home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 6

Лопата с хрустом впивалась в землю. Х-хруп!

Темно-серый пласт перевернулся, скользнул, лег на то же место. Острие лопаты ударило в него, раздробило на мелкие комки. Блеснули на солнце отточенные края. Х-хр-скррр! Железо задело что-то. Новый пласт отвалился, на глянцевом срезе показался камешек со свежей белесой царапиной. Х-хруп! Недовольно пискнул перерезаный корешок. Х-хруп! Перед Александром оставался потемневший, бугристый участок. Сзади земля была бледно-серой, притоптанной, подсохшей. Всё убрано, пора отдыхать, набираться сил. Перед этим люди перекопают, взъерошат граблями — и всё. Покой до самой весны, когда рыхлая почва будет жадно, как с похмелья, глотать талую воду.

Самим бы людям такой покой. Нет покоя. Будет только тогда, когда сам станешь такой же рыхлой землей, ляжешь под серые комья. Впрочем, и тогда покой обещан далеко не всем. Да и не хочет никто зимовать без всякой надежды на весну. По крайней мере до тех пор, пока голову снегом не заметет и борода инеем не покроется. Тем, что и летом не тает. Но и тогда каждый цепляется, как осенний лист за ветку.

«Почему всегда самыми живучими оказываются сорняки?!» — думал Александр, ожесточенно вырубая корневище то ли осота, то ли еще какого-то незваного огородного гостя. Гость летом завоевал жизненное пространство и не собирался отступать. Не выкорчуешь сейчас — весной не справишься. Впрочем, весной он вполне может прорасти из мелких, уцелевших в борьбе с лопатой и морозом обрывков корня. «Так и эти. Остались хоть какие-то корни — и вот вам пожалуйста!» Сверкающее лезвие опустилось, словно топор палача на чью-то шею. Жаль только, голова в корзину не покатилась. Бледная такая, с усиками. «А может, их специально выращивают. Заботливые хозяева…» Самой большой загадкой во всей этой истории оставалась именно фигура таинственного хозяина Юрика. Не исключено, что и всей компании.

О существовании хозяина свидетельствовала недавняя поездка Натаныча в город, к начальству. Даже не к непосредственному, а сразу областному. Вернулся бывший вертолетчик только через три дня. Нервы после разговора успокаивал, в компании старых боевых друзей. Дома добавил «лекарства» — не то чтобы в стельку, но и не один стакан. Правда, в лечебных целях распивался не самогон и не чистый спирт. Вообще всё происходящее походило скорее на семейный праздник. Накрытый скатертью стол. Фарфор, разносолы и закуски. Не хватало только гостей.

— Не пей водку, Саня, алкоголиком станешь! Водка нужна только чтобы напиться, чтобы человека в себе забыть. Вообще всё забыть. А для здоровья… Ты что предпочитаешь, коньяк или вино?

— Вино. Терпеть не могу коньяк, одна вонь.

— Ну это ты зря, это кому как нравится. Но вообще-то ты прав, вино полезнее, особенно красное. Даже врачи рекомендуют. Только пить надо не часто, тогда и действовать лекарство будет лучше. Вот если бы мы с тобой каждый день пили, чем бы сейчас лечились? Так, значит, мне коньяк, тебе вино. Кагор пойдет?

Из кладовой была извлечена пыльная бутылка кагора. Явно не подзаборного розлива: красная этикетка с золотым тиснением, какой-то собор на ней, пробка не пластиковая, а из прессованой крошки. И содержимое соответствовало: густое, темно-рубиновое, в меру терпкое и в меру сладкое…

— Ну как, хорош? То-то же! Я года три назад случайно в городе на него набрел, распробовал — сразу пол-ящика взял, благо деньги были. Не прогадал — сейчас эта же фирма похуже лить начала. Эх, вообще сейчас не то вино пошло! Даже грузинские подделывают, виноградный «Инвайт» в портвейн добавляют, а этикетку тебе какую угодно наклеить могут. Так что лучше уж пить домашние. Экологически чистые. Тут у моих знакомых в райцентре такая вишневка!

Сам егерь пил нечто иностранное. Из пузатой бутылки, привезенной «от друзей».

— А из коньяков, если будешь когда-нибудь пить, не зарься на дешевое. Вот там действительно одна вонь и горлодерство! Настоящий коньяк должон благоухать, аки дубова листва по осени! — От благоуханной жидкости егерь постепенно захмелел. Начал выражаться исключительно старинным стилем. — И сомнению не подлежит, что есть и еще одно достоинство сего напитка. А именно — при скудных доходах наших долгому запою поддаться никак не возможно! Ежели не переходить на всякую дрянь. А дрянь, господа офицеры, несовместима с нашим благородным сословием и высоким призванием! — Натаныч медленно втянул в себя коньяк. Помедлил, взял со стола ломтик сыра. — Так описать вам, юноша, исход нашей баталии?

— Будьте любезны, ваше благородие! — подхватил предложенный тон Александр.

— Ваше высокоблагородие! Ну да ладно, своим прощаю. Итак, милостивый государь, воткнули нам ерша по самые ноздри. Мягенько так воткнули, нежно даже. Но так, чтобы не вытащили и век помнили. Главное, сударь мой, вы должны запомнить накрепко — никого мы не задерживали. И даже видеть не могли, поскольку в лесу в тот день никого не было. Кроме нас, естесс-но, и постоянных обитателей. Вашу мать, дятлы гребаные! — Кулак грохнул по столу. Задребезжала посуда, бутылка кагора покачнулась, но устояла. — А свинки, Санек, совершили массовое самоубийство, ты это твердо запомни! И следующий раз, когда эти деятели будут совершать здесь массовое убийство, ты тоже их не увидишь, а пройдешь мимо! Понял?!! Никого мы не видели, не было ничего!!!

— А оружие?

— Какое оружие, Саня? Какое оружие, если не было никого?! Эти стволы нигде не числятся. Ребята для меня специально проверили до самой Москвы. Нету их, и всё. Даже газовых. Ни в продаже не были, ни на учете, ни в розыске. Понял, дела какие?! От меня их принять не могут. Протокола задержания и изъятия нет? Нет. В лесу я их нашел? Хозяев искать придется — значит, всё-таки кто-то был. С отпечатками пальцев и стреляными гильзами. Начальство могло бы и само замять это дело, но тогда оно хоть что-то, да обязано знать. А знать не хочет. Так что получай трофеи в полное владение. Еще лучше — выкинь их в болото и забудь, в какое. Иначе только мы рыпнемся — все эти стволы на нас повесят и будут долго выпытывать, а где это мы их раздобыли. Хочешь, продадим — одно ружье сейчас тыщи две потянет, не меньше. А уж карабин чистенький, без следов и документов, можно на-амного дороже загнать. В любой момент. Хочешь?

— Не хочу, Юрий Натанович. И вообще, непорядок это, когда оружие без хозяина гуляет. Еще выстрелит где.

— О! Понял мою мысль, значит?! Времена сейчас шибко неспокойные настали, это ты прав. Так что в болото кинуть можно, но только не забывать, куда именно. Раз у нас нынче начальство расщедрилось… Давай-ка еще по маленькой. За щедрое начальство!

Выпили. Посидели немного, обдумывая последние новости.

— Юрий Натанович, как вы думаете, эти… могут сюда вернуться?

— Испугался, что ли? Да шучу я, шучу, не вскидывайся ты так! Знаю, что не от этого спросил. И они знают. Поэтому и не сунутся. Очень уж ты их напугал напоследок.

— Чем, Натаныч?!

— Вот это ты уж сам разбирайся. Юрик этот всю дорогу в себя приходил. А остальные всё шептались о каких-то силах, ключах и уровнях. Насколько я их понял, ты круче яйца оказался. Или они себя слишком высоко до этого ценили, да признаваться не хотят. Я не знаю, что ты там сделал, а гадать не буду. Тебе виднее. Только меня как током ударило, когда я к тебе после этого прикоснулся. Так что твои дела, судя по всему, проходят по ведомству доктора Чумака и прочей компании.

— А как вы думаете, есть в человеке что-нибудь подобное? Или бред и выдумки?

— Хороши выдумки — шибануло не хуже, чем двести двадцать вольт, — проворчал егерь. — Я, Сань, такого среди людей навидался, что и в черта с рогами поверишь. Ты на этого моего тезку как глянул — все заорали, как коты.

— Один не орал. Длинный такой, белобрысый. Тот, что оправдывался.

— Оправдывался, говоришь… — Натаныч задумчиво вертел в руках широкую рюмку. — Не орал, это точно. Знаешь что, такие эксперименты лесу, может, и на пользу, но ты их проводи в следующий раз без меня. А надумаешь огонь из глаз пускать или шаровые молнии из пальца — лучше иди на протоку. И пожара не будет, и рыбы наглушишь к ужину.

На берег Александр пошел, но молнии метать не получилось. Пробовал вспомнить всё, о чем думал и что чувствовал там, на поляне, взвинчивал себя до красной пелены перед глазами — бесполезно. Нервы только потрепал, а почувствовать себя жгучим, мечущим молнии клубком не удалось. Не помогали и те способы боя, которым учился у Древних. Просто не срабатывали, и всё. И внутреннее зрение не вернулось.

Проплывали по реке желто-бурые листья. Изредка на воде появлялись быстрые круги. Однажды около посеревшего деревянного причала плеснуло, выпрыгнула рыбешка, у поверхности пронеслась длинная тень. Щука никак не успокоится, пытается впрок наесться. Хищница.

Возле причала покачивался на медленном течении катер. Хорошая вещь. Водометный, мощный, может и по траве пройти, и по сетям. Осадка не больше, чем у дюралевых моторок, которые то и дело сновали по многочисленным протокам, заливчикам и озерцам. Рыбаки — черт с ними. И рыбинспектор заодно. А вот любителей «погулять, серых уток пострелять» пришлось отогнать. Задержать не удалось.

«Казанка» с двумя «Вихрями» вырвалась на большую реку и ринулась вперед, шлепая днищем по волнам. Натаныч, выматерившись, сбросил скорость и развернул катер. Перед глазами мелькнули белые барашки на серой воде, поредевшая щетка деревьев на островах — и над островами, в мутной полосе дымки, гряда холмов над противоположным берегом. Довольно далеко. Километров двадцать, не меньше. И оттуда, из этой мглистой дали, долетела и ужалила в руку лилово-золотистая искра. Те самые холмы. Даже не сверяясь с картой, Александр понял, за каким именно гребнем сейчас набухает от сырости пепел на выжженной молниями поляне. Катер скользнул обратно, в лабиринт речек и проток, под облетающие кроны леса.

С того дня Александр мог ходить по лесу без компаса. Направление на холмы он чувствовал всегда и везде. Даже в городе, во время своих редких поездок к друзьям. У родителей. За обедом. В погребе. При объезде леса. Разговаривая с Натанычем. Таская из конюшни ведра с навозом. Прочищая и смазывая ружье. Всегда. Везде. Он даже начал привыкать к этому свербящему чувству, как привыкают жители болот к комарью. Исчезни оно — и чего-то будет недоставать.

Старые способности не восстановились. Зато, похоже, зародились новые. Вот и пригодился совет странного лесника — учиться самому.

Раньше, среди Древних, чувствовать лес получалось не всегда. Боль леса, тревогу, беспокойство — бывало, иногда при помощи волевого усилия, чаще самостоятельно. Какое-нибудь дерево или зверька тоже понимал неплохо. Но тайная внутренняя жизнь огромного живого существа, состоящего из множества других открылась ему впервые.

Он ходил по лесу пешком, реже ездил на Гривне, человека на лошади лес опасался меньше, чем пешего. Александр долго пытался понять, в чем дело. Зайцы, лисы, даже мыши настораживались задолго до того, как он подходил. Когда ехал верхом — только косо поглядывали и бежали по своим делам.

Ответ пришел неожиданно. Александр сидел у огромного дуба, прислонившись к стволу и закрыв глаза. Сквозь дрему он слышал, как переступает неподалеку лошадь, похрупывает, срывает пожухлую траву. Вокруг шелестела мелкая живность, где-то вдали долбил дятел, попискивали синицы…

…И вдруг не ушами — позвоночником, затылком почувствовал мерные глухие удары. Туп, туп, туп, туп. Гривна фыркнула, прекратила жевывать. Лес насторожился, синицы запищали громче. Что-то жутковатое, чужое было в этом приближавшемся погромыхивании. Что-то такое, от чего могла бы встопорщиться шерсть на загривке, будь Александр зверем. Такого в лесу он еще не слышал. Не бывает в лесу таких размеренных звуков. Если лось или кабан бегут, спасая жизнь, звучит похоже, но копыта бьют о землю гораздо чаще, слышится треск кустов, тяжелое дыхание — а здесь словно механизм движется.

Тяжелые удары приближались. В кустах послышался шорох — пестренькая мышь кинулась к своей норе. Лошадь фыркнула еще раз, нервно ударила копытом. Кто-то или что-то подходит. Руку на ружье, откроем глаза, медленно, без резких движений повернем голову. Кто?

К дубу подошел небритый мужик в потертом пальто, из-под которого виднелись тупые носы резиновых сапог. Сквозь цветастый пакет проглядывали несколько горстей опят. Грибник. Всего лишь грибник?!

— Слышь, паря, я на Гнилуху так выйду, не знаешь? Говорят, там грибов этой осенью — море.

— Выйдешь, только потом свернуть надо будет. По просеке иди, до столба между шестым и седьмым участками, за ним тропа направо отходит. По ней прямо.

— Ну, спасибо, а то я на Гнилуху через эти места только раз ходил. А ты что, лесник здешний?

— Нет, я в охотхозяйстве, стажер.

— А-а, Юнату в помощь прислали! — обрадовался мужик. — Это хорошо, а то он запарился в последнее время, городских много наезжать стало. Слышь, стажер, а насчет грибов — точно ?

— Точно. По краю луга, где вырублено, смотри. Только не рви, а срезай. Нож есть?

— Обижаешь! Что ж я, без понятия! Ну, пойду я. Привет начальнику передавай, от Сереги из Терешки.

Туп, туп, туп — шаги удалялись. Мышка высунулась из-под куста, повела носом, подозрительно блеснула темным глазком на Александра. Забавно пошевелила ушами, вслушиваясь в затихающие удары сапог. Вот оно что! Действительно, ни один зверь так не ходит. У каждого через десяток-другой шагов обязательно задержка: воздух или дерево понюхать, Препятствие переступить, поинтересоваться чем-нибудь вкусным. Человек идет, как робот. Лесные жители так мерно, целеустремленно только спасаются от кого-то, уходят из плохого места подальше. Вот все остальные и настораживаются. А шаг с ударом всей подошвой далеко по земле отдается. Ну что, будем учиться у мышей? И ходить всё время только звериным шагом. Волчьим. Как в разведке учили. Эх, и ноги же разболятся!

Пестрая подмигнула из-под куста и умчалась по своим делам.

С тех пор начало постепенно проявляться чутье. Не возвращаться, именно проявляться. По-новому. То, чему его учили Древние, было и похоже и не похоже на открывавшееся в лесу. Уроки Николая Ивановича, Олега, командира — это были вопросы с заранее известными ответами, уже решенные задачи. Оставалось только следовать проверенной методике и получать свою оценку. Лес задавал вопросы и не подсказывал ответ. Слышимый не ухом, а руками шорох глубоко под землей — водные потоки? Ход соков в корнях? Ворочающийся в норе крот? Или вообще восприятие той связи между деревьями, о которой наука только догадывается ?

Первые ответы получил с помощью лопаты. Вот эта бурая полоска, еле заметно различимая под землей, — корешок. Это пятно, холодное, если провести над ним рукой — сырой комок среди сухих. Синеватая искорка, разгорающаяся ярче, если поднести железо, — потерянная или выброшенная Натанычем ржавая гайка…

Со временем пришло и понимание живого. Мог угадать, где и чем именно довольно чавкают кабаны. Зачем именно долбит кору дятел — ищет личинок или решил расширить дупло. Как реагирует на это дерево. Кто кому сильнее мешает — старый дуб или проросшие неподалеку осинки. Людей вообще чуял сразу — где чужак вошел в лес, насколько может навредить. Одного только никак не мог различить на расстоянии — своего шефа. Видимо, лес уже давно считал егеря частью себя самого, не отделяя от остальной живности.

Вернулось чувство опасности. Зашел однажды на полянку с пепелищем, прикрытым листопадом, с рухнувшим деревом, на котором бурели высохшие потеки крови — и отшатнулся. В этом месте лес был готов вытеснить любого человека, придавить, отбросить опасного двуногого пришельца. Через несколько минут по кронам из-за спины прокатилась шелестящая волна — признали своего. Тугой, болезненный комок в груди растекся и исчез. Попробовал подойти к упавшему дереву — шиповник схватил за куртку и штаны мягко, но настойчиво. «Не ходи туда! Опасно!» Согласился с лесом. Заодно вспомнилось, какими видел подобные места при помощи «верхнего зрения». Теперь эта полянка казалась черно-красной среди серого, засыпающего леса.

Домой возвращался только для того, чтобы выспаться и поесть. Иногда брал спальный мешок, кусок полиэтиленовой пленки вместо палатки — октябрьское небо протекало, как старая кастрюля, — и оставался ночью в лесу. Сперва разжигал костер, потом уловил недовольство леса. Научился обходиться теплом своего тела и палой листвы, в которую зарывался, как зайчонок. Темнота ему мешала все меньше.

А вот присутствие «потусторонних» сил почувствовать не удавалось. И настроение, чувства людей оставались закрытыми. Впрочем, на ком было проверять себя?! При редких встречах в лесу реакцию можно было предсказать заранее. Идешь, любуешься пейзажем — и вдруг навстречу человек с ружьем. Настороженность. Опаска. Выяснение, кто есть кто. У охотников — легкая неприязнь. Кое у кого и злоба. Облегчение — при прощании. Всё это было слишком отчетливо написано на лицах, слишком хорошо улавливалось по глазам и голосу. Никто не таил мысли, не было несоответствия между тем, что видел и чувствовал.

Самой большой загадкой оставался Юрий Натанович, Юнат, как его прозвали местные. Не удавалось его ни понять, ни почувствовать. Даже когда он явно на что-то злился, это можно было услышать, но не учуять. Словно и не человек, а кукла говорящая — изнутри не выплескиваются ни яростное алое пламя, ни нежная зелень, ни желтые всплески беспокойства. Хотя вполне может быть, что Александр просто не улавливал этого. Не хватало нового чутья, человек все-таки сложнее зверя и дерева.

Сам Натаныч метания своего стажера по лесу замечал, но относился к ним с добродушной усмешкой. «Бегаешь? Ну, побегай, побегай! Для лесу оч-чень полезно! И мне, старому, работы-то поменее!» — сказал он однажды с видом дряхлого деревенского деда. И уехал на неделю в город — в госпиталь, обследовать позвоночник, из-за травмы которого пришлось оставить авиацию. Сначала Александр испугался ответственности. Потом вышел на обход и понял, что он не один. Лес поможет.

Смутное беспокойство пришло в самом конце месяца. Холмы за рекой начали притягивать сильнее — и в то же время раздражали. Хотелось сровнять их с землей, разметать по камню, по песчинке. И само место, где они стояли, выжечь и перепахать. Александр стал всё чаще вспоминать выгоревший круг, по ночам опять виделся фиолетовый туман с жалящими золотыми змеями. Уходил ночевать в лес, к старому дубу — туман исчезал, но вместо него появлялся и дергался на дереве выпотрошенный заживо поросенок. Во время очередного обхода поймал себя на том, что свернул с привычного маршрута и идет к черной поляне. Выругался, развернулся и пошел обратно — тяжело, словно по грудь в воде. Каждый шаг требовал заметных усилий.

Тридцатого под вечер вернулся Натаныч, поглядел на осунувшееся, потемневшее лицо и поблекшие глаза Александра, присвистнул.

— Ого, Санек! Как это ты себя умудрился до такого довести?! Лень было еду готовить или спать в одиночку боялся? Ну-ка, выкладывай, что тут без меня случилось!

— Да ничего не случилось. Давит что-то, и всё. Может, погода, может, еще что…

— Вот и расскажи, что именно. Давай, давай, я же вижу, что сам знаешь. В лесу что-то случилось? Шалил кто?

— Всё нормально. На вверенной мне территории чрезвычайных происшествий не было.

— Ты мне голову не морочь, по уставу мы свое прожили. Нас тут трое, все свои — ты, да я, да лес кругом. Зиму нам здесь сидеть вдвоем, за это время ты или засохнешь, или повесишься, или на меня тигром кинешься. Выкладывай, говорю! Как на духу! Не бойся, смеяться не стану и санитаров не вызову. Я ж тебе говорил, навидался всякого. Без причины человек до такого состояния себя не доводит.

— А если не человек?! — И Александра прорвало, как треснувшую плотину. Он рассказывал о своем командире. О ночной встрече и поездке верхом по городу. Об Олеге, о Древнем Народе. О молниях и черном посохе. О своих снах. О потерянном чутье и о том, что ему дал взамен лес. И о непрерывном зове с того берега. Наконец, выдохся.

— Теперь, Юрий Натанович, вызывай санитаров. Или ФСБ — кого хочешь. Можешь попа со святой водой и ладаном — нечисть из дому гнать.

— Тебя, что ли? Так ты, извини, нелюдь, если твоему же рассказу верить. Нечисть — это уж совсем из другой оперы. Русский же человек, различать должен. Может, и не человек, — поправился егерь. — Но всё равно русский. Сам-то ты кем себя чувствуешь?

— Не знаю я, Натаныч. Честное слово, не знаю, кто я теперь. Знаешь, как говорят? Что имеем — не храним…

— …Потерявши — плачем, знаю. Так ты по чем больше плачешь: по способностям своим пропавшим или по тому, что больше не человек? Не вскакивай, сиди. Я тебя что, ладаном окуриваю, веником гоню? Хотя батюшку позвать — мысль неплохая. Полегчало бы тебе. Но ехать далековато, на ночь глядя, да и не готов ты еще к такой помощи. Так что попробуем обойтись как-нибудь. Так как с тобой прикажешь разговаривать — как с человеком или как с этим… Древним?

— А сам ты как думаешь? Кто я теперь?

— Дурак. Молодой такой дурень, салага. Сопливый Санька Шатунов. Полегчало? Если нет, подумай, почему ты прежде всего дурак, а уж потом всё остальное. Не думается? О! Слышу, слышу. Скрипят уже.

— Кто?!!

— Не пугайся, нервный какой стал. Мозги твои скрипят, шарики, ролики и шестеренки. Друг за друга заезжают. Ладно, счас вправлять будем. Биологию учил? Тогда отвечай, к какому виду относятся Древние.

— При чем здесь биология?!

— Молчать!!! Думать я за тебя буду, раз дурак, а ты отвечай! Вид! По-латыни и по-русски!

— Хомо сапиенс, человек разумный. — Командный голос почему-то успокоил Александра. Насколько легче, когда кто-то за тебя подумает…

— То-то! Че-ло-век! Значит, вопрос биологический решили. — Натаныч довольно потер руки. — Перейдём к следующему пункту повестки дня. Кашпировский — человек?

— Человек. Но у него способности другие.

— Ну и что?! А у негров еще какие-нибудь, у них колдуны мертвецов из могил поднимают. А на Филиппинах без ножа режут, и никто этих хиллеров-киллеров нелюдью не считает. Так что не каждый человек — Древний, но каждый Древний — человек. Так получается?

— Так.

— Ну вот на этом и успокойся. Теперь вопрос следующий. Тебе что надо — к Древним вернуться или доказать себе, что ты не хуже их? Считай, что доказал. Без их уроков почти к тому же самому пришел. Года два в лесу поживешь — еще и не тому научишься, если будешь такими темпами продолжать. А про волчий шаг и про движение по лесу не ты первый догадался. Только больше так не ходи, особенно когда с ружьем. Зверье должно вооруженного человека опасаться, а не за своего считать. Про такую походку мне еще дед рассказывал, он с малолетства охотником был. Он же и сказал, чтобы я не каждый раз ее использовал. Человек умнее зверя, а если еще и чутье лесное обмануть — совсем нечестно получится. Одно дело, когда на кабана ходили с копьем, а другое… Сам видел, как. Ни единого шанса. Ты лучше подумай на досуге, чем они так чушку обманули, что она с поросятами прямо на них вышла? Там же от машин метров сто было. Теперь сам знаешь, что редкий зверь этого не почует, а когда матка с маленькими, у нее всё острее должно быть. Вот где вопрос, а ты — кем быть?!

— И всё-таки: быть иль не быть?

— Ну что ты, маленький, что ли? — рассердился егерь. — Здоровый лоб, третий десяток скоро прикончишь, отвоевал, а всё тебе нужен учитель с указкой и дедушка с ремнем! Сам решай! Скажешь: «человек» — ну и живи по-человечески, скажешь: «Древний» — живи по-древнему. Я тебя в любом случае гнать не стану, не надейся. А сейчас — отбой! Я тебе на ночь одну хитрую настойку дам, проспишься нормально. Одни травы, а успокаивает лучше всякой химии.

Натаныч встал, подошел к шкафу, выдвинул ящик и долго звенел склянками.

— Во, держи! Сорок капель на стакан — и в койку. Утром поговорим.

Настойка оказалась на редкость вонючей и едкой. В горле сразу запершило, язык пересох и обдирал небо. «Надо бы еще воды выпить», — подумал Александр и вдруг понял, что не сможет. Заснет прямо со стаканом в руках. Пошел в свою комнату. Не дошел — опустился на пол. Свернулся калачиком, пристроил ладонь под голову. Заснул, как провалился — сразу темнота, тишина. Покой.

Старый егерь посмотрел на спящего, покачал головой.

— «Быть иль не быть?!» Эх ты, Гамлет в камуфляже! — наклонился, поднял Александра на руки и понес к кровати, как ребенка.

Бывший разведчик, бывший научный сотрудник, бывший воин Древнего Народа спал в доме среди леса. Рядом сидел пожилой, но еще отнюдь не старый мужчина с серебряными висками, курил и разглядывал своего стажера. Чем-то этот парень был похож на погибшего сына. Игорьку столько же было. Тоже море проблем, вопросов… А в ответ прилетел «Стингер», и даже похоронить нечего. Егерь закурил, сизый дым пополз по комнате и обвился вокруг лампы,

Спит, вояка. Супермен-недоучка. Бывает и хуже. Надо будет внимательнее за ним присматривать, не к добру эти сны и тяга к проклятым местам. Гордый он слишком, вот в чем беда. Всё пытается сам решить, своим умом и своими силами. Что ни за кого не прячется, ни на кого не надеется, обо всем сам думает — это хорошо. Только если бы люди всё пытались делать в одиночку, их бы еще саблезубые тигры скушали и облизнулись. Ну ничего, выговорился, душу раскрыл — теперь дело на поправку пойдет. А пока поправляется — поддержать надо. И придержать, чтобы не совался куда попало. И прикрыть, если всё-таки сунется. Глаз на затылке даже у Древних нет.

Настойка подействовала и отпустила, теперь нормально спит, сам по себе. Перевернулся, улыбается чему-то, как ребенок. Наверное, хороший сон увидел. Спи, парень. Отдыхай. Похоже, завтра у тебя будет много работы.


* * * | Древняя кровь | ГЛАВА 7