они руками подавая машинам знаки проезжать все водители сбавляли скорость не желая пропускать захватывающее зрелище а скрипучий голос вновь принялся отдавать распоряжения и на толпу точно и умело направили два водомета после чего масса превратилась в хаос соударяющихся частиц которые беспорядочно кружили сталкиваясь и разлетаясь а потом сделалось так тихо что стали слышны сирены «скорой» и громкие стоны исторгаемые массой и вскоре мостовая очистилась от мелкого мусора и была смыта даже кровь.

Брандспойты отключили, и тем, кто был ранен слишком серьезно, чтобы передвигаться самостоятельно, помогли добраться до тротуара, где они уселись, прислонившись к стенам зданий, или забраться в поджидавшие кареты «скорой помощи» и полицейские машины, которые увезли их в больницу. Улица по-прежнему была запружена рабочими, полицейскими, легковушками, фургонами, «скорыми» и зеваками. Сотни забастовщиков все еще стояли, собравшись небольшими группами, разговаривали, оказывали помощь раненым товарищам, поглядывали на копов и ждали выезда грузовиков. Гарри, который благоразумно не полез в драку, переходил от группы к группе в выбившейся из-под брюк рубашке, с растрепанными волосами и перепачканным лицом, ругал последними словами хозяев, копов и этих ебаных штрейкбрехеров, интересовался самочувствием рабочих, похлопывал их по спине.

Полиция тоже с тревогой ждала грузовиков. Прибыло подкрепление, было установлено заграждение, чтобы не подпускать забастовщиков к подкрановому пути, и приведены в боевую готовность брандспойты. Тот же голос снова велел забастовщикам разойтись, а рабочие снова принялись материться, и никто не сдвинулся с места – все разглядывали копов, стоявших за заграждением, и пожарных с их брандспойтами. Голос сказал, что полиция не хочет применять силу, но если все немедленно не разойдутся, сила будет применена. Рабочие принялись орать, чертыхаться и рассредоточиваться, намереваясь штурмовать заграждение, как только грузовики появятся на подкрановом пути. Голос сообщил, что у них есть ровно шестьдесят секунд, после чего вновь будут пущены в ход брандспойты, и начал считать. Оставалось еще тридцать секунд, когда послышался шум приближающегося по подкрановому пути первого грузовика. Отсчет был прекращен, и последовал приказ применить брандспойты. Не успели рабочие сделать и шага вперед, как на них обрушились потоки воды. Брандспойты были применены со знанием дела, и ни один забастовщик не добрался до заграждения, пока грузовики не проехали почти целый квартал, после чего люди остановились и принялись орать и чертыхаться.

Когда грузовики скрылись из виду, рабочие отступили от заграждения, несколько минут постояли, глазея на копов, потом одни медленно разошлись по домам, а другие вернулась в контору. Полицейские и пожарные не спеша собрали свое оборудование и разъехались по своим участкам. Восемьдесят три человека были госпитализированы.

Возвращаясь в контору, одни забастовщики несли остатки плакатов, другие помогали идти тем, кто все еще истекал кровью или пребывал в оцепенении после потасовки. Прежде чем раненых развезли по домам, Гарри пообещал им проследить, чтобы в их книжках были проставлены отметки о ранении; оставшиеся протиснулись в кабинет или околачивались у входа.

Рабочие, собравшиеся в кабинете, по-прежнему орали и чертыхались, а Гарри разливал пиво, рассказывая им о том, как он накостылял копу… надеясь, что никто не заметил его отсутствия в свалке… и как его чуть не огрели дубинкой, но все были слишком злы, чтобы обращать на него внимание, так же, как раньше были слишком заняты, чтобы запомнить, кто где находился во время потасовки. В конце концов Гарри, почти оглохший от шума, протиснулся к своему столу и сел со стаканом пива, пытаясь сообразить, может ли он что-нибудь предпринять. Облокотившись на стол, он потягивал пиво и ждал, когда в голову ему придет какая-нибудь мыслишка. И лишь тогда, когда он увидел, как сквозь толпу с трудом пробираются председатель и некоторые другие руководители, до него дошло, что надо было позвонить в профсоюзный комитет. Он вскочил и, спотыкаясь, обошел стол, крича, что все время пытается дозвониться до профсоюза, и все принялись орать, столпившись вокруг руководителей, а те остановились и заорали, веля рабочим замолчать ради всего святого. Как мы сможем выяснить, что случилось, если все орут! Все опять принялись орать, руководители замахали руками, и рабочие начали успокаиваться, а Гарри попытался протиснуться вперед, но один из рабочих встал перед председателем и сказал, что сейчас всё расскажет. Я дежурил в пикете, когда подъехали грузовики. Какие грузовики? Все рабочие принялись что-то орать в ответ, руководители опять замахали руками, а человек, начавший было рассказ, заорал, чтобы все заткнулись. Я сам всё расскажу. Дежурим мы в пикете, и тут по Второй авеню подъезжают четыре грузовика, сворачивают на подкрановый путь и катят к загрузочному помосту… Когда вся история была рассказана, председатель спросил, не заметил ли кто-нибудь названия автотранспортной компании, и один рабочий сказал, что знает эту фирму. Я часто вижу эти грузовики в нашем районе, – и он сообщил руководителям название, рассказав, где обычно стоят машины фирмы. Тогда председатель сказал рабочим, что всё будет улажено, что больше ни один грузовик не проедет мимо заслона пикетчиков, что все должны успокоиться и разойтись по домам и что теперь будет установлено постоянное наблюдение за улицей, и если хоть кто-нибудь, я не шучу, мне насрать, кто именно, попытается преодолеть заслон, все должны брать ноги в руки, бежать к пикету и блокировать подступы к заводу. Рабочие заорали: ага, мы еще покажем этим разъебаям! Только не околачивайтесь возле завода без дела, а не то копы сразу начнут всё сызнова. Закон строго ограничивает количество пикетчиков, а они только и ищут повод, чтоб вам головы проломить, так что не давайте им такой возможности. Когда вы свободны от дежурства, старайтесь как можно реже появляться на улице, и они ничего не смогут поделать.

Председатель подошел к столу и стал звонить по телефону, а остальные руководители в это время провожали рабочих к выходу, пожимая им руки и похлопывая их по спине. Некоторое время председатель договаривался по телефону насчет надписей на новых плакатах, требуя, чтобы плакаты непременно были в стачечном комитете к восьми утра; потом позвонил еще нескольким членам профсоюзного комитета, и к тому времени, как он договорил, в конторе уже не было никого, кроме руководителей и Гарри, который стоял за спиной у председателя с тех пор, как тот поднял трубку телефона.

Гарри предложил ему сигарету, потом безуспешно попытался найти спички, и председатель в конце концов достал из кармана свои. Гарри хотел было рассказать ему о том, как он пытался остановить грузовики, но его перебили другие руководители, заговорившие с председателем. Они встали в кружок и принялись вполголоса совещаться, оставив Гарри стоять в сторонке, и тут вошли Винни с Салом. Приветик, Гарри, как делишки? Говорят, у вас тут были небольшие беспорядки. Ага, чувак, говорят, мы пропустили отличную драку. Они налили себе по стакану пива, потом снова подошли к Гарри. Вы же не простите им эту подлянку, правда? Как пить дать не простим. Не волнуйтесь, больше такого не повторится. Если б не эти ебаные копы, мы бы ни за что их не пропустили. Черт подери, чувак, их же можно и по-другому остановить. Ага, – улыбаясь друг другу и попивая пивко. То есть как это? Черт подери, да тебе надо только… подошел председатель и спросил у Гарри, что это за люди. Гарри назвал ему их имена и сказал, что они живут поблизости. Это председатель профсоюза. Приветик, как делишки? Небольшие неприятности, да? Не очень серьезные. А у вас что-то на уме, ребята? Так, небольшое деловое предложение, да, Сал? Ага. Какое же? Можем избавить вас от этих грузовиков. Пару сотен не пожалеете? По-вашему, это легко сделать? Ага. Если они стоят там, где сказал тот малый, это пара пустяков. Председатель повернулся спиной к остальным, дал ребятам двести долларов, попрощался с Гарри и ушел вместе со всеми руководителями. Сал с Винни поделили деньги, допили свое пиво и удалились. Миновал еще один день забастовки.

На другой день в начале девятого в конторе собрались сотни рабочих. К половине девятого одни разбрелись по конторе, другие вышли на улицу, попивая пиво и кофе с пирожными. Плакаты доставили через несколько минут после того, как Гарри открыл контору, и рабочие с тем же воодушевлением, что и в первый день забастовки, расхватали их и отправились дежурить в пикет. Как и в первый день, они шутили, смеялись и энергично похлопывали друг друга по спине, но уже не были так беспечны, как тогда, а были возбуждены и полны надежд – надежд на новую драку, только на сей раз она не станет для них неожиданностью, они будут готовы, и каждый сможет воплотить в жизнь сны и мысли минувшей ночи, в которых они остановили грузовики, выволокли из кабин водителей и проломили им головы, причем каждый сделал это своими руками, в крайнем случае – с помощью нескольких друзей; а когда копы попытались их остановить, они отобрали у них дубинки и раскроили им черепушки, потом взяли пожарные шланги и струями смыли гнусных ублюдков в сточную канаву. Они пили пиво и кофе, то и дело поглядывая в сторону завода, похлопывая друг друга по плечу, но при этом напрягали мускулы – им страсть как хотелось поскорей увидеть перед собой кого-нибудь из этих полицейских говноедов или штрейкбрехеров-шоферюг и врезать ему по физиономии… а то и надрать задницу кому-нибудь из сопливых служащих, если тот начнет пудрить им мозги.

Но в тот день никто не вышел на работу и ни один грузовик не показался в пределах двух кварталов от завода. Мистер Харрингтон велел всем сидеть по домам – была пятница, и один день ничего не решал. Груз был отправлен, а других срочных дел не предвиделось; к тому же в понедельник, когда разгневанные рабочие поостынут, всё опять пойдет своим чередом – так же, как шло изо дня в день, из месяца в месяц, до потасовки. Рабочие, не расходившиеся весь день, шумно приветствовали каждого нового пикетчика, оживленно похлопывая его по плечу, но поскольку время шло, а все по-прежнему было тихо-мирно, им постепенно надоело поругивать стоявших неподалеку копов, коих на сей раз собралось не меньше сотни, и болтать о том, что хорошо бы проломить их тупые головы, а по мере того, как долгий день близился к концу, проходил и их энтузиазм, зато усиливались разочарование и гнев. Их ругань сделалась более злобной, но ей недоставало не только стройности, но и адресата. Копы стояли себе и помалкивали; ни один грузовик не пытался прорвать заслон пикетчиков и ни один умник из этих сопливых канцелярских крыс не пытался лишить их куска хлеба.

Небо весь день было безоблачным, и ярко светило солнце. Было жарко. Очень жарко. Прекрасный денек для того, чтобы позагорать на пляже, но хотя всем было не до пляжа, они на чем свет стоит кляли этих ублюдков: кабы не эти гады, они могли бы загорать или сидеть дома с баночкой пивка и смотреть по телевизору бейсбол. Так они и ругали между собой этих ублюдков, а часа в три опустели все четыре пивных бочонка, и Гарри заказал еще несколько, их сразу привезли, но некоторым рабочим надоело пиво, и они постепенно, небольшими группами, переместились в соседний бар, чтобы взять чего-нибудь покрепче, позабористей, и часам к пяти, за несколько часов до захода солнца, их гнев превратился в простое раздражение, никто уже и не пытался излить его по чьему-либо адресу, все попросту копили его в себе, а потом они пошли домой, и одни отрубились, а другие ввязались в драку в своем местном баре. Когда рабочие уходили, Гарри велел им прийти в понедельник с утра пораньше.

Гарри сидел за своим столом, пил пиво, курил и прекрасно себя чувствовал. Он целый день твердил рабочим, что профсоюз не простит такой подлянки, и жалел, что нельзя рассказать им, как он задумал поступить с грузовиками. Если бы он только мог им рассказать! Тогда бы они наконец поняли, что он человек влиятельный.

Впрочем, наплевать, они все равно это поймут. Ага. Он откинулся на спинку стула, положил ноги на стол и осушил стакан, думая о том, что скоро все рабочие, завидев его, будут кивать и здороваться, он станет наконец уважаемым человеком и, возможно, сумеет избавиться от ебливой жены, которая постоянно стоит над душой и так треплет ему нервы, что иногда просто невозможно работать, и тогда уж этот ебаный сопляк, эта канцелярская крыса Уилсон будет обсираться при виде Гарри Блэка, – и его улыбочка стала похожа на улыбку, он снова наполнил свой стакан, закурил, закрыл глава и увидел, как съежились от страха Уилсон и кое-кто из прочих сопляков.

В начале двенадцатого Сал с Винни вышли от «Грека», угнали машину, раздобыли несколько канистр бензина и подъехали к небольшой автостоянке, где стояли грузовики. Они остановились на минуту, огляделись, потом объехали квартал и, еще минут десять поколесив по округе, убедились, что ни одна улица не перегорожена по какой бы то ни было причине и поблизости нет копов, потом вернулись на стоянку и вышли из машины. Грузовики были устаревших моделей, с бензобаком сбоку. Ребята окатили грузовики бензином, открыли бензобаки, вымочили в бензине обрезки ткани и сунули их в отверстия баков так, чтобы концы свисали до земли, потом вылили бензин на землю дорожками от тряпки к тряпке – так, чтобы все дорожки, соединяясь, вели к выходу. Положив пустые канистры на заднее сиденье, они подожгли бензиновый ручеек и поспешно сели в машину. Когда загорелись первые грузовики, они уехали оттуда, свернули с Третьей авеню налево, на полной скорости промчались несколько кварталов, потом свернули на Вторую авеню, совершенно безлюдную. Примерно через минуту после отъезда со стоянки они услышали взрыв и увидели в небе красное зарево. Один готов. Вин. Ага. Смотрится неплохо, правда? Ага. Погоди, вот будет красотища, когда взорвутся остальные! Ага, – и они рассмеялись. На обратном пути к «Греку» они услышали новые взрывы, приглушенные, но вполне различимые, а зарево на небе стало ярче. Вот это классно, правда? Ага. Сдается мне, клиенты будут довольны. А знаешь, Сал, если забастовка продлится еще долго, можно будет заняться коммерцией. Ага, – рассмеявшись. Они бросили машину, выкинув предварительно канистры, и пошли к «Греку».

Гарри стоял из тротуаре и смотрел на зарево, полыхавшее в небе в конце Второй авеню. Завидев Сала с Винни, Гарри залился своим смехом. Вы что, гранату туда бросили? ха-ха-ха! Приветик, Гарри, как делишки? Ты чего тут делаешь? Пришел полюбоваться фейерверкам, ха-ха! Да, ребята, умеете вы взрывы устраивать, ха-ха! Да угомонись ты, чувак! Ага, не надо, бля, так орать. Да бросьте вы! Нам-то что, а вот тебе лучше пойти домой. Если появятся легавые, они тебя живо повяжут. Ага, – отвернувшись от зануды и направившись к «Греку». До скорого! – залившись своим смехом и направившись домой.

Гарри проспал допоздна и чудесно выспался. Проснувшись ближе к полудню, он закурил и стал смотреть на потолок, закрывая время от времени глаза и слыша, но не замечая, как шумят Мэри, расхаживающая по квартире, и сын, играющий на полу в гостиной. Он вспоминал то восхитительное красное зарево на небе и представлял себе, как подойдет к Уилсону, к хозяину и велит им держать ухо востро, а не то их задницы тоже взлетят на воздух – как те ебаные штрейкбрехерские грузовики, которые вы отправили. Можешь считать себя важной шишкой или чем-то в этом роде, но не вздумай и пытаться наебать меня, не то пожалеешь, слышишь? Не пытайся наебать Гарри Блэка, цехового старосту триста девяносто второй организации, не зарывайся, малыш, все равно никого не наебешь. Сейчас мне платит профсоюз, и не забывай об этом, потому как нынче тут заправляю я, и деньги я буду получать каждую неделю, сколько бы ни длилась забастовка, а Мэри вредно много знать, я и без нее смогу лишние денежки потратить, я тут, бля, хозяин, а она лучше пусть не лезет не в свои дела, пусть тоже не пытается меня наебывать, а не то возьму ее за жопу да и вышвырну на улицу. Обойдусь и без нее, она меня уже так достала, что аж яйца ноют…

Пару часов Гарри провалялся в постели, то глядя в потолок, то закрывая глаза, дымя сигаретой, и лицо его изредка искажалось в некоем подобии улыбки. Встав, он оделся и пошел к «Греку». Там он выпил пару чашек кофе, перекусил и еще немного посидел, потом велел буфетчику передать Салу с Винни или любому из ребят, кто придет, что он будет напротив, в своей конторе.

Он наполнил кувшин пивом, взял стакан, сел за стол и несколько раз прокатился взад-вперед на стуле. Посидев пару минут, он вскочил, пошел в соседний бар и спросил у буфетчика, есть ли у него сегодняшняя газета. Ага, вон там, на столике. Бери, если хочешь. Гарри взял газету и вышел из бара, помахав буфетчику рукой. До скорого! Взглянув на первую полосу, он развернул газету на столе и принялся изучать разворот. Там была маленькая фотография горящих грузовиков. Подпись гласила, что грузовики были поставлены на ночь на стоянку, где непостижимым образом загорелись и взорвались. Никто не пострадал. Гарри с жадностью отхлебнул пива, облизал губы и с неким подобием улыбки на лице надолго уставился на фотографию, а потом позвонил в профсоюзный комитет. Я тут прочел в газете, что вчера ночью сгорела парочка грузовиков, ха-ха-ха! Да, полиция здесь уже побывала. Без шуток? ну и что? Ничего. Они задали несколько вопросов, а мы сказали, что нам об этом ничего не известно. Ну и насрать на этих мудаков. Само собой, – и разговор был окончен.

Когда Гарри допивал второй кувшин пива, вошли Сал, Винни, еще несколько ребят и гомик, который был тогда в баре. Гарри встал и помахал ребятам рукой: приветик, как делишки, – глядя на гомика, глазея, как она грациозной походкой направляется через весь кабинет к нему. Ребята тут же схватили стаканы. Ну, как мы это дельце провернули? Неплохо, правда? – и кто-то протянул гомику стакан. Она принялась брезгливо его разглядывать: надеюсь, вы не думаете, что я стану пить из этой гадости… право же! Там сзади есть раковина. Пойди и вымой. Да и вообще, нечего, бля, тут ворчать, ты и кое-что похуже в рот брала, – и ребята рассмеялись. Всё мясное, что я беру в рот, голубчик, снабжено государственным знакам качества, – и она, неторопливо подойдя к раковине, тщательно вымыла стакан. Гарри глазел на нее, пока она не вернулась, потом обратился к Винни. Ага, дельце вы провернули классно. В газете есть фотка. Вот она. Они взглянули на фотографию и рассмеялись. Ну и ночка, чувак! Ну и погудели же мы! Ага! Мы всю ночь бенни хавали, и теперь нас прет, как последних разъебаев. Эй, может, музыку послушаем? – и был включен приемник. Эй, чувак, бочонки-то уже почти пустые. Вон тот еще полный. Открой-ка его. Эй, Гарри, между прочим, это Джинджер, очень милая девчушка, особливо в койке, – посмеиваясь, – только не вздумай, бля, ее нервировать, чувак. Раньше она каменщиком была, клала кирпичи. Ага, а теперь хуи штабелями укладывает. Ребята рассмеялись, а Гарри искоса посмотрел на нее. Эй, ты что, бля, бочонки открывать не умеешь? у тебя же, бля, всё пиво на хуй выльется! Чего привязался! Оно же теплое, как моча. Гарри поздоровался, а Джинджер сделала реверанс. Сходи-ка в соседний бар и возьми у Ала немного льда. Сегодня, бля, слишком жарко, чтоб теплое пиво пить. Нет, без булды, чувак, она правда каменщиком была. Ага, покажи ему мускулы, Джинджер. Она улыбнулась, закатала рукав и продемонстрировала большой выпуклый бицепс. Жуть, правда? Зато у нее булочки имеются, – щелкнув пальцами и присвистнув. Смотреть можно, а трогать нельзя. Во, молодец, чувак, набей-ка льдом эту хренотень. Люблю холоднее пивко. Скажите, Гарольд, вы что, руководите этим учреждением? Эй, следи за базаром! Гарри сел, отъехал на стуле чуть назад и выпил пива. Ага. Я руковожу забастовкой, – вытирая рот рукой и продолжая глазеть. Джинджер улыбнулась и чуть было не сказала ему, что у него нелепый вид, но не дала себе труда поставить урода на место. Ах, должно быть, это трудная работа. Ага, чертовски трудная, но я справляюсь. Я, между прочим, довольно важная персона в профсоюзе. Да, это сразу видно, – чувствуя, как от сдерживаемого хихиканья сводит живот. То есть как это еще недостаточно холодное! Я от жажды помираю! Как ты можешь, бля, теплое пиво хлестать? Ртом, бля, а как же еще, по-твоему? Между прочим, я проголодалась. Быть может, джентльмены, кто-нибудь из вас купит мне что-нибудь поесть? Вот, могу ужином угостить, – помахав рукой между ног, а все рассмеялись. Извини, голубчик, но я не люблю червивого мяса с душком. Прибереги его для своей мамочки… если она у тебя есть. Ха-ха-ха, ты и есть моя мамочка, подходи, угощайся. Эй, Гарри, может, звякнешь в какое-нибудь заведение, пускай пришлют еды! Ты же можешь счет подписать. Ах, Гарольд, неужели это возможно? Само собой. Я могу все что угодно раздобыть. А счета просто отсылаю в профсоюз. У меня есть расходная ведомость. Я бы не отказалась от жареной курицы. И как ты только можешь жрать, бля, после такой кучи бенни! Я бы и близко к еде не подошел. Мне только пить охота. Адский сушняк. Эх, молодо-зелено! Право же! Закажите мне курицу, жареную на вертеле, Гарольд, и шоколадный торт, – величаво взмахнув рукой и кивнув в знак того, что это ее окончательный заказ. Ага, возьми кур, пару тортов… и галлон мороженого. А что, могу я позволить себе немного мороженого, чувак? А может, еще картофельного салата и солений? Ага, и… звони в гастроном Крамера на Пятой авеню. Там есть все это дерьмо. Гарри дозвонился, а они все продолжали выкрикивать заказы, и он передавал их мистеру Крамеру. Покончив с заказами, он откинулся на спинку стула, отхлебнул еще пива и стал смотреть, как Джинджер, пританцовывая, проворно движется по кабинету – возбуждение, которое охватило его, когда он проснулся, усилилось при взгляде на фотографию, продолжало возрастать во время разговора с профсоюзным комитетом и когда пришли ребята с Джинджер, по-прежнему усиливалось, и он слегка подался вперед, сидя на стуле, а Джинджер кружила по кабинету, покачивая узкими ягодицами, и Гарри поглаживал свой стакан и облизывался, сам толком не понимая, что делает, весь трепеща от возбуждения, испытывая лишь странную, почти головокружительную легкость во всем теле, странный восторг. Да ощущение могущества и силы. Отныне все будет по-другому. Он – Гарри Блэк. Официальный представитель триста девяносто второй местной профсоюзной организации, активист, получающий зарплату.

Когда привезли еду, Джинджер, приняв любезное предложение Гарри, села на его место и, щеголяя хорошими манерами, съела курицу, несколько порций картофельного салата с шинкованной капустой и торт, потом, когда ей надоело пиво, которое не подобает пить настоящей леди, обратилась к Гарри с просьбой купить пару-тройку бутылок джина, немного тоника и несколько плодов лайма, что Гарри и сделал, добавив счета к пачке, лежавшей в ящике стола, и веселье продолжилось. Гарри уже порядком развезло, и Джинджер, пребывавшая в еще более ворчливом настроении, чем обычно, решила забавы ради с ним пофлиртовать. Она встала со стула, велела Гарри сесть, потом уселась к нему на колени, сунула ему в ухо палец и принялась теребить его волосы. Гарри скосил взгляд и медленно завращал глазами. Он был пьян, но все еще способен почувствовать покалывание в онемевших бедрах, хоть и не замечал, как судорожно подергиваются его пальцы, а рот переполняется слюной. Джинджер опустила голову поближе к лицу Гарри, нежно лаская его шею, увидела, как трясутся у него губы, как затуманиваются и закатываются глава, и ощутила дрожь в его ногах. Истерически расхохотавшись в душе, она наклонилась еще ближе к Гарри, улыбаясь, покуда не почувствовала у себя на щеке его мерзкое дыхание, потом вскочила и легко, игриво ударила его по носу. Ах, проказник, разве можно доводить до возбуждения такую скромную девушку, как я! – принимая перед ним соблазнительные позы. Кокетливо улыбаясь ему, она грациозно отступила на несколько коротких шагов и принялась вихлять бедрами в ритме музыки, звучащей из приемника, время от времени поглядывая через плечо на Гарри, склоняя голову набок и подмигивая.

Гарри продолжал наклоняться вперед, пока не упал со стула, расплескав свою выпивку и рухнув на колени позади стола. Он уронил стакан и с трудом поднялся, а на губах и подбородке у него повисли маленькие капельки слюны. С трудом поднялся и наклонился вперед. Давай-ка потанцуем. Джинджер подбоченясь смотрела, как он неуклюже движется к ней, смотрела, чувствуя свою власть над ним и презирая его. Она обняла его и принялась таскать за собой по всему кабинету, то и дело наступая ему на ноги и ударяя его коленом в пах, а Гарри морщился от боли, но по-прежнему пытался улыбаться и, пошатываясь, старался прижаться к ней покрепче. Джинджер больно ущипнула его ногтями за шею и рассмеялась, когда Гарри зажмурился, потом потрепала его по щеке и погладила по голове. Хороший пёсик. Ты умеешь косточку просить на задних лапках? – ударив его коленом в пах, отчего Гарри скривился. Эх, жаль, мы сейчас не «У Мэри»! Ты бы угостил меня выпивкой, и мы бы чудесно провели время, – снова ущипнув его. Гарри снова зажмурился. Чего это – «У Мэри»? Ах, один замечательный клуб, который я знаю, на Семьдесят Второй улице, там таких уродов, как ты, полным-полно. Тебе бы там очень понравилось, – наступив ему на ногу и вдавив в нее каблук. У Гарри начали слезиться глаза. Поехали! – пытаясь взять Джинджер под руку, а Джинджер напрягла свои крепкий бицепс, согнула руку и так стиснула ладонь Гарри в сгибе своего локтя, что он перестал танцевать и попытался рывком высвободить руку, но Джинджер с застывшей на лице улыбкой сжала ее еще сильнее, вложив всю свою силу, всю ненависть, всё отвращение в стискивание его ладони, со сладострастным наслаждением пригвождая Гарри к месту одной согнутой рукой, чувствуя себя Давидом, не убивающим Голиафа одним-единственным камнем из своей пращи, а медленно вдавливающим его всё глубже и глубже в землю простым вращением одного массивного пальца своей маленькой, изящной, как у настоящей леди, ручки. Джинджер давила изо всех сил, давила так, что ей и самой стало больно, но она продолжала сжимать руку Гарри, а тот все пытался ее выдернуть, постепенно бледнея, выпучив глаза, от боли и испуга не в силах закричать, разинув рот, из кото-рого капала слюна, расставив ноги ради равновесия и опоры, нажимая свободной ладонью на руку Джинджер, в полнейшем замешательстве глядя на нее, не понимая, что происходит, слишком опьянев, чтобы осознать всю несообразность ситуации: маленький гомик одолевает великана, попросту согнув руку в локте; в глазах его застыл немой вопрос, но ни один ответ ему и в голову не приходил, он лишь инстинктивно пытался избавиться от боли. Джинджер сверлил его взглядом, по-прежнему улыбаясь, желая уничтожить его, поставить на колени. С каменным лицом, так и не воспользовавшись в борьбе с Гарри другой рукой, он повернул локоть вбок, заставив Гарри согнуться, и хотел было крикнуть СКОРЕЕ Я МУЖЧИНА, ЧЕМ ТЫ, – но вдруг разжала руку, резко повернулась и пошла готовить себе очередную порцию выпивки, а Гарри, оставшись стоять на месте, смотрел ей вслед и потирал больную руку.

Джинджер слонялась по кабинету, попивая джин, болтая с ребятами и изредка с улыбкой поглядывая на Гарри. Гарри добрался до своего стула, налил себе стакан и сел, потирая руку, все еще не понимая, что произошло, постепенно начиная слышать галдеж ребят и громкий звук приемника. Кто-то похлопал его по спине: приветик, Гарри, как делишки, – рассмеялся и, пошатываясь, отошел, а Гарри молча посмотрел на него и кивнул. Джинджер подошла к нему сзади, потеребила пальцами его волосы, не спеша обошла вокруг него и прислонилась к столу. Мне нравится твоя вечеринка. Надеюсь, забастовка кончится не скоро, и мы еще успеем повеселиться вовсю. Гарри кивнул, покачиваясь взад-вперед на стуле и едва снова не упав. Джинджер потрепала его по щеке: Ты – прелесть. Ты мне нравишься, – улыбнувшись, а в душе захихикав, когда в глазах Гарри вновь отразилось его замешательство. Жаль, нельзя остаться наедине, мы бы славно позабавились. Гарри положил руку ей на ногу, а Джинджер мягко ее убрала. Имей терпение! Видишь, девушка и так уже вся трепещет, – скрестив руки на груди. Гарри наклонился к ней, облизываясь, что-то бормоча, а Джинджер потрепала его по щеке, потом отвернулась, потеряв интерес к своей невинной шутке, выключила приемник и объявила, что им пора возвращаться на Верхний Манхэттен. Слишком долгое пребывание в Бруклине действует на меня угнетающе. Ага, поехали! Может, там сегодня будет что-нибудь интересное. Джинджер взяла со стола бутылку джина, а Гарри попытался схватить ее за руку, но она резко повернулась к нему спиной и с самодовольным видом вышла из конторы. Гарри, подавшись вперед на стуле и ухватившись за край стола, смотрел ей вслед, не замечая ребят, которые, забрав оставшиеся бутылки джина и еду, удалились.

Гарри, опираясь на стол и застыв, словно в столбняке, глазел на дверь, а голова его постепенно наклонялась набок, пока он наконец не ударился о стол виском. Он резко поднял голову, поморгал, потом вновь уставился на дверь, медленно сползая со стула, пока не оказался на полу. Свернувшись калачиком под столом, Гарри уснул.

В этой удобной позе Гарри проспал под столом почти до полудня. Яркое солнце светило в окно, освещая весь кабинет, кроме укромного уголка, служившего Гарри приютом. Гарри сидел в темноте под своим столом, уткнувшись подбородком в колени, силясь продрать глаза, тупо глядя снизу то на свой стул, то на его полосатую тень на стене, не чувствуя ничего, кроме рези в глазах. Он ничего не пытался сделать, даже зажмуриться от яркого солнца, освещавшего стену, от странного света, который лишь слепил его, но не рассеивал тьму его маленькой спальни. Так он просидел не один час, даже не помышляя о том, чтобы стряхнуть с себя оцепенение, пока потребность помочиться не сделалась такой мучительной, что он вынужден был выползти из своего убежища. Помочившись, он наклонился над раковиной и долго держал голову под струёй холодной воды, потом с трудом доковылял до своего стула, сел и закурил, глядя в одну точку до тех пор, пока его не заставила вскочить острая головная боль – тогда он запер контору и пошел в соседний бар. Он молча сидел в одиночестве у края стойки и пил, не испытывая никакой радости от перспективы тратить сколько заблагорассудится, а потом получать эти деньги с профсоюза, что он и проделывал с первого дня забастовки; даже не заметив, что примерно через час прошла головная боль. Пропьянствовав несколько часов, он ненадолго задумался о событиях вчерашнего дня и почувствовал возбуждение, но не сумел продраться сквозь туман, окутавший всё, что было минувшей ночью, а вскоре его совсем развезло. Еще не стемнело, когда он вышел из бара, доковылял до дома, рухнул, не раздеваясь, на кровать, потихоньку свернулся калачиком и уснул.

К понедельнику рабочие немного воспряли духом и были готовы остановить любой грузовик, который попытается преодолеть заслон пикетчиков. Благодаря инциденту с грузовиками за выходные дни рабочие еще больше преисполнились сознания собственной важности. В пятницу они снова и снова обсуждали случившееся, а допивая последний стакан пива в субботу вечером, были уже уверены в том, что, раз компании пришлось прорывать заслон при помощи грузовиков, значит, у нее возникли трудности с выполнением заказов и вскоре она будет не в состоянии держать завод закрытым. Некоторые даже хотели в воскресенье вечером или в понедельник с раннего утра заглянуть ненадолго в контору и проверить, не попытается ли компания тайком пропустить грузовики на завод до начала пикетирования, но охотно уверили себя, что это ни к чему. Так или иначе, в понедельник они пребывали в слегка приподнятом настроении, поскольку знали, что забастовка скоро кончится и жены перестанут пилить их из-за безденежья. Не сомневались они и в том, что, прежде чем пойти на уступки забастовщикам, компания попытается еще раз прорвать заслон, и потому все, даже те, кто сидел в конторе и пил, были готовы по первому сигналу о появлении грузовиков ринуться по Второй авеню к заводу – а когда грузовики появятся и будут остановлены, компании придется удовлетворить требования профсоюза. И потому они ждали и надеялись.

Ставя утром штампы в книжки, Гарри каждый раз спрашивал рабочих, видели ли они в газете фотографию горящих грузовиков, и всячески старался намекнуть на то, что идея сжечь грузовики целиком и полностью принадлежит ему. Ближе к полудню даже Гарри поднадоело часами слушать одно и то же, поэтому он перестал болтать о грузовиках, а вскоре, после пары кувшинов, в памяти всплыли некоторые сцены субботнего вечера, и он вспомнил, как в контору пришли ребята, вспомнил музыку, джин и танцующую Джинджер. В субботу вечером ему было хорошо, это он вспомнил ясно, а заодно вспомнил, что ребята, судя по всему, относились к нему с уважением из-за его должности в профсоюзе и той легкости, с которой он делает любые заказы, заставляя профсоюз за всё платить; и вспомнил, как Джинджер восхищалась его силой, как ей нравилось с ним разговаривать и щупать мускулы его рук и ног. Кое-какие эпизоды он, правда, не смог припомнить, но они, вероятно, особого значения не имели, и вскоре даже мысль о них изгладилась из памяти так, словно их никогда и не было.

Весь день у рабочих теплилась надежда, но под вечер, когда пикетирование подходило к концу, почти весь их оптимизм улетучился. Грузовики, чье появление должно было послужить вступлением к завершающей фазе забастовки, так и не прибыли, и хотя поначалу люди тешили себя надеждой, что они вскоре подъедут и что компания, как и следовало ожидать, решила повременить денек-другой, прежде чем предпринять новую попытку, никому не удалось поверить в правдоподобность этих объяснений, как рабочие ни старались. С самого утра все, как манны небесной, ждали счастливой развязки, надеясь, что вместе с забастовкой кончатся и их невзгоды; и хотя они, приведя множество доводов, пытались уверить себя и друг друга, что компания скоро вынуждена будет пойти на уступки, сохранять оптимизм оказалось не так-то просто, и когда день подошел к концу, они молча поставили на место свои плакаты, кивнули друг другу на прощанье и разошлись. День был длинный и жаркий. С самого утра никто ни разу не поднял голову, чтобы взглянуть на безоблачное голубое небо. Лето еще не кончилось, и впереди было много жарких дней.

Руководство профсоюза и дирекция завода регулярно встречались, пытаясь уладить конфликт. На первой встрече после инцидента с грузовиками каждая из сторон вела себя более высокомерно и крикливо, чем обычно, однако результат этой встречи ничем не отличался от результатов всех предыдущих. Профсоюз никому не мог позволить прибрать к рукам программу социального обеспечения, но, даже будь их бухгалтерские книги в полном ажуре, уступать требованиям компании было уже слишком поздно. Пробастовав столь длительное время, они уже не могли довольствоваться тем договором, который был предложен до начала забастовки. В забастовочном фонде оставалось достаточно денег для того, чтобы в случае необходимости еще в течение года еженедельно выдавать рабочим десятидолларовые продуктовые наборы; да и профсоюзные организации всей страны обещали по первому требованию оказывать финансовую помощь. Руководство профсоюза, возмущенное непреклонной позицией компании и прорывом грузовиков через заслон пикетчиков, в понедельник прервало переговоры и удалилось, заявив, что следующая встреча откладывается на несколько недель – до тех пор, пока компания не прекратит произвол и не поймет, что, если понадобится, рабочие готовы бастовать еще целый год, лишь бы добиться приемлемого договора. Секретарь-делопроизводитель остался в городе, а все остальные руководители отправились отдыхать в Канаду. Они нуждались в отдыхе от проблем, связанных с забастовкой, и от томительной жары.

Мистер Харрингтон сказал остальным представителям компании, что они и впредь должны твердо стоять на своем. За исключением одной оплошности, в результате которой пришлось прибегнуть к услугам транспортно-экспедиционной фирмы, чтобы преодолеть заслон пикетчиков и поставить на завод, расположенный на севере штата, крайне необходимые детали, все шло гладко. Другие заводы компании и субподрядчики, разбросанные по всей стране, были заблаговременно нацелены на выполнение текущих заказов, а также тех, которые могли поступить в ближайшем будущем. Все правительственные контракты были выполнены, а новых не ожидалось до февраля будущего года. По крайней мере важных. К тому же способы распределения контрактов между другими заводами и способы регистрации трансфертов позволяли рассчитывать на существенную эко-номию за счет уменьшения налоговых платежей. Разумеется, некоторым молодым служащим в связи с забастовкой достался почти непосильный объем работ, но значительная премия на Рождество и дружеская похвала должны были их не только порадовать, но и вдохновить на то, чтобы еще больше работать в будущем. А на выплату премий должен был пойти лишь незначительный процент суммы, сэкономленной за счет невыплаты зарплаты. Вряд ли кто-нибудь из руководства компании рассчитывал взять в ближайшее время отпуск, но мистеру Харрингтону было все равно, пускай все трудились бы без отпуска хоть целую вечность – он был полон решимости любым путем избавиться от Гарри Блэка. В конце концов, терять ему было нечего.

Гарри не заметил перемены в рабочих, перед уходом аккуратно прислонявших свои плакаты к стене. Уже в самом начале шестого он остался в конторе совсем один и потому некоторое время попросту бездельничал и пил пиво, а мысли его блуждали вокруг всего, что случилось за последнее время, и в конце концов, на память пришло упоминание Джинджер о клубе «У Мэри» на Семьдесят Второй улице. Поразмыслив, он решил туда съездить. Он взял такси, добрался до Семьдесят Второй и велел водителю ехать по улице, а увидав вывеску «У Мэри», велел остановиться на ближайшем углу и пешком вернулся назад.

Лишь подойдя к двери, он почувствовал некоторое беспокойство, поняв, что находится в незнакомом районе, у входа в незнакомый бар. Войдя, он тотчас отошел в сторонку и попытался ничем не выделяться среди тех, кто стоял у стойки. «У Мэри» было так людно и так шумно – музыкальный автомат в задней комнате состязался в громкости с другим, у стойки, – что Гарри удалось затеряться в этом хаосе, и охватившее его чувство неловкости улетучилось еще до того, как он осушил первый стакан. В конце концов он сумел протиснуться к тому месту у стойки, откуда было видно весь бар и большую часть задней комната. Поначалу его удивляло поведение женщин, однако, послушав их разговоры и приглядевшись к тому, как они двигаются, он сообразил, что большинство из них – это переодетые женщинами мужчины. Он глазел на всех, кто двигался и говорил, не в силах точно определить их пол, но с удовольствием наблюдая за ними и с не меньшим удовольствием испытывая трепет и возбуждение от пребывания в столь странном месте. Люди, находившиеся в задней комнате, вызывали у него более острый интерес, чем все остальные, поскольку он догадывался, что они делают под столиком руками, и был чрезвычайно удивлен, когда увидел, как здоровенный детина, похожий на водителя грузовика, наклоняется и целует сидящего рядом парня. Поцелуй, казалось, длился очень долго, и Гарри почти почувствовал, как соприкасаются их языки. Он продолжал глазеть. Заметил татуировку на руках у детины. Быстро взглянул на собственные грязные ногти, потом – опять на любовников в кабинке. Их губы медленно разъединились, и они, посмотрев с минуту друг на друга, потянулись за своими стаканами, причем детина по-прежнему одной рукой обнимал любовника за плечи. Гарри глазел до тех пор, пока ему не стало неловко, и тогда, потупив взор, он поднял свой стакан и залпом осушил его. Заказав еще одну порцию, он отхлебнул глоток, закурил и вновь принялся смотреть вокруг.

Время от времени кто-нибудь улыбался Гарри, задевал его, проходя мимо, или заговаривал с ним, и несколько раз он расплывался в своей улыбочке, но она отнюдь не способствовала продолжению разговора, и потому Гарри так и стоял в одиночестве, пил и смотрел вокруг, пока не заметил, что вошла Джинджер. Она сразу направилась в заднюю комнату и скрылась из виду, прежде чем Гарри успел пошевелиться. С минуту он смотрел ей вслед, намереваясь ее догнать, но, зная, что в этом случае всё станет известно ребятам из «Грека», в конце концов, решил допить и уйти, не показываясь ей на глаза.

Наутро Мэри потребовала объяснений: где Гарри шлялся вчера вечером, где пропадал в субботу ночью, явится ли сегодня домой, не считает ли он, что тут ночлежка и можно приходить, бля, когда вздумается, да и вообще, как началась забастовка, он возомнил о себе невесть что, а она такого паскудного отношения к себе не потерпит…

Гарри продолжал ополаскивать водой лицо, пока она говорила, и не замечал ее, направляясь мимо нее в спальню и одеваясь, а покончив со всеми делами и собравшись уходить, велел ей заглохнуть, не то силком ей в рот засунет. Мэри уставилась на него, твердо решив, что не потерпит его высокомерного равнодушия. Она посмотрела Гарри в глаза, рассчитывая, ожидая, что он отведет взгляд или отвернется, и сказала, что ей осточертело его паскудство. Гарри стоял неподвижно, по-прежнему сверля ее глазами, но постепенно начиная ощущать ее взгляд, ее присутствие, постепенно теряя уверенность в себе и испытывая всё более сильное желание плюнуть ей в лицо и уйти из дома, всё отчетливее осознавая свои намерения и свою нерешительность и даже слегка оробев, когда голос жены вселил в него все эти чувства. Но не в словах ее – их он не разобрал, услышав только протяжный, пронзительный звук, – а попросту в движении ее губ и в том самом звуке заключалось нечто реальное, разом положившее конец всем его сомнениям. Едва она умолкла, по-прежнему не сводя с него пристального взгляда, как он отвесил ей оплеуху. Да пошла ты на хуй! Мэри продолжала пристально смотреть на него, открыв рот и коснувшись кончиками пальцев своей щеки. Гарри вышел из дома и, расплывшись в своей улыбочке, быстро зашагал в контору, готовый к началу нового дня забастовки.

Рабочие разбирали свои плакаты и протягивали Гарри книжки, чтобы он ставил штампы; или наливали себе чашку кофе, стакан пива – явно смирившись с судьбой и почти все время храня молчание. Они еще не совсем растеряли чувство юмора, но им было не до шуток. Гарри пребывал в хорошем, беззаботном настроении, но он замкнулся в себе, думая о баре «У Мэри», и потому сидел тихо, кивая, изредка заговаривая, не крича и не похлопывая никого по спине, а с виду разделяя тревогу и озабоченность рабочих.

Второй раз Гарри поехал к «Мэри» только в пятницу вечером. Он, как обычно, заполнил расходную ведомость, поболтал с ребятами, которые, как обычно, зашли от «Грека» попить пивка, посидел немного в конторе после их ухода, потом направился к «Мэри». Войдя, он сразу подошел к углу стойки, огляделся, проверив, нет ли в баре Джинджер, и заказал стаканчик. «У Мэри» собралось еще больше народу, чем в первый вечер, а звуки музыкальных автоматов и визгливые крики людей сливались в такой шум, что он не услышал, как буфетчик спросил, не разбавить ли ему выпивку. Он наклонился над стойкой, пытаясь расслышать, кивнул, потом услышал свист и резко обернулся. На него смотрел хорошенький молодой гомик – он улыбался, качал головой и что-то говорил, но Гарри ничего не слышал. Гарри отвернулся, но и после этого продолжал украдкой посматривать на него. Он чуть тяжелее навалился спиной на стойку, обводя взглядом бар, заглядывая в заднюю комнату, наблюдая за тем, как двигаются люди, следя за их жестами, изредка посматривая на хорошенького юношу, по-прежнему стоявшего на том же месте у стойки. Гарри пытался представить себе, что делают руками под столиками люди, сидящие в задней комнате, и что происходит за столиками, которых ему не видно.

Каждую порцию он выпивал в два глотка, и промежутки между глотками делались все короче. В начале забастовки ему было хорошо. Когда ему пришлось выступать перед рабочими на собрании, на котором была объявлена забастовка, он нервничал, но и тогда ему было хорошо; с тех пор ему было хорошо еще несколько раз – когда приходили ребята, и они трепались, пили и все такое; а когда взорвали грузовики, он и вовсе был в прекрасном расположении духа, ага… ага, ему было очень хорошо в ту ночь, да и на другой день, когда в газете появилась фотография… ага, именно тогда они и начали понимать, кто он на самом деле. Они и раньше знали, что он важная персона, но тут уж убедились окончательно. Ага, это было здорово: получаешь кучу денег, тратишь их направо и налево и попросту заполняешь какой-то бланк – совсем как эти мудаки из компании и этот сопляк Уилсон, которые считают себя такими важными шишками, ходят в белых рубашках и все такое, но он ничуть не хуже любого из них, он тоже себе на уме, тоже может швырнуть на стойку бара доллар-другой. Да насрать на них, на этих кровососов! Больше они не смогут им помыкать… ага, и на Мэри тоже насрать. Не пить ей больше моей кровушки… вот именно, как забастовка началась, так больше тот сон и не снится. Еще парочку грузовиков взорвать, и он совсем сниться перестанет. Да насрать на него. Все равно это дело прошлое… да и вообще после забастовки всё будет по-другому. Как пить дать… Гарри снова мельком взглянул на хорошенького гомика, и когда тот в ответ посмотрел на него, он не отвернулся. Он продолжал смотреть, почти перестав морщить лицо и растянув губы в своей улыбочке, но на сей раз она чуть больше походила на настоящую улыбку, и потому красавчик улыбнулся и подмигнул… ага, всё хорошо с тех пор, как началась забастовка. Он чертовски жалел, что не видит, как этот разъебай Уилсон и этот кровосос Харрингтон – сраный заправила – дергаются, дожидаясь, когда она кончится. Наверняка они в штаны наложили, когда взлетели на воздух грузовики. В следующий раз будут знать, как пытаться меня наебывать… красавчик уже стоял рядом. Гарри опустил на него взгляд и улыбнулся. Она слегка повихляла бедрами. Можно вас угостить? Ага. Гарри допил последний глоток своей порции и позволил ей купить ему еще стаканчик. Он уже нетвердо стоял на ногах. Кажется, я слегка пьян. Хлестал одну за одной. Вы производите впечатление человека, который может выпить много спиртного, – коснувшись его руки и наклонившись поближе. Я, наверно, уже литр вылакал, не считая выпитого днем, – ухватившись за край стойки и вывернув руку так, чтобы напряглись мускулы. Здесь просто восхитительно, вы не находите? Ага, – пытаясь выпрямиться во весь рост. Обожаю мужчин, которые много работают, то есть которые работают руками. Ага, терпеть не могу канцелярских крыс. Сам-то я рабочий. Первоклассный токарь. Но вообще-то работаю в профсоюзе. Ах, значит, вы тоже профсоюзный лидер, – улыбнувшись. Все ее клиенты и любовники были одним миром мазаны. Все – какие-нибудь важные шишки. Ага, я в союзе человек влиятельный. Руковожу забастовкой. Ах, наверно, это жутко интересно! – будучи не прочь поддержать подобный разговор, но надеясь, что он не затянется надолго. Здесь довольно многолюдно и шумно, вы не находите? – улыбнувшись и грациозно запрокинув голову. Ага, но все-таки тут неплохо. Не хотите ли уйти? мы могли бы пойти ко мне и немного выпить в спокойной обстановке. С минуту Гарри пристально смотрел на нее, потом кивнул.

Когда они добрались до ее квартиры, Гарри развалился на кушетке. Он был пьян. Всё шло хорошо. Меня зовут Альберта, – протягивая ему стакан. А вас? Гарри. Она села рядом. Может, снимете рубашку? Здесь довольно тепло. Ага, само собой, – принявшись возиться с пуговицами. Ладно, давайте я помогу, – наклонившись, медленно расстегнув рубашку, мельком взглянув на Гарри, вытащив рубашку из-под брюк, потом аккуратно сняв ее с плеч, вынув руки Гарри из рукавов и бросив ее за кушетку. Гарри смотрел, как она расстегивает ему рубашку, и ощущал легкий нажим ее пальцев. Он подумал было о ребятах, о том, что бы они сказали, увидев его сейчас, но мысль эта, не успев сделаться более отчетливой, растворилась в алкоголе, и он, закрыв глаза, стал наслаждаться близостью Альберты.

Оставшись рядом, она осторожно положила руку ему на плечо, подняла на него взгляд, провела рукой по плечу к шее и стала всматриваться в его лицо, в глаза, в ожидании хоть какой-то реакции; чувствуя себя с Гарри слегка неловко, не зная наверняка, как он будет реагировать. Как правило, реакцию партнеров с садистскими наклонностями она предвидела еще до того, как пыталась что-либо предпринять, но в случае с Гарри у нее не было твердой уверенности; нечто странное сквозило в его взгляде. Она догадывалась, что скрывается за этим взглядом, и все же безрассудству предпочитала осмотрительность. К тому же это очень возбуждало. Порой она намеренно искала и приводила домой партнера, который выглядел угрожающе; однако постепенно, поглаживая Гарри по спине и шее и вглядываясь в его лицо, она поняла, что в данном случае ей нечего бояться; и осознала, что все это ему в диковинку. Ее возбуждали смущение и беспокойное ожидание, отражавшиеся на его лице. Ей достался невинный мальчик. Все в ней трепетало. Ладонью свободной руки она провела по его груди. У тебя такая сильная, волосатая грудь, – между губами у нее показался кончик языка; поглаживая его по спине, она легко касалась прыщей и оспин. Ты такой сильный, – придвинувшись поближе, коснувшись губами его шеи, проведя рукой от груди к животу, к ремню, к ширинке; скользнув губами с груди на живот. Гарри чуть приподнялся, дав ей возможность рывком стащить с него брюки, и расслабился, потом напрягся – когда она, поцеловав его в бедра, взяла в рот хуй. Он навалился на спинку кушетки и начал корчиться от наслаждения; едва не завопил от наслаждения, вообразив, как его жену рассекают пополам большим хуем, превратившимся в громадный зазубренный кол, и как он сам бьет ее кулаком по лицу – колотит, смеется, смеется, плюется, расквасив ей в конце концов физиономию в сплошное кровавое пятно, – и она превращается в старика, а он перестает наносить удары, потом на месте старика вновь возникает Мэри или нечто очень похожее на Мэри, во всяком случае женщина, и она пронзительно кричит, пока горячий, раскаленный добела хуй запихивают, вколачивают ей в пизду и медленно вынимают, вытаскивая заодно кишки, а Гарри сидит, смотрит, заливается своим смехом и стонет, стонет от наслаждения – и тут он услышал стон, причем не только у себя внутри, но и доносящийся до него откуда-то снаружи, услышал, открыл глаза, увидел, как бешено движется голова Альберты, и снова принялся неистово корчиться, стонать и охать.

Альберта надолго перестала шевелить головой, потом встала и пошла в ванную. Гарри посмотрел ей вслед и перевел взгляд на свой полуобмякший хуй, повисший между ног. Как завороженный, Гарри с минуту глазел в изумлении, понимая, что это его член, и в то же время его не узнавая, словно никогда и не видел, хоть и знал, что видит не впервые. Сколько раз он держал член в руках, когда ссал! Почему же он кажется совсем другим? Гарри моргнул, стряхнув с себя наваждение, и услышал, как в ванной струится вода. Снова взглянул на свой пенис и ничего непривычного в нем не увидел. Попытался ненадолго мысленно вернуться к тому, что привиделось ему минуту назад. Но вспомнить ничего не смог. Ему было хорошо. Он посмотрел в сторону ванной, горя желанием увидеть лицо Альберты.

На лице у нее играл румянец начищенной восковой куклы, а длинные волосы были тщательно расчесаны. Покачивая бедрами и улыбаясь, она направилась к нему. Беспечно рассмеялась в ответ на удивленный взгляд Гарри, заметившего, что на ней нет ничего, кроме женских кружевных трусиков. Налила еще по стаканчику и села рядом с ним. Гарри отхлебнул большой глоток и дотронулся до трусиков. Как тебе мои шелковые штанишки? Гарри отдернул руку. Он почувствовал руку Альберты у себя на затылке. Она мягко положила его ладонь себе на ногу. Я люблю их. Они такие гладкие, – держа его руку у себя на ноге и целуя его в шею, в губы, сунув язык ему в рот и пытаясь отыскать его язык, нащупав его снизу – когда Гарри загнул его кверху, убрав подальше, – лаская основание его языка своим. Язык Гарри медленно развернулся и коснулся ее языка, он схватил ее за хуй, Альберта убрала его руку обратно себе на ногу, кончиком языка обслюнявила язык Гарри, заерзала, когда он крепко сжал ей ногу, почти почувствовав, как Гарри глотает капельки ее слюны, почувствовала, как его язык устремляется к ней в рот так, словно Гарри пытается ее задушить; она присосалась к его языку, потом позволила ему проделать то же самое с ее языком, вращая головой так же, как он, и проводя рукой по его кряжистой спине; медленно запрокинула голову, отстранившись от него. Пойдем в спальню, милый. Гарри притянул ее к себе и присосался к ее губам. Она медленно отстранилась, прекратив поцелуй, и с усилием потянула Гарри за собой, держа его сзади за шею. Пойдем в постель, – медленно вставая и продолжая тянуть. Гарри встал, слегка пошатываясь. Альберта опустила взгляд и рассмеялась. Ты все еще в ботинках и в носках! Гарри принялся моргать. Он стоял, расставив ноги, со стоячим хуем, голый, если не считать черных носков и башмаков. Альберта захихикала, потом сняла с него башмаки и носки. Пойдем, любовничек. Она схватила его за хуй и повела в спальню.

Гарри рухнул на кровать, повернулся и поцеловал Альберту, промахнувшись мимо губ и чмокнув ее в подбородок. Она рассмеялась и направила его к своим губам. Он принялся толкать ее в бок, и поначалу Альберта недоумевала, не зная, чего он добивается, а потом поняла, что он хочет ее перевернуть. Она снова захихикала. Ах, глупенький! Ты что, никогда гомика не ебал? Гарри что-то пробурчал, не оставляя своих неловких попыток и продолжая целовать ее в грудь и в шею. Мы занимаемся любовью так же, как все, голубчик, – сперва почувствовав некоторое раздражение, потом вновь наслаждаясь прелестью обладания невинным мальчиком. Просто расслабься, – повернувшись набок и целуя его, шепча что-то ему на ухо. Покончив с предварительными ласками, она повернулась на спину и, когда Гарри взобрался на нее, принялась двигаться в одном ритме с ним, обхватив его руками и ногами, вертясь, извиваясь, охая.

Гарри устремился было вперед, потом, взглянув на Альберту, умерил пыл и начал совершать медленные, возбуждающие движения; и каждое движение он совершал сознательно – сознавая, что приходит в возбуждение и получает удовольствие, и желая, чтобы это никогда не кончалось; и хотя он стискивал зубы от вожделения, щипал Альберту за спину и кусал в шею, наступило относительное расслабление, а напряжение и судороги были вызваны наслаждением и страстным желанием оставаться там, где он находится, и продолжать делать то, что делает. Гарри слышал, как сливаются в единый стон их стоны, ощущал ее под собой, чувствовал ее плоть у себя во рту; появилось множество ощутимых, осязаемых вещей, и все же оставалось некоторое смущение, но оно возникло в результате неопытности, из-за внезапного, всепоглощающего чувства наслаждения – наслаждения, равного которому он никогда еще не знал и которого – вместе с сопутствующими ему возбуждением и нежностью – никогда не испытывал… ему хотелось хватать и тискать ту плоть, что он ощущал в руках, хотелось впиваться в нее зубами, однако уничтожить ее не хотелось; ему хотелось, чтобы она существовала, хотелось иметь возможность снова к ней вернуться. Гарри продолжал двигаться в том же сладостном ритме; продолжал стонать в унисон с Альбертой, несмотря на то и дело возникающее чувство неловкости; ошарашенный – но не встревоженный и не огорченный этими новыми чувствами, рождающими друг друга у него в душе, и попросту сосредоточившись на наслаждении, полностью доверившись ему, как прежде Альберте. Перестав двигаться, он замер, с минуту полежал, прислушиваясь к их тяжелому дыханию, потом поцеловал Альберту, погладил ее руки, медленно, осторожно скатился на кровать, потянулся и вскоре уснул. Гарри был счастлив.

Проснувшись, Гарри не сразу открыл глаза, а полежал, размышляя, потом резко, очень широко, раскрыл их, повернулся и посмотрел на Альберту. Гарри приподнялся. Весь прошедший вечер разам всплыл в памяти Гарри, и глаза его затуманились от мучительной тревоги и смущения. На кратчайший миг он спрятался за выпитым спиртным и наслоившимися друг на друга образами, которые возникли у него перед глазами, а потом исчезли. Он рухнул на кровать и опять уснул. Потом, когда он вновь проснулся, убежать ему больше не хотелось. Пугающая ясность, появившаяся на миг при первом пробуждении, бесследно растворилась в обычной путанице мыслей, и Гарри нашел в себе силы посмотреть на Альберту, припомнить в общих чертах, довольно смутно, минувшую ночь и не бояться там находиться – он по-прежнему опасался последствий того, что кто-нибудь обо всем узнает, однако ощущение счастья оставляло страхи и смущение в тени.

Фактически именно это ощущение счастья и беспокоило Гарри больше всего в ту самую минуту, когда он сидел в постели, смотрел на Альберту и вспоминал – с удовольствием – минувшую ночь. Он понимал, что ему хорошо, но охарактеризовать свое ощущение не мог. Не мог сказать: я счастлив. Свое ощущение ему не с чем было сравнить. Ему бывало хорошо, когда он распекал Уилсона; бывало хорошо, когда пил с ребятами; в тех случаях он уверял себя, что счастлив, однако нынешнее ощущение было настолько несравнимо с прежним, что казалось непостижимым. Он не отдавал себе отчета в том, что никогда еще не был счастлив – так счастлив.

Он снова посмотрел на Альберту, потом встал с кровати и налил себе выпить. В голове у него начинало мелькать слишком много мыслей. Попросту сидеть и давать им волю на трезвую голову было опасно. Он закурил и постарался как можно быстрее выпить, потом налил еще. Эту порцию он пил чуть дольше, а выпив, вернулся в спальню и сел на край кровати с третьей порцией в руке.

Ему хотелось разбудить Альберту. Не хотелось сидеть в одиночестве и чувствовать себя беззащитным; хотелось с ней поговорить, но он не знал, что делать: то ли позвать ее, то ли растолкать, то ли попросту подпрыгнуть на кровати. Он отхлебнул глоток, затянулся сигаретой, потом погасил сигарету, сильно стукнув пепельницей по столу. Альберта шевельнулась, а Гарри быстро отвернулся, стараясь не смотреть на нее, и громко зевнул. Альберта заворочалась и что-то пробормотала, а Гарри поспешно обернулся, стараясь как можно сильнее раскачать кровать: чего-чего? Альберта снова что-то пробурчала и открыла глаза. Гарри расплылся в своей улыбочке и отхлебнул еще один глоток. Начался новый день.

Хотя Альберта встала с кровати, умылась и принялась за свои обычные утренние дела, для того чтобы проснуться окончательно, ей требовалось некоторое время, и потому она далеко не сразу поняла, о чем толкует Гарри, и осознала, что он ходит за ней следом по квартире. Он не стоял у нее над душой, но постоянно находился в двух шагах, и стоило ей обернуться, как Гарри расплывался в своей улыбочке. Первым словом, которое Альберта расслышала – когда они пили кофе, – было слово «забастовка», и хотя она проснулась еще не настолько, чтобы вникать в каждое слово, до нее дошло, что Гарри рассказывает о том, как он руководит какой-то забастовкой или чем-то в этом роде и как кто-то обязательно засунет что-то себе в жопу. Она надеялась, что он либо замолчит, либо перестанет так быстро тараторить, надеялась, что в крайнем случае ей самой удастся собраться с силами, сказать пару слов и таким образом перевести разговор на другую тему; однако после нескольких стаканчиков Гарри угомонился, и им стало хорошо вместе. Днем они пошли в кино; выйдя оттуда, поели; потом несколько часов просидели в баре. Когда они пришли домой, Гарри занялся с Альбертой любовью, а потом они сидели, пили и слушали музыку. Альберта считала Гарри забавным и с удовольствием проводила с ним время, за исключением тех случаев, когда Гарри пытался убедить ее, что он важная птица – хотя отнюдь не возражала, если он швырял деньги на стойку бара или брал такси, чтобы проехать всего несколько кварталов, – но тогда она просто переводила разговор на другую тему; к тому же ей нравилось, как Гарри ее целует. Дело не в том, что он умел целоваться лучше или был менее извращенным, чем все прочие – нет, просто она чувствовала его возбуждение от новизны впечатлений. Они целыми часами сидели на кушетке и пили, почти не слыша музыки, звучащей из приемника, держась за руки и целуясь. Альберта, полуприкрыв глаза, опускала голову на плечо Гарри, мурлыкала что-то себе под нос и время от времени поворачивалась, чтобы на него взглянуть. Гарри расплывался в своей улыбочке, и в ней сквозила едва заметная нежность – мало того, эта едва заметная нежность появлялась даже во взгляде. Он легко касался ее волос и сжимал руку, лежавшую у нее на плече. Разговаривали они нечасто, а когда говорили, голоса их звучали негромко, и Гарри даже бывал не так груб, как обычно. Они просто сидели на кушетке, прижавшись друг к другу, целыми часами, и Альберта в ритме музыки покачивала ногой. Гарри любил, когда она обнимала его одной рукой, любил чувствовать ее рядом. Когда Альберта спрашивала у Гарри, не хочет ли он лечь в постель, Гарри кивал, они вставали и, по-прежнему держась за руки, не спеша шли в спальню.

В воскресенье днем, уходя от Альберты, Гарри пребывал в оцепенении. Об уходе он и не думал. Не скажи она, что днем у нее встреча и что ему лучше уйти, он так и не вспомнил бы ни о времени, ни о том, что завтра понедельник и надо ставить штампы в книжки. Он помнил минувшие выходные и все, что произошло, но не мог поверить, что уже воскресенье. Время просто не могло пролететь так быстро. Подпрыгивание такси на дороге и уличный шум вернули его к действительности, и он понял, что возвращается в Бруклин. Он хотел спросить у Альберты, увидятся ли они снова, но не сумел вымолвить ни слова, не сумел даже сформулировать вопрос в уме. Гарри долго ломал голову над тем, как бы спросить ее об этом, как бы выдавить из себя вопрос, но тут дверь закрылась, он оказался на улице, а потом в машине, направлявшейся в Бруклин. С кем это она встречается? Быть может, он еще увидится с ней «У Мэри». Он наведается туда еще разок.

Он не сразу вернулся домой, а зашел на пару часиков в бар. Когда он пришел домой, Мэри смотрела телевизор. Не говоря ни слова, он разделся, лег, закурил и стал думать об Альберте, то и дело вспоминая прощальный поцелуй на пороге. Не успел он заснуть, как проснулся и закричал ребенок, и Мэри в конце концов вошла, заговорила с сыном и попыталась укачать его в кроватке. Их голоса, казалось, доносились из некоего сна и не вторгались ни в его мысли, ни в воспоминание о поцелуе.

Наутро Гарри умылся и оделся, не проронив ни слова. Мэри наблюдала за ним, полная решимости что-нибудь сказать. Она побаивалась, но даже оплеуха была лучше, чем ничего. Когда Гарри собрался уходить, она спросила, придет ли он вечером домой. Гарри пожал плечами. Где ты шлялся в пятницу и в суб… Гарри согнул руку жесткой дутой и наотмашь двинул ей в уголок рта тыльной стороной кулака. Ни о чем не думая, не глядя – просто сжал кулак и врезал. Он не обратил внимания на острую боль в руке от удара по зубам, не задумался о том, что впервые ударил ее кулаком – бесчисленное множество раз он хотел, мечтал, пытался это сделать, – и не оглянулся на нее, нанеся удар. Попросту врезал, повернулся и вышел из дома.

По дороге он потирал руку. Ему было хорошо. Словно камень с души. Тот кошмар его уже давно не мучил. Даже из памяти изгладился.

Штампы в книжки Гарри ставил тщательно, молча, в том же состоянии самоуглубленности, что и все последнее время. Рабочие, разбирая свои плакаты и протягивая книжки, были серьезны и разговаривали еще меньше, чем прежде, а спокойное, тихое настроение Гарри позволило им игнорировать его, да и в пикете они ходили так же уныло, как делали всё прочее. Большинство из них уже пытались найти другую работу, но поскольку они бастовали, устроиться куда-либо было невозможно – компании полагали, что они уволятся, как только закончится забастовка, – и потому они ходили вокруг завода, кивали друг другу, доставали свои книжки, наливали чашку кофе или стакан пива, убирали свои плакаты, прощались и уходили с одним и тем же выражением отчаяния на лицах. После инцидента с грузовиками наряд полиции усилили, и люди сменялись таким образом, чтобы один полицейский дежурил не больше трех часов в неделю – в управлении полагали, что это предотвратит перерастание личных конфликтов, вызванных скукой и вынужденным бездельем, в серьезный инцидент; и потому полицейские стояли на посту, трепались друг с другом и, как и положено, настороженно и одновременно равнодушно наблюдали за забастовщиками.

На первой встрече после отпусков представители компании и профсоюза немного поговорили, ничего толком не сказав, потом решили через два дня встретиться еще раз. На новой встрече были обсуждены некоторые проблемы, после чего переговоры отложили на два дня. Три, а порой и четыре раза в неделю они встречались, клали свои портфели на длинный стол, садились друг против друга, доставали из портфелей свои бумаги и приступали к переговорам. Постепенно, через час по чайной ложке, они серьезно обсудили несколько спорных вопросов, препятствовавших завершению забастовки. Лето близилось к концу. У Харрингтона не было причин торопиться с прекращением забастовки – убедив всех остальных руководителей корпорации и членов переговорной комиссии в том, что компания в состоянии выдержать еще далеко не один месяц забастовки без существенного снижения чистого дохода, он считал, что давления, оказываемого на профсоюз, недостаточно для того, чтобы попытаться разделаться с Гарри, и был полон решимости отвергать любой вариант урегулирования конфликта до тех пор, пока не предпримет все возможное, чтобы все-таки от Гарри Блэка избавиться.

Профсоюз был отнюдь не против того, чтобы как можно скорее покончить с забастовкой, но только на его условиях: он должен был полностью контролировать программу социального обеспечения.

Хотя забастовка длилась уже много месяцев, руководители профсоюза не ощущали на себе никакого давления. Все шло гладко, и хотя их личные доходы снизились, поскольку с началом забастовки перестали поступать отчисления на программу соцобеспечения, средств, поступавших от других профсоюзов страны, вполне хватало на то, чтобы брать из этих пожертвований столь необходимые дополнительные денежные суммы. А рабочие еженедельно получали свои продуктовые наборы. Вероятно, кое-кто из них испытывал некоторый недостаток в деньгах, что было довольно огорчительно, однако забастовку можно было продолжать – причем в случае необходимости очень долго – до достижения соглашения, согласно которому профсоюз сохранил бы контроль над программой соцобеспечения. И потому ни одна из сторон не видела особого смысла в спешке.

Каждую субботу, перед раздачей продуктов, председатель – или какой-либо другой член стачечного комитета – произносил краткую речь. Они заверяли рабочих, что делают все возможное для прекращения забастовки – им, мол, известно, что люди хотят вернуться на работу; что они не в состоянии бастовать вечно; что кончаются деньги на их банковских счетах; и что во многих случаях их женам пришлось устроиться на работу, – однако, как заявляли при этом ораторы, им было известно и то, что на меньшее, чем приемлемый договор с приемлемой зарплатой, рабочие не согласятся, и они намерены позаботиться, чтобы рабочие своего добились. Они, мол, не намерены подписывать никакого полюбовного соглашения и позволять компании лишать рабочих куска хлеба… и группа поддержки свистела и кричала, и некоторые другие ей вторили, а оратор спускался со сцены и общался с рабочими, похлопывая их по спине, подбадривая и кивком приветствуя каждого, кто получал свой продуктовый набор.

Гарри ездил к «Мэри» в конце каждой недели, а несколько недель спустя стал иногда ездить и по будним дням. Когда он пришел туда впервые после знакомства с Альбертой, она представила его некоторым своим подружкам, а в течение последующих месяцев – «У Мэри» и на вечеринках, куда они его водили – Гарри познакомился с несколькими миловидными мальчиками. Приходя к «Мэри», он больше не старался незаметно прокрасться к стойке и держаться поближе к выходу, а расхаживал по бару, высматривая знакомых и кивая им, садился за столики и, обняв какого-нибудь юношу за плечи, интересовался, кто это стоит у стойки и завидует ему. Большинство гомиков, его новых знакомых, питали к нему симпатию – он был хорошим ебарем, да и денег не жалел, – но не любили слишком часто проводить с ним слишком много времени. Хоть он и был неотесанным мужланом, они сторонились его не только из-за болтовни о забастовке, но и из-за некой странности и некоего ощущения неопределенности, в конце концов вызывавших у них тревогу. Все они встречали на своем веку всевозможных извращенцев – целовались с ними и ебались, отсасывали у них, – от мужчин, большую часть жизни просидевших в тюрьмах и получавших удовлетворение только от связи с мальчиками, и мужчин, способных перерезать горло не только без зазрения совести, но и без причины, до мужчин, которые, дождавшись, когда жены уйдут из дома, запирались в ванной и облачались в их одежду, а иногда, в свободный вечерок, наведывались в такие заведения, как «У Мэри». Но этих мужчин гомики видели насквозь, точно зная, как далеко можно заходить с ними в том или ином направлении. Гарри же был совершенно другим человеком – по крайней мере, так им казалось. Что-то в нем – нечто неясное, неуловимое, неощутимое – их настораживало. Они не знали, чего ожидать от Гарри: то ли ему попросту взбредет в голову вырядиться женщиной и пойти на бал гомиков или прошествовать по Бродвею; то ли он в один прекрасный день спятит и убьет кого-нибудь из них. Они понятия не имели.

Когда кончилось лето и наступили погожие осенние деньки, Гарри стал ездить со своими новыми подружками за город. Прихватив несколько бутылок джина и бензедрин, они набивались в машину, включали на полную громкость радио, стучали по стенкам салона в ритме джазовой или блюзовой песни, подпевали, щелкали пальцами, ерзали на сиденьях… Ах, голубушка, чего бы я только под такую вещичку ни сделала!.. передавали друг дружке бутылку… изредка глота-ли таблеточку бенни… кокетничали с мужчинами, сидевшими в других машинах; или, если было настроение, слушали итальянскую оперу, восторженно вздыхая после каждой арии; рассказывали истории про великолепного тенора или импульсивную диву, мягко покачивая головами под музыку; отхлебывали маленькими глоточками из бутылки; визжали, показывая на деревья, чья листва напоминала им некое полотно Ренуара, подпрыгивали на сиденьях, пытаясь разглядеть необычное сочетание цветов, все сразу или по очереди показывали пальцами на рощицу, окрасившуюся в потрясающий багрянец, в золото, в коричневый или оранжевый цвет, на лесок, где великолепно сочетались все цвета, а листва окрасилась так ярко, что казалось, будто она флиртует с солнечным светом; а в промежутках были зеленые ветви сосен и голубые – елей, и несколько раз они останавливались у озера или пруда и, хихикая, резвились там, собирая желуди или каштаны, разувались, ополаскивали ноги в воде и, хихикая, наблюдали, как белки с минуту глазеют на них, прежде чем броситься наутек; они сидели у воды или под деревом и потягивали джин, глотали еще бенни, потом набивали багажник листвой и оставляли немного листьев себе, чтобы держать их на коленях, любоваться ими, нюхать их и чистить носовым платочком, снова и снова твердя о том, как они красивы… а Гарри сидел сзади, в основном помалкивая, не возражая ни против музыки, ни против визгливых восторженных криков из-за охапки листьев, почти ничего вокруг не замечая, но радуясь тому, что он с ними.

После того, как установилась прохладная погода, ходить в пикетах стало менее утомительно. Когда рабочие заканчивали дежурить и отдавали сменщикам или убирали на ночь свои плакаты, они не были такими потными и измученными, как летом, и все же в начале и в конце каждого дня вид у них был чуть более мрачным, чем накануне. Некоторые в свободное от дежурства в пикете время сидели в конторе и пили пиво, однако большинство из них сидели или стояли небольшими группами и разговаривали. Двух бочонков пива, которые раньше заказывались ежедневно, хватало теперь на три-четыре дня – сэкономленные на этом суммы Гарри все равно заносил в свою расходную ведомость, – да и пили это пиво главным образом Гарри да ребята из «Грека». К тому же, поскольку с каждым днем темнело все раньше, все больше рабочих сразу после дежурства отправлялись домой смотреть телевизор или готовить ужин и ждать, когда придет с работы жена; а некоторые заходили в бар и возвращались домой поздно, чтобы избежать споров о том, кому теперь, когда жена работает, готовить и убираться.

Рабочие больше не поглядывали в конец Второй авеню в ожидании грузовиков. Инцидент не был забыт, однако надежда, которую он пробудил – как и ненависть, вновь вызвавшая энтузиазм, – была безвозвратно утрачена, и забастовщики выполняли свои обязанности вяло и равнодушно. Некоторым удалось устроиться на другую работу, и их учетные книжки были аннулированы. Когда об этом было объявлено на субботнем собрании, со стороны группы поддержки раздались неодобрительные крики и свист, но рабочие молчали – одни завидовали ушедшим, другие впали в апатию и были уже ни на что не способны; впрочем, о тех, чьи книжки были аннулированы, забастовщики вспоминали разве что в пять часов, когда вливались в толпу рабочих с военной базы, направлявшихся по Пятьдесят Восьмой улице к подземке.

В последнюю неделю перед переходом на «зимнее время» компания сделала долгожданную уступку: она наконец согласилась рассмотреть вопрос о разрешении профсоюзу и в дальнейшем управлять фондом соцобеспечения. Но были выдвинуты условия. Некоторые из них касались общей суммы отчислений со стороны компании, определенных аспектов надзора на заводе и ряда других вопросов, которые, как прекрасно знали обе стороны, можно было легко утрясти; но при этом компания хотела получить право уволить Гарри Блэка. Представители профсоюза тотчас же вскочили со своих мест и заявили, что это необоснованное, неслыханное требование. Дело, мол, не только в том, что Гарри как способный работник всегда был у них на хорошем счету, а главным образом в том, что одно лишь предположение, будто они могут подорвать доверие и благополучие рядовых членов профсоюза, является оскорблением их чести и достоинства. Мало того – оскорблением всех членов профсоюза и всех профсоюзных руководителей страны. Они с шумом захлопнули свои портфели, и две противостоящие стороны принялись торговаться, после чего, по прошествии довольно долгого времени, представители профсоюза демонстративно удалились.

После начала забастовки компания и профсоюз встречались более сотни раз, и прошло уже больше месяца, как эти встречи сделались ежедневными, многочасовыми и изнурительными. Хотя ни одна из сторон не оказалась пока в безнадежном положении, напряжение возрастало. Руководство профсоюза понимало, что нельзя затягивать забастовку, не представив рабочим убедительного, доходчивого, приемлемого объяснения. Рабочие уже начинали открыто роптать; они явно были недовольны, к тому же нарастало давление со стороны правительственных организаций, которые в конце концов могли расследовать причины продления забастовки; однако теперь причина у профсоюза была.

Харрингтон прекрасно понимал, что люди, с которыми он ведет переговоры, скорее сделают всё, чтобы завод был закрыт еще целый год, чем откажутся от контроля над фондом соцобеспечения, и был вполне готов откупиться от них – предложить отступного, – позволив им и впредь управлять фондом, однако они тоже должны были пойти на уступки. Нажим на компанию усиливался, но Харрингтон был полон решимости любым путем избавиться от Гарри Блэка и готов еще много месяцев держать завод закрытым, лишь бы этого добиться. Как точно установили бухгалтеры и налоговые эксперты, компания вполне могла закончить год без особых потерь. Давление на компанию нарастало, но нарастало оно, как было известно Харрингтону, и на профсоюз, и потому он решил, что пора заняться натуральным обменом. Харрингтон полагал, что профсоюз охотно уступит Гарри в обмен на фонд, ревизии которого явно не может допустить. Даже после того, как профсоюзные руководители демонстративно покинули заседание, он по-прежнему сохранял надежду, зная, что они просто не могут уступить сразу, а должны по крайней мере месяц, а то и больше, потратить на то, чтобы найти способ совершить сделку, не выходя за рамки правовых норм, существующих в профсоюзе.

Разумеется, каждый из профсоюзных руководителей пытался – поначалу не делясь своими соображениями с другими – найти способ избавиться от Гарри, не ставя профсоюз под огонь критики: не составляло особого труда, например, вышвырнуть его вон под тем предлогом, что он выманивает у профсоюза деньги при помощи приписок в расходных ведомостях – впрочем, доводов можно было привести сколько угодно. В сущности, рядовые члены организации любое объяснение пропустили бы мимо ушей, будь предварительно объявлено, что компания пошла на уступки и подписала новый договор. Скучать по Гарри никто не стал бы.

Они обдумали еще несколько вариантов, оценили обстановку и решили, что самое лучшее – это отстаивать свою нынешнюю позицию: Гарри – хороший рабочий, и он не будет уволен. Гарри был просто психом, но именно это и делало его таким полезным. Что касалось работы, он то и дело выходил за рамки договора, но эти мелкие нарушения способствовали тому, что компания не могла позволить себе ничего подобного. Гарри вынуждал компанию так долго и упорно бороться за права, которые она и без того имела согласно договору, что она попросту не успевала посягать на оговорки, ограничивавшие ее в правах. Они прекрасно понимали, что Гарри – их лучший отвлекающий маневр. К тому же благодаря ему руководителям было проще иметь дело с компанией. Хотя практически все представители компании, с которыми им приходилось иметь дело, ненавидели профсоюз, столь большая доля их ненависти носила личный характер и была обращена на Гарри, что руководству профсоюза не составляло особого труда вести с ними переговоры, а в обычных условиях – дела. Вдобавок ко всем прочим функциям, которые выполнял Гарри, он постоянно служил им козлом отпущения. Они никогда не сумели бы найти для триста девяносто второй организации другого такого усердного и способного цехового старосту, как Гарри Блэк. Он был незаменим.

Однако истинной причиной их нежелания допустить увольнение Гарри было, разумеется, то, что это означало бы уступить компании в одном из вопросов, пускай даже несущественном; к тому же – что важнее всего – при передаче компании полномочий и привилегии на увольнение кого бы то ни было, они теряли право, принадлежавшее им и только им; мало того, допусти они нечто подобное однажды, их так или иначе вынудили бы допустить это еще раз. Однако, будь они даже более или менее уверены, что компания не попытается воспользоваться данным правом повторно, все равно нельзя было этого допустить. Кто-нибудь чего доброго мог вообразить о них черт знает что. Уже давно никто не пытался отобрать у них местную организацию (последняя попытка была без особого труда пресечена при помощи нескольких убийств), и, согласись они на это условие, кто-нибудь непременно счел бы их слишком слабыми, чтобы удержать организацию под своим крылом. Они не верили, что ее и вправду у них отберут, но и не хотели, чтобы их вынуждали тратить время и деньги на защиту своей собственности, особенно в тот момент, когда им вдобавок ко всему прочему удалось прибрать к рукам прекрасно функционирующий фонд соцобеспечения. Каждый из них взял под свою долю фонда долгосрочную ссуду, а для того, чтобы привести в порядок бухгалтерские книги, требовались время и сосредоточенность, к тому же порой, когда возникают проблемы, всё выходит из-под контроля и начинаются расследования, а это вновь приводит к потере времени и денег.

Все эти вопросы были рассмотрены в табачно-алкогольном чаду, и по всему выходило так, что, поскольку компания больше не намерена бороться против того, чтобы они осуществляли руководство фондом, для беспокойства нет причин. Давление нарастало, но компания наверняка ощущала его еще в большей степени, иначе она вряд ли сделала бы это предложение. К тому же у них появилась возможность ослабить нажим – слегка, на некоторое время. В следующую субботу, прежде чем рабочие получат свои продуктовые наборы, они сообщат рядовым членам организации, что эти сукины дети, эти жирные кровопийцы готовы уступить в нескольких вопросах, если мы позволим им увольнять рабочих. И, разумеется, будут каждую субботу напоминать рабочим об этом, чего, скорее всего, окажется достаточно, чтобы вся их яростная ненависть была обращена на компанию. Руководители переглянулись. Никто не хотел ничего добавить. Они сошлись на том, что положение дел именно таково. Всё было ясно без слов. Власть они не уступят.

Ребята из «Грека» по-прежнему приходили почти каждый вечер после ухода пикетчиков, сидели с Гарри, пили пиво и, если было настроение, заказывали еду. Гарри заносил стоимость покупок в свою расходную ведомость. Он пускался в свой обычный рассказ о забастовке, ребята, как обычно, не обращая на него внимания, пили пиво и слушали радио, а Гарри, как обычно, продолжал свое повествование.

В будние дни, когда Гарри не ездил к «Мэри», после ухода ребят он запирал контору и шел домой. С того утра, когда он ударил Мэри, они едва перемолвились парой слов. После этого Мэри взяла ребенка и на несколько дней ушла из дома – Гарри ее отсутствия не заметил, – но жить с родителями было еще хуже, и вскоре она вернулась туда, где можно было хотя бы посмотреть телевизор. Гарри сразу шел спать, ложился на спину и принимался размышлять – не замечая Мэри, когда та ложилась, да и вспоминая о ней лишь изредка, как правило, тогда, когда швырял на стол деньги на еду. Лежа в постели, он не только думал о своих подружках из бара «У Мэри», но и надеялся, причем далеко не впервые, что завтра встретит такую, которая попросит его не просто проводить ее домой, а провожать каждый вечер; надеялся, что встретит ту, кто захочет с ним жить, и они смогут каждую ночь предаваться любви или просто сидеть, взявшись за руки, и он будет ощущать ее – маленькую, нежную, слабую – в своих объятиях… отнюдь не скользкую и грязную, как какая-нибудь опостылевшая пизда.

В субботу, до раздачи продуктов, председатель выступил перед рабочими. В последние несколько месяцев рабочие все время оставались у стены, рядом с дверями, где раздавали пакеты – половина зала была пуста, а они толпились сбоку и отталкивали друг друга, пытаясь сохранить или занять место поближе к дверям; и с каждой неделей толкотня усиливалась, а крики делались громче. Руководство пыталось усадить рабочих, но те наотрез отказывались уступать свои места у дверей, и потому во время выступления председателя там теснились и толкались более тысячи человек.

Рабочие!.. Рабочие, победа близка! Они терпят КРАХ! Рабочие немного притихли, и большинство из них уже смотрели на председателя. Все это длится долго… и, видит Бог, мы страдаем вместе с вами… но их позиция уже поколеблена. Они уступили еще не во всем, но это лишь вопрос времени. На большую часть наших условий они уже согласились и скоро согласятся на все. Не услышав ничего нового, рабочие беспокойно зашевелились, и галдеж усилился. Председатель поднял руки и закричал громче. При желании мы могли бы закончить забастовку уже на этой неделе, но такого желания у нас не возникло. Хотите знать, почему? Рабочие снова притихли и уставились на него. Потому что нам нравится вести переговоры с этими чванливыми ублюдками? потому что нам нравится спорить с людьми, которые пытаются лишить наши семьи куска хлеба? потому что нам нравится работать по шестнадцать, по восемнадцать часов в день? ? ? Нет! Я скажу вам, почему. Потому что они хотят получить право увольнять любого, кого пожелают, вот почему. Чтоб, к примеру, если им вожжа под хвост попадет и не понравится чья-нибудь физиономия, они могли тут же этого парня уволить. Не слушая ни вопросов, ни возражений. Попросту дать ему пинка под зад, и пускай он и его семья помирают с голоду. Вот почему мы так упорно боремся с этими ублюдками. Вот почему мы так долго бастуем. Рабочие стояли молча, неподвижно. Более тысячи человек, столпившихся у дверей, пристально смотрели на оратора. За то время, что мы ведем с ними переговоры, они уже не раз пытались тем или иным способом от нас откупиться при условии, что мы позволим им вышвыривать рабочих на улицу, когда вздумается. И вы знаете, что мы им сказали. Вы знаете, что мы ответили, когда они попробовали проверить нас на вшивость. Я скажу вам, что мы ответили. Мы встали, посмотрели этим ублюдкам прямо в глаза и сказали, бросили им прямо в жирные рожи: ДА ИДИТЕ ВЫ НА ХУЙ! Группа поддержки разразилась одобрительным ревом… вот что мы им сказали… другие тоже принялись кричать и свистеть в знак одобрения… вот что сказали люди, которых выбрали руководителями вашего профсоюза, а потом мы удалились… снова крики и топот… мы ушли, а эти ублюдки остались стоять. И можете не сомневаться, эти сукины дети как пить дать знают, что у нашего профсоюза нет уязвимых мест… почти все рабочие принялись орать и свистеть… да пускай они все передохнут, а мы скорее обоссым их могилы, чем позволим бросить хоть одного из наших собратьев на съедение волкам… рабочие продолжали орать, а председатель наклонился над краем сцены, пытаясь перекричать их… мы доказали этим жирный кровопийцам, что не хотим ничего, кроме честно заработанного доллара… мы же не подаяния просим, мы требуем, чтобы нам платили за нашу работу, но, видит бог, мы не позволим им жиреть на нашем поту. Мы, рабочие, вкалываем в поте лица, а они просиживают свои толстые задницы на мягких стульях, в кабинетах с кондиционерами, и загребают деньги за наш труд. И знаете, что они говорят? Они говорят, что будут платить вам в среднем восемь тысяч долларов в год плюс еще тысячу в виде дополнительных выплат. Они считают, что этого достаточно. Они говорят, что не смогут платить больше, если не уволят столько рабочих, сколько захотят. Знаете, что мы им на это ответили? Мы сказали, что все должны получать больше пятидесяти тысяч в год – как они, и им тут же пришлось заткнуть свои треклятые пасти… рабочие заревели так громко, что он вынужден был на минуту умолкнуть… прямо так им и сказали. Он постоял немного, опустив голову, потом поднял ее и заговорил тише, хрипя от воодушевления. Уверяю вас, рабочие, теперь, что бы ни случилось… пускай даже это будет стоить мне жизни… вам не придется волноваться о том, будет ли у вас работа завтра, послезавтра или на следующий день, – он говорил медленно, словно переутомился и ослаб настолько, что с трудом выдавливал из себя каждое слово, – в этом я вас уверяю и ручаюсь, что, когда мы подпишем договор, вы будете каждый вечер спокойно возвращаться домой, зная, что назавтра вас ждет работа. Не будет ни бессонных ночей, ни пустых желудков. Он отступил от края сцены и, слегка наклонив голову, сел рядом с остальными руководителями. Становясь в очередь за своими десятидолларовыми продуктовыми наборами, рабочие орали, похлопывали друг друга по спине и смеялись. В ближайшие несколько недель от них можно было не ждать неприятностей.

В понедельник рабочие все еще пребывали в приподнятом настроении. Не было, правда, веселой атмосферы пикника, царившей в первые дни забастовки, когда они шутили, перебрасывались бейсбольным мячом, чесали языки да мыли и чистили машины; зато развеялись – по крайней мере на время – уныние и отчаяние последних нескольких месяцев. Так же, как в день инцидента с грузовиками, у них появилась реальная причина для ненависти, а это позволяло им игнорировать факты: забастовку, безденежье, то, что они уже полгода сидят без работы и не знают, как долго еще придется бастовать; ежедневные препирательства с женами, то, что приходится экономить на всем ради платежей за дом и машину, а в некоторых случаях – что уже и машины-то нет. Их ненависть и гнев не изливались больше на всех и вся вокруг, на всё, что попадалось под горячую руку, а были энергично обращены против компании и тех рабочих, которые пытались сорвать забастовку. Даже в их походке во время дежурства в пикете стала сквозить жизнерадостность, а в голосах – когда они разговаривали друг с другом, изредка смеясь, – слышался оптимизм.

Гарри прохаживался вместе с рабочими, похлопывая их по задницам и приговаривая, что они сотрут этих кровососов в порошок. Пускай зарубят себе на носу, что нас не наебешь, – и, как всегда, он расплывался в своей улыбочке, как всегда, ставил штампы в книжки.

В следующую субботу для того чтобы рабочие были по-прежнему сравнительно довольны, хватило и краткого напоминания, но вскоре ухмылки постепенно сменились хмурым видом, а хмурый вид – озадаченным, и хотя перед раздачей десятидолларовых продуктовых наборов председатель произнес страстную, яркую речь и в такой отеческой манере, на какую только был способен, объявил, что в День Благодарения вдобавок к обычному набору продуктов каждый получит четыре фунта курятины – группа поддержки принялась аплодировать, – они становились в очередь, ходили и говорили так же угрюмо и сокрушенно, как и всего за неделю-другую до этого. А потом настал День Благодарения. По крайней мере жены были дома и могли приготовить что-нибудь поесть.

В тот вечер Гарри отправился на бал гомиков. Там собрались сотни гомиков, переодетых женщинами – некоторые взяли напрокат дорогие платья, драгоценности и меховые накидки. Они с важным видом расхаживали по огромному бальному залу, окликая друг дружку, крепко обнимаясь, выражая друг дружке свое восхищение, надменно усмехаясь, когда мимо проходил какой-нибудь ненавистный педик. Ах, только полюбуйся, какие на ней лохмотья! Ну просто шлюха подзаборная! М-да, одежонка, надо признать, не из лучших. Впрочем, в настоящем платье от Диора она бы и вовсе смотрелась уродиной, – и, презрительно оглядев ее, они продолжали ходить с важным видом.

Были там и сотни людей, не переодевшихся женщинами: несколько пассивных гомиков, которые прохаживались вместе со всеми, но по большей части – богатые активные клиенты, любовники и бисексуалы. Они сидели на складных стульях по периметру или стояли, прислонившись к стене, едва различимые в полумраке слабо освещенного зала, и украдкой с вожделением смотрели на гомиков. Весь зал освещали четыре прожектора среднего размера, по одному в каждом углу, причем свет проходил сквозь цветные диски-фильтры, и разноцветные пятна света медленно скользили по потолку и стенам, опускались на пол, а потом ползли по залу, по чьей-нибудь ноге или спине, обратно в угол. Цветные пятна снова и снова скользили по стоявшим или бродившим по залу гомикам, и их гладкие обнаженные руки пестрели зеленым, пурпурным, красным, фиолетовым, желтым цветами, или сочетаниями – когда пятна света встречались, – а от тел, приобретавших коричневатую или синюшную окраску, отделялись, подрагивая, многочисленные разноцветные овалы; порой на щеке, розовой, бледной или бронзовой от грима, появлялось вдруг большое гангренозное пятно, оставшаяся часть лица незаметно окрашивалась в желтый и лиловый цвета, после чего щека делалась багровой, потом румяной; изредка луч прожектора высвечивал лица одиноких кавалеров, расположившихся вдоль стен огромного зала – в полумраке мелькали то широко раскрытые глаза, то влажные зеленые губы; пятна света медленно опускались по стенам, стремительно скользили по их лицам, потом расползались по своим углам и пускались в новое путешествие. Некоторые тени разговаривали в полумраке, а то и улыбались, но в большинстве своем сидели неподвижно и молча – слегка наклонившись вперед и следя за перемещениями пятен света и гомиков. Время от времени, когда кто-то закуривал, появлялся язычок пламени, освещавший оранжевое лицо, которое потом надолго делалось абсолютно невидимым и постепенно вновь возникало из полумрака, а взор при этом продолжал скользить только по гомикам и блуждающим пятнам света, ни разу, ни на мгновение не устремляясь ни на что иное.

Гарри постоял у входа в огромный бальный зал, озираясь вокруг, потом прокрался в сторонку и прислонился к стене, пытаясь отыскать кого-нибудь из подружек. Он знал, что сюда придут почти все завсегдатаи бара «У Мэри», но никого в бабских нарядах не узнавал. Когда его глаза привыкли к освещению, он стал более пристально разглядывать гомиков, собравшихся в зале. Хотя он знал, что это мужчины, его удивляло то, насколько они похожи на женщин. На красивых женщин. Никогда в жизни не видел он дам, казавшихся более красивыми и женственными, чем гомики, бродившие по бальному залу. И все же, когда прошло его удивление, он испытал легкое чувство разочарования и стал смотреть на гомиков, не переодевшихся бабами. Заметив нескольких знакомых, он подошел к ним. Поначалу, покинув затененное место у стены и идя по залу среди дрожащих пятен света, он чувствовал, что обращает на себя внимание, но, остановившись и заговорив с подружка-ми, освоился с обстановкой и пожалел, что освещение не очень-то яркое. Изредка к ним подходили подружки в бабских нарядах, и хотя Гарри по-прежнему поражала их красота, он с нетерпением ждал, когда они отойдут.

Некоторое время спустя небольшой оркестр заиграл танцевальные мелодии, и по залу, вихляя задами и бедрами, заскользили пары. Время от времени какая-нибудь пара почти полностью прекращала движение, сливаясь в крепких объятиях и поцелуе, а танцевавший рядом зловредный гомик похлопывал остановившегося гомика по плечу и советовал ей не усердствовать. У тебя же встанет, голубушка, и всё платье в клочья порвется, – и, смеясь, в танце скользила прочь. Народ сновал взад-вперед у стойки бара, а многие стояли на лестнице в коридоре и пили из горлышка; почти на всех ступеньках лестницы сидели парочки, и некоторые безуспешно пытались найти укромный уголок; а оркестр исполнял чарльстон, и гомики с любовниками и богатыми клиентами шаркали и дрыгали ногами, и некоторые с криками и визгом задирали подолы платьев, стараясь поднимать ноги выше, чем партнер, а разноцветные пятна медленно скользили по их бедрам и гениталиям; у стен и в углах не осталось никого, кроме обнимающихся парочек; а Гарри сходил, купил пару бутылок джина и вместе с одетыми подобающим образом подружками-гомиками то и дело наведывался в зал, где в первый и последний раз за вечер принялся было присматриваться к переодетым гомикам, но когда отзвучал чарльстон, вновь перестал обращать внимание на пары, танцующие в огромном бальном зале.

Все гомики уже тащились от джина с бенни, и на танцплощадке царило столпотворение хихикавших, носившихся с места на место гомиков, за которыми плотоядно следили те, кто скрывался в полумраке. Весь вечер к Гарри и его подружкам подходили поболтать переодетые гомики, и многие приглашали его на танец или на короткую прогулку, но он неизменно отказывался и, когда они удалялись, отворачивался и принимался болтать с Региной, гомиком, которого часто встречал «У Мэри», но почему-то еще ни разу не провожал домой и даже не вспоминал; и вскоре он уже не отходил от Регины – болтал, пил, курил и попросту стоял с ней рядом, всюду следуя за ней по пятам. На ней были облегающие слаксы и спортивная рубашка, и казалось, что сплошное кружение подолов вынуждает Гарри оставаться рядом с ней. Когда отзвучал чарльстон, Гарри обхватил ее одной рукой, а она улыбнулась и поцеловала его. Гарри расплылся в своей улыбочке, погладил ее по затылку, они вместе с остальными вышли из зала, допили остатки джина, поболтали немного с подружками, потом все вернулись в бальный зал, оставив их вдвоем, и Гарри проводил Регину домой.

После Дня Благодарения для Гарри наступили веселые, бурные недели. Он часто виделся с Региной, и хотя, если бы задумался, возможно, пожалел бы, что рядом нет Альберты или кого-нибудь из прочих гомиков, с которыми он переспал, ему нравилось проводить с ней время, предаваться с ней любви, говорить по телефону и назначать свидания «У Мэри». Она немного отличалась от остальных, да и к Гарри относилась не так, как все. С ним она нисколько не робела. Она точно знала, что у него на уме. Она очень напоминала Джинджер – в тот момент, когда та танцевала с ним в конторе и едва не расплющила ему руку. А Гарри любил подъезжать к «Мэри» и направляться к столикам в глубине, зная, что кто-то ждет именно его. Он по-прежнему оставался в конторе после пяти и пил пиво с ребятами из «Грека», но уходил вскоре после них и ехал на такси на Верхний Манхэттен. С Региной он встречался чаще, чем раньше с любой из всех остальных, и время от времени по ее просьбе покупал ей то рубашку, то какую-нибудь безделицу. И потому еженедельно вписывал в свою расходную ведомость еще несколько долларов.

Для остальных забастовщиков недели, наступившие после Дня Благодарения, были началом зимы. Целыми днями моросил холодный дождь, и пикетчики возвращались с дежурства настолько озябшими от непогоды и уныния, что их не согревал даже самый горячий кофе, причем они были так подавлены, что даже не тряслись от холода. Они попросту дежурили в пикете или ждали в конторе, и лишь немногие давали себе труд ругать погоду, да и то разве что вполголоса. А каждую субботу, выслушав ободряющую речь кого-нибудь из руководителей, они становились в очередь и забирали свои десятидолларовые продуктовые наборы, не интересуясь больше ни результатом последнего заседания переговорных комиссий, ни тем обстоятельством, что профсоюзы всей страны еженедельно присылают их организации деньги, дабы она и впредь могла обеспечивать своих рабочих основными продуктами питания.

Гарри любил сидеть в задней комнате «У Мэри», обняв одной рукой Регину, приветственно махать подружкам и приглашать кого-нибудь за свой столик – как-то раз он даже помахал рукой Джинджер, когда та вошла, и продержал ее за столиком до тех пор, пока не ушел с Региной. Однажды вечером Гарри отвел Регину домой, а рано утром постепенно проснулся от щекочущего прикосновения к своему лицу. Он открыл глаза и увидел, что Регина стоит рядом на коленях и проводит ему хуем по губам. В изумлении он посмотрел на нее, потом приподнялся. Ты чего, бля, делаешь! – не выдержав через секунду ее взгляда и уставившись на ее хуй, на обхватившую его руку, на ухоженные, покрытые красным лаком ногти. Регина рассмеялась, потом Гарри тоже рассмеялся, и, повалившись навзничь на кровать, они смеялись до тех пор, пока Регина наконец не повернулась и не поцеловала его.

В канун рождества рабочие явились в зал за своими продуктовыми наборами. Зал был увешан гирляндами, а над сценой висел натянутый от стены к стене плакат: СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА И С НОВЫМ ГОДОМ! Каждый рабочий дополнительно получил на пять долларов продуктов, еще четыре фунта курятины и чулок для рождественских подарков, битком набитый карамелью. На первом заседании после рождественских праздников забастовку было решено прекратить. Компания получила новые правительственные заказы, и к середине января работа должна была начаться, поэтому Харрингтон вынужден был покончить с забастовкой. Он был уверен, что, продлись забастовка еще месяц, ему удалось бы избавиться от Гарри Блэка, но совет директоров известил его о том, что завод должен работать при полной нагрузке к середине января, и потому стороны достигли соглашения.

Хотя руководство профсоюза прибрало к рукам тысячи долларов из забастовочного фонда и всё новые денежные суммы ежедневно поступали от профсоюзных организаций всей страны, фонд соцобеспечения приносил еще больший доход, и потому достигнутое соглашение было воспринято с удовлетворением. К тому же после стольких лет праздной жизни нервное напряжение от работы по несколько часов раз в несколько дней, необходимость которой была вызвана продолжительной забастовкой, подорвало силы руководителей, и они уже предвкушали окончание забастовки и отдых. Кроме того, разумеется, увеличились взносы в фонд соцобеспечения, и он по-прежнему целиком оставался в ведении профсоюза.

Двадцать девятого декабря, в тринадцать тридцать, рабочие вновь собрались в зале, и хотя им было известно, что забастовка окончена, пока председатель объявлял об этом, они по-прежнему толпились у дверей. Ну вот, рабочие, все и закончилось. Они целиком и полностью признали нашу правоту. Группа поддержки принялась аплодировать. К ней присоединились некоторые другие. Борьба была долгой и упорной, но мы показали им, на что способен сильный профсоюз. Вновь аплодисменты и немногочисленные одобрительные возгласы. Председатель триста девяносто второй организации поведал о том, как много работали все члены переговорной комиссии, в том числе и он; напомнил рабочим, из каких предателей и ублюдков состоит руководство компании; выразил собрату Гарри Блэку благодарность от себя лично и признательность от имени всех забастовщиков за прекрасно проделанную работу; и заверил слушателей, что особой похвалы достойны они, рядовые члены профсоюза, душа организации – те, кто и в ясную погоду, и в ненастье дежурил в пикетах, кто не жалел ни времени, ни самой жизни ради победы профсоюза и помог добиться заключения договора на почетных условиях. Потом он рассказал о договоре, о дополнительных отчислениях в фонд соцобеспечения и о том, что всем гарантированы рабочие места; не упомянув о том, что в наступающем году с них будут ежемесячно взимать десять долларов – почти половину прибавки к зарплате – на воссоздание исчерпанного забастовочного фонда. Закончив выступление, он поставил новый договор на голосование, после чего объявил, что на основании всеобщего шумного одобрения договор ратифицирован. Группа поддержки разразилась свистом и криками. К ней присоединились некоторые другие. На следующий день все должны были приступить к работе. Когда рабочие не спеша выходили из зала, руководители шли в толпе, подбадривая их и улыбаясь, и по традиции звучала пластинка с песней «Доброе старое время».

Сразу после собрания Гарри позвонил Регине, потом вскочил в такси и поехал к ней домой. Когда он расплатился с водителем и начал подниматься по лестнице, до него дошло, что он больше не сможет позволить себе разъезжать на такси, не сможет швыряться деньгами так, как во время забастовки. Он не будет больше ни получать зарплату в профсоюзе, ни заполнять расходную ведомость. До него дошло, что, когда он заплатит за квартиру и даст Мэри несколько долларов на еду, ему самому денег почти не останется. Регина открыла дверь, и он вошел. Между прочим, ты меня разбудил, а я так сладко спала! Не понимаю, зачем тебе понадобилось приезжать в такую рань! Я прямо с собрания. Забастовка кончилась. Ах, опять ты со своей забастовкой! Сейчас я приму душ, оденусь и приведу в порядок лицо, потом можно зайти к «Мэри» немного выпить, а после этого можешь сводить меня куда-нибудь пообедать и, возможно, в кино, если будет настроение. Я… я даже не знаю, смогу ли я пойти к «Мэри»… Регина решительным шагом направилась в ванную. На занавеску душа внезапно брызнула вода… может, мы просто здесь посидим… Я ни слова не слышу!.. Гарри по-прежнему стоял посреди комнаты… Я подумал, может, мы тут поедим, а?.. Регина пела… Гарри замолчал, но так и остался стоять посреди комнаты. Двадцать минут спустя Регина выключила воду, открыла дверь ванной и принялась приводить в порядок волосы. Ты чудесно выглядишь, Регина. Она продолжала причесываться, мурлыча и изредка напевая какую-то песенку. Будь душкой, принеси мне из спальни щетку. Гарри сдвинулся с места, взял с туалетного столика щетку, подошел к двери ванной и протянул щетку Регине. Та схватила ее и принялась приглаживать волосы. Гарри стоял у входа в ванную и смотрел. Ах, Гарри, ради всего святого, не стой тут столбом! Уходи! Иди себе дальше. Ступай! Кыш! Он попятился и сел на кушетку – на ту кушетку, где много раз сидел с ней. Я придумала! Можешь сводить меня к «Стюарту» и угостить обедом из морепродуктов. Обожаю этот ресторан, креветки и омары у них просто божественные. Она направилась в спальню, а Гарри встал и пошел следом за ней. На «Стюарта» у меня денег не хватит. То есть как это не хватит? Пойди и достань. И прошу тебя, не стой над душой! Отстань от меня. Гарри попятился и сел на кровать. Больше я достать не могу. У меня всего несколько долларов. Ах, Гарри, не говори глупости! Ты наверняка сможешь раздобыть еще денег. Пойди принеси из ванной мой платок. Гарри принес. Секунду он постоял у нее за спиной, потом схватил ее и хотел было поцеловать в шею. Регина увернулась и оттолкнула его. Не будь таким занудой! Разве нельзя сегодня остаться здесь? Я схожу за парой бутылочек пива. Ах, о чем ты! Не обязательно же куда-то идти. Можно и здесь остаться, правда? Ах, Гарри, иногда ты просто невыносим! Ни сегодня, ни в любой другой вечер я здесь сидеть не намерена. А сейчас будь любезен, оставь меня в покое. Но у меня не хватит денег, чтобы куда-то пойти, да и хочется здесь остаться, мы бы попили пивка, и никто бы нам не мешал, не так уж мы с тобой и проголодались, к тому же можно купить бутерброды и… Ах, ради Бога, перестань лепетать, как младенец! Не собираюсь я сегодня дома сидеть. Если у тебя будут деньги, приходи к «Мэри», встретимся там, если нет – прошу мне больше не докучать. А теперь уходи, пожалуйста, мне нужно одеться. Но нам же не обязательно… она подтолкнула его к двери. Право же, Гарри! У тебя уже истерика начинается. Она открыла дверь и вытолкала его в коридор. Дверь с шумом захлопнулась. Гарри долго стоял, чувствуя, как на распухшие глаза наворачиваются слезы – как давно он уже не испытывал этого чувства? оно казалось почти незнакомым, но он знал, что это не так, – потом вышел на улицу и поехал на метро к «Мэри».

С минуту он постоял на пороге, глядя по сторонам, потом прошел в глубь зала и сел за столик. Соседи по столику изредка заговаривали с ним, но Гарри только кивал или хмыкал. Он заказал порцию выпивки, а когда остальные спросили, не угостит ли он их, сказал, что у него мало денег. Они принялись над ним подтрунивать, но когда поняли, что он не шутит, перестали обращать на него внимание, а Гарри сидел, медленно пил и посматривал на входную дверь. В стакане у Гарри оставалось еще несколько капель растаявшего льда, когда наконец появилась Регина. Она села и несколько минут посплетничала с девочками, потом спросила у Гарри, собирается ли он вести ее к «Стюарту». Гарри запинаясь пробормотал что-то невразумительное, а Регина, принявшись озираться вокруг, надменно велела ему не утруждать себя. Она, мол, найдет себе другого кавалера. Может, выпьешь чего-нибудь, и мы поговорим? – сгорбившись над столиком и кончиками пальцев поглаживая свой стакан. В задней комнате есть свободная кабинка, мы могли бы посидеть вдвоем и поговорить. О чем же, интересно? О крупных финансовых операциях? – насмешливо улыбнувшись Гарри, потом посмотрев на остальных девочек, которые принялись хихикать. Перестань, Регина, пойдем. Ах, право же! – она встала и, то и дело пожимая плечами, направилась к телефонной будке. Вернувшись, она презрительно посмотрела на Гарри: ты еще здесь? Долго ты еще будешь сидеть и дрочить этот стакан? Ты же знаешь, что это очень вредная привычка. Гарри поднял на нее взгляд, потом опустил голову, стиснув стакан в руке. Он сидел за столиком, время от времени поглядывая на Регину, но Регина и все остальные, не обращая на него никакого внимания, продолжали болтать между собой до тех пор, пока Регина не поднялась, поправив одежду: а вот и мой кавалер! Я уверена, девочки, что вы меня извините, – и направилась к стойке бара. Гомики рассмеялись, а Гарри глазел на Регину, пока она не ушла со своим кавалером. Гарри долго смотрел на свой пустой стакан, потом ушел и поехал на метро в Бруклин. На метро Гарри не ездил уже давно, и ему показалось, что в вагоне необычайно душно и холодно, что каждый поворот и каждый резкий толчок предназначены только для того, чтобы причинять ему неудобство.

Он изо всех сил старался удержаться на сиденье, боясь, что его того и гляди подбросит до потолка, швырнет на пол или к противоположной стенке вагона. Выйдя из метро, он взял такси и проехал два квартала до бара рядом с конторой стачечного комитета, потом, расплачиваясь с водителем, пожалел об этом, долго думал, давать ли ему на чай, и в конце концов дал пятицентовик. Он сел у стойки и целый час с грустью вспоминал о тридцати пяти центах, истраченных на такси. Все, что произошло, произошло чересчур неожиданно. Он был просто не в состоянии всего этого осмыслить. Но казалось, что всё опять пошло наперекосяк. Он мог бы сводить Регину к «Стюарту». У него же оставалось еще немного денег. Они могли бы неплохо провести время. Он заглянул в свой бумажник. Пара долларов. Черт подери! Час спустя он позвонил Регине. Гудки звучали очень долго, и, повесив наконец трубку, он вернулся к стойке. Выждав еще около часа, он позвонил снова. Алло. Регина? Гарри. Может, увидимся завтра вечерком, сходим к «Стюарту», если хочешь, или еще куда… Ах, право же, Гарри… можно пойти, куда захочешь, я… Ах, оставь меня в покое! Я очень занята. Она бросила трубку, а Гарри тупо уставился на телефон. Регина! Регина!

Он выронил трубку, вышел из бара и поплелся домой. Мэри лежала в постели, и он встал над ней. Потом начал медленно наклоняться к кровати. Мэри была укрыта до подбородка и рукой крепко держала одеяло на горле. Волосы разметались по подушке. Ах ты, гнусная пизда, как же ты меня заебала! Слышишь? Ты меня заебала, стерва никчемная!.. Мэри пошевелилась, потом повернулась на спину и открыла глаза… Ага, сука, – схватив жену за локоть, вывернув ей руку и рывком заставив ее сесть на кровати, – пизда ебучая! Что с тобой? ты что, спятил? – пытаясь высвободить руку. Ага, спятил, конечно спятил, раз позволял тебе унижать меня и заебывать… ребенок заворочался в кроватке и захныкал, потом закричал. Лучше пусти меня, не то я тебя прикончу! Ты чего тут раскомандовался, пьяная скотина! Пьяная скотина, значит? Я тебе покажу! Ты у меня получишь, – сильнее вывернув руку жены и отвесив ей оплеуху. Пьяная скотина, значит? ну как, нравится? нравится? – тряся и выворачивая ей руку, продолжая отвешивать оплеухи. АХ ТЫ, МЕРЗКИЙ УБЛЮДОК! Я УБЬЮ ТЕБЯ! ПОПРОБУЙ ТОЛЬКО ЕЩЕ УДАРИТЬ! – оцарапав ему руку. АХ ТЫ, ПИЗДА ПАРШИВАЯ, ЕСЛИ БЫ НЕ ТЫ, ВСЁ БЫЛО БЫ ПО-ДРУГОМУ! ЭТО ТЫ ВО ВСЕМ ВИНОВАТА!.. Мэри укусила его в руку, он отпустил ее и принялся трясти рукой, продолжая орать… по-прежнему кричавший ребенок ударился о стенку кроватки. Гарри вышел в ванную, а Мэри, сидя в постели, громко выругалась ему вслед, потом легла и накрыла голову подушкой, чтобы не слышать криков малыша. Гарри подержал ладонь под струей воды, потом сел за кухонный стол, положил голову на руку и, по-прежнему что-то бормоча, вскоре уснул. Через некоторое время, продолжая хныкать, начал забываться беспокойным сном измученный ребенок.

В первый день рабочим, пришедшим на завод, было как-то не по себе. Они так долго бастовали, что едва не заблудились, пытаясь отыскать свои станки. Забастовка началась в теплый весенний день, и рабочие шутили, мыли свои машины, пили пиво… и вот уже выпал снег, наступил новый год. Они уже давно потеряли даже способность надеяться. Служащие и мастера носились по цехам, распределяя задания, следя за их выполнением, доставляя в надлежащие места нужные инструменты и вспомогательные материалы; а рабочие стояли у своих станков, дожидаясь, когда у них появится все необходимое для выполнения задания, потом без всякого воодушевления принимались за работу и время от времени останавливались, с удивлением осознавая факт своего возвращения на завод.

Гарри неумело возился со своим станком, практически ничего не делая – глазел на людей, снующих от станка к станку, из цеха в цех, наблюдал за Уилсоном, думал о Харрингтоне, слушал лязг механизмов, а заготовка в станке и чертеж на столе вызывали у него раздражение. Мастер объяснил Гарри задание и включил его станок. Гарри смотрел, как от заготовки отделяется, разматываясь по спирали, тонкая полоска металла. Смотрел, как вращается треклятая заготовка и вертится стружка. Он раздумывал о том, не следует ли ему ознакомиться с обстановкой, совершить обход, но никуда идти не хотелось. Когда резец прошел первый круг, Гарри не стал возвращать его в исходное положение, а просто стоял до тех пор, пока мастер, подойдя, не подрегулировал станок и снова не отошел. В конце концов Гарри ушел. Он не отключил станок и не сказал никому, что уходит. Просто повернулся, сделал шаг, потом пошел дальше.

До вечера он сидел в баре и пил виски; еще несколько раз звонил Регине, но она либо не подходила к телефону, либо, услышав его голос, бросала трубку. А ведь мог бы сейчас быть на Верхнем Манхэттене! До чего же осточертели все эти кровососы!

В начале девятого он вышел из бара. По дороге он то и дело останавливался, поскользнувшись на покрытой льдом земле, и, не в силах стоять, прислонялся к стене. Прислонился и к окну пустующего склада, где раньше была контора стачечного комитета. Пытаясь заглянуть внутрь, он зажег несколько спичек, но так и не смог ничего разглядеть. Впрочем, смотреть там было не на что. Приемник он уже унес домой. Там вновь был пустующий склад с табличкой «сдается» на двери.

Несколько раз поскользнувшись, он добрел до угла и в конце концов, чтобы устоять на ногах, вынужден был дотащиться до фонарного столба. Пару минут он крепко держался за столб, переводя дух. К нему, рассмеявшись, подошел соседский малыш лет десяти. Вы пьяны, мистер Блэк. Гарри погладил малыша по голове, потом сунул руку за большой воротник его куртки и дотронулся до шеи. Шея была очень теплая. Даже слегка влажная. Малыш снова рассмеялся. Ой, у вас рука холодная! Перестаньте! Гарри расплылся в своей улыбочке и притянул его поближе к себе. Ты куда, Джои? На угол, к ребятам. Рука Гарри нагрелась, и Джои перестал поеживаться. Хочешь газировки? Угощаете? Ага. Хочу. Они медленно побрели по Пятьдесят Седьмой улице, а Гарри так и не убрал руку с затылка Джои. Когда они прошли несколько шагов, Гарри остановился. Секунду они не двигались, потом Гарри направился к пустырю. Эй, куда это вы? Вон туда. Идем, я хочу тебе кое-что показать. Чего показать?

Идем. Они пересекли пустырь и зашли за большой рекламный щит. Чего тут такое? Гарри на минуту прислонился к щиту, потом опустился на колени. Джои смотрел на него, держа руки в карманах куртки. Гарри протянул руку, расстегнул Джои ширинку и вытащил его хуй. Эй, ты чего делаешь! – пытаясь отойти назад. Гарри схватил Джои за ноги и сунул его маленький, теплый хуй себе в рот – из-за попыток мальчика вырваться Гарри приходилось мотать головой из стороны в сторону, но он цеплялся за ноги Джои, держа его хуй во рту и бормоча: пожалуйста… ну пожалуйста. Джои колотил его по голове и пытался ударить коленкой. ПУСТИ МЕНЯ! ПУСТИ, УРОД ЕБАНЫЙ! Гарри чувствовал удары кулаками по голове, холодную землю под коленями; чувствовал, как извиваются ноги мальчика и как в руках начинаются судороги оттого, что он так крепко эти ноги держит; чувствовал и теплый хуй у себя во рту, и слюну, стекающую по подбородку; а Джои всё кричал, извивался и колотил его по голове, пока наконец не вырвался и, продолжая кричать, не убежал с пустыря к «Греку». Когда Джои вырвался, Гарри упал ничком, и слезы из его распухших глаз медленно потекли по щекам. Он пытался встать, но то и дело падал на колени, потом ничком, по-прежнему бормоча: ну пожалуйста. Минуту спустя на пустырь прибежали по Второй авеню Джои, Винни, Сал и все остальные ребята из «Грека». Когда они появились, Гарри уже почти встал, держась за рекламный щит. ВОТ ОН! ВОТ ОН! ЭТОТ СУКИН СЫН ХОТЕЛ У МЕНЯ ОТСОСАТЬ! Гарри перестал держаться за щит и протянул было руки к ребятам, и тут Винни отвесил ему оплеуху. Ах ты, ебаный извращенец! Кто-то другой ударил его по затылку, Гарри упал на землю, они принялись пинать и топтать его, и Джои, протиснувшись между ними, тоже врезал ему ногой, а Гарри почти не шевелился, почти не издавал звуков, разве что хныкал. Двое ребят подняли его, вытянули ему руки в стороны, заведя их за одну из поперечин щита, изо всех сил дернули за руки, повисли на них всей своей тяжестью, едва не сломав их и растянув Гарри оба плеча, и все по очереди стали бить его кулаками в живот, грудь и лицо, пока кровь не залила ему глаза, потом несколько ребят присоединились к двоим, тя-нувшим его за руки, и они все вместе тянули, пока не услышали, как что-то хрустнуло, а потом вывернули ему руки за спину, почти завязав их узлом, а когда отпустили, он остался висеть на поперечине, потом начал медленно сползать вниз и вбок так, что одна рука, резко поворачиваясь вокруг поперечины, болталась из стороны в сторону, точно сломанная веточка, держащаяся лишь на тонком кусочке коры, а плечо резкими толчками поднималось вверх, пока не оказалось почти на одном уровне с его макушкой – ребята смотрели, как Гарри Блэк, размахивая руками, медленно сползает с рекламного щита, пока он не зацепился курткой за щепку, описав другой рукой круг, и не повис, пронзенный, и тогда они стали бить его руками и ногами, пока щепка с треском не отломилась и Гарри не сполз на землю.

Гарри лежал неподвижно и всхлипывал. Поплакав, он испустил протяжный пронзительный крик: А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А, – который сделался приглушенным, когда он опять уткнулся лицом в грязь пустыря.

Он попытался поднять голову, но не сумел. Ему удалось лишь слегка повернуть ее, и он прижался к земле щекой. Он опять закричал. И отчетливо услышал, как в голове у него прозвучало: БОЖЕ, О БОЖЕ он кричал, но крик не вырывался наружу. Он слышал свой громкий голос у себя в голове, но из уст его звучало лишь слабое бульканье. БОЖЕ БОЖЕ

ТЫ ХУЙ СОСЕШЬ

Луна не стала ни замечать, ни игнорировать Гарри, лежавшего под рекламным щитом, а просто двинулась дальше неизменным своим путем. Ребята умылись «У Грека», вытерли руки туалетной бумагой и, смеясь, принялись бросаться друг в друга мокрыми бумажными комками. Это была первая настоящая потеха после взрыва грузовиков. Первая хорошая драка с тех пор, как они отметелили того солдатика. Они уселись развалясь у стойки и за столики и заказали кофе с булочками.


Часть IV. Траляля | Последний поворот на Бруклин | Край земли