home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


13

ПЕРВЫЙ ПЛЕН

Первого живого нюхача я увидела на руках у высокого ламы Урлука, когда в становище ворвался бородавчатый уршад…

— Ты не рабыня, ты можешь уйти в любой момент, — повторял мне высокий лама Урлук. — Ты можешь уйти из становища, мы дадим тебе еду, но горный хребет тебе не пересечь.

Я рыдала, словно все соленые ледники собрались извергнуться через мои несчастные глаза. Меня бросили! Мать волчица засунула меня в мешок и, связанную, зашвырнула на горячую спину летучей гусеницы, а проклятая тварь с места взвилась в воздух, отрезав мне путь к бегству…

В первые дни я не понимала ни слова из того, что шепелявили мне в лицо косматые старикашки в желтых шапках. Спустя полгода я уже сносно объяснялась на языке торгутов, а спустя еще год, когда я училась при дацане Усхэ-Батора, мы вместе посмеялись с высоким ламой над испуганной маленькой волчицей.

— Матери волчицы нечасто присылают к нам девочек, — объяснил мне лама. — Они находят важным, чтобы ребенок изучал тексты Ганджура вдалеке от дома, тогда у него не возникает желания спрятаться под крыло матери. Твой ум должен стать свободен от слез и привязанностей, тогда ты начнешь постигать и слышать.

Я снова не поняла ни слова, но искрящиеся снега на вершинах хребта убеждали надежнее любых слов.

Я уяснила, что домой, к маме, к ледяным струям Леопардовой реки мне не вернуться, потому что Красные волчицы продали меня этим страшным кочевникам.

Но я ошиблась, и ошибалась после этого в людях еще множество раз.

— Я умру в снегу, если пойду одна, — сказала я. — Но если вы меня не отпустите, я украду одну из ваших летучих гусениц и сбегу! Я и дома могла всему выучиться, — гордо заявила я. — Я умею приманивать птиц, не боюсь пум и скорпионов. Еще я умею заговаривать болезни носа и живота, умею бегать под водой и резать руку без крови…

Летучие гусеницы отдыхали в высокой траве, смешно задирая в небо надутые зады, укрытые лоснящимися кожаными седлами. К тонким передним лапкам каждой из гусениц был привязан камень, мешающий ей взлететь. Тысячные стада тягловых насекомых мирно паслись в степи, наслаждаясь сухими травами перед периодом дождей.

— Тебе не надо воровать гусеницу, ты и так ее получишь… Ты только помоги нам разобраться с птицами! — желтые шапки кивнули и заулыбались. Потом они позвали женщину, понимавшую язык народа раджпура, и женщина принесла две клетки с дикими птицами, покрытые тканью. Это была шаманка-птицелов, одна из лучших в своем деле. Спустя два года я целовала край ее одежды, чтобы получить право ночевать в одной юрте и дальше впитывать таинства, но в те первые дни я вела себя, как дерзкая и глупая обезьяна.

— Тебя научили приманивать птиц? — спросила шаманка, ее зубы были длинными и коричневыми, а из кривящегося рта на меня дохнуло тухлым мясом. — Сейчас я их выпущу. Ту, которая сейчас запоет, как вскрывшийся ото льда ручеек, ты вернешь обратно. Ту, которая стучит, как бубенчик, ты пошлешь в Батор, к моему младшему брату. Ты велишь передать ему, чтобы он пригнал самую выносливую из своих гусениц для девочки-волчицы, которая закончила обучение и стремится домой. Тех из птиц, кто умеет ночевать под снегом, ты пошлешь на перевал. Они будут твоими глазами и ушами, они разведают дорогу для твоей гусеницы, чтобы вас не сожрали волки и не погубили вьюги. Остальных птиц ты умертвишь в полете, до того, как они найдут себе ветки.

И, не слушая возражений, шаманка распахнула дверцы клеток. Букет из пестрых перьев взметнулся в зенит и рассыпался голосящим фонтаном. Я уставилась на свои грязные ноги, соленые капли падали из моих глаз, и были они так тяжелы, что мешали поднять лицо.

Старикашка в желтой шапке погладил меня по затылку. От стыда я заплакала еще громче.

— Высокий лама Урлук рад, что Дочь волчица останется с нами, — пояснила сморщенная колдунья. — Он печалится вместе с тобой, поскольку ваше будущее расставание наступит так скоро…

— Скоро?! А как скоро? Когда вы отпустите меня домой?

— Как только ты освоишь путь, научишься ходить по воде, откладывать собственную смерть, научишься растапливать своим телом лед и принимать любые обличия.

— Эээ… это все?

— Не совсем. Еще предстоит научиться оживлять умерших, согревать своим внутренним огнем замерзших, слышать мысли любого существа во вселенной и обретать невидимость…

— А зачем мне все это?

— Чтобы вернуться домой просветленной.

— А если я не желаю возвращаться просветленной?

— Тогда не сбудутся надежды твоих Матерей волчиц.

— Какие еще надежды?

— На твое будущее шесть раз гадали. Гадали на полет орла, на рыжих гусениц, на сердце буйвола, на краски восхода, на младенца и на твою кровь… Все гадания указывают на то, что ты будешь возвращаться домой, но никогда не вернешься целиком. Ты будешь тосковать, но никогда не прольешь слез. Ты будешь лелеять свою любовь, но сама убьешь ее. Ты будешь сторониться света, но свет найдет тебя повсюду…

Я убью свою любовь? Страшно…

— Гадание на младенце самое точное, так считают шаманки, — старый Урлук улыбался, и было непонятно, смеется он над шаманками или действительно верит в их природное колдовство. — Если ты будешь прилежной, ты научишься слушать будущее. Сегодня во сне я видел… я видел, как ты играла на хуре…

— Но я не умею играть!..

— Тихо, не перебивай, — приструнила меня старуха. — Лама видел тебя взрослой. Ты играла на хуре на невольничьем рынке, и волшебный хур запел, когда пришла пора покупать раба. Ты купила паука и выпустила на свободу. Зачем — лама не видит. Кажется, паучок должен подставить спину твоему любимому мужчине…

Теплая ладонь высокого ламы Урлука шутливо дала подзатыльник.

— Упрямые звезды порой ошибаются, девочка. Шаманки нашептывают тебе, что ты своими руками убьешь любимого одноухого мужчину, но ты им не верь…

Их туманные намеки были слишком заумны для меня. Спустя годы, вернувшись в жаркие джунгли Леопардовой реки, я вспомнила пророчества и снова расплакалась, к ужасу соседских черноглазых детей. Я вспомнила, как не хотела покидать уютный, понятный и такой увлекательный мир кочевий…

…Торгуты никогда не задерживались подолгу в одном месте, они непрерывно кочевали и непрерывно страдали от конфликтов с более могущественными соседями. Раскачиваясь на мохнатой спине летучей гусеницы, я выслушала сотни пронзительных песен. О том, как пятьдесят тысяч белых юрт поднялись в один день по взмаху сверкающего сэлэма хана Аймака, как они покинули соленое озеро Каспий и три долгих года шли через степи и тайгу к зовущим пикам Сихотэ. Как джунгарские племена несправедливо теснили народ торгутов, о битве на берегу Великого пресного озера, где враги были разбиты с помощью шаманских хитростей. О том, как гордая дочь хана Аймака отказалась выйти замуж за одного из сыновей Искандера Двурогого, и народ торгутов был изгнан дальше на восток. О том, как в дербете ее внука, храброго хана Уйчи, родился мудрый ребенок и стал первым ламой, которому поклонились все, даже язычники династии Хин на юге и дикие склавены на севере. О том, как мальчик, названный Уйчи Первый, в возрасте пяти лет впервые погрузился в сон Лотоса, а когда ему было семь, за его речами исписали уже сотни глиняных табличек. О том, как мудрый далай-лама Уйчи впервые сообщил собратьям в арвате бара-бурул о Просветленном из далекой страны Вед, о Красных волчицах раджпура, умеющих заговаривать уршадов, о народе инка, живущем по другую сторону тверди…

Высокий боболама Уйчи впервые поведал после своих снов о колесе жизни, о единстве всех богов, о четырех углах сущего и о существовании Шамбалы на четвертой тверди…

— А где она, четвертая твердь? — спрашивала я у желтых шапок, так я называла монахов в дацане. Я училась царапать стилом глиняные таблички. Другим детям казалось сложным выцарапывать значки сразу на трех языках — на официальном языке наместника Александрии, на языке императора Чи и родном диалекте торгутов. Но дочери Красных волчиц трудным казалось совсем иное. Например, часами сидеть неподвижно в ряду бритых голов, заставляя себя созерцать кончик собственного носа.

— Четвертая твердь везде, — отвечали наставницы. — Она окружает нас так же, как твердь Зеленая улыбка и ненавистный Хибр. Но на четвертую твердь не прорастают Янтарные каналы…

— Зачем тогда о ней говорить?

— Затем, что только в Шамбале нас ожидает блаженство. Но кроме нескольких просветленных лам, никто не сумел еще добраться до четвертой тверди.

После нескольких месяцев у скучных монахов, которые относились ко мне, как к редкой диковине, и сто раз просили сунуть руку в пчелиное гнездо, каждый раз не веря, что меня не укусят, меня забрали в юрту к шаманке. Там во мне проснулся жгучий интерес, потому что морщинистые женщины с отвисшими грудями и сальными волосами умели делать такое, на что не замахивались Красные волчицы. Шаманки танцевали вокруг задохнувшегося на закате младенца, и на рассвете он возвращался к жизни. Я кружилась и тряслась вместе с ними, а потом меня выворачивало наизнанку, как перчатку, во рту скапливалась кровь, но меня хвалили и поили кумысом. Шаманки приманивали духов, и я повторяла слова вслед за ними, и слова эти были понятнее туманных рассуждений о махаяне и ваджраяне…

Поэтому до сих пор в моей речи так много торгутских песен и заклятий, их невозможно перевести на язык Александрии и даже на родной язык раджпура. Иногда духи молчали, а иногда откликались, и тогда старухи просили совета у ушедших. Мне тоже велено было просить помощи, я старательно все исполняла и курила длинную тонкую трубочку. Дважды у меня полностью отшибало память, но я поднималась и шла, ночью, босиком, по тайге, а старухи и девочки крались за мной, пока я не падала и не начинала рыть землю. Тогда все бросались рыть землю рядом со мной и оба раза кое-что находили.

Сначала обнаружили горный источник, засыпанный камнями. Его освободили от земли и камней, и вместо подземного ручья забил ключ. Кто-то мне рассказал, что спустя десять лет на этом месте выстроили маленькую крепость, там началась торговля, и даже поселился сатрап ближайшей Александрии. В другой раз под землей, там, где духи велели мне копать, обнаружилась серая каменная стена, уходящая в глубину, вся пронизанная прозрачными каплями, похожими на слезы. За один такой камень на ювелирном рынке Александрии можно было выручить до тысячи драхм…

Но я не возгордилась, хотя наставницы гордились мной. Я не могла возгордиться, поскольку каждый день, прожитый в седле летучей гусеницы, открывал новые горизонты и новые волшебства. Никто меня не удерживал насильно, но с каждым циклом Смеющейся луны мне все реже вспоминались хижины на сваях, брачные вопли ленивцев и добыча паука-птицелова, которую следовало у него отбирать по утрам…

Мир был чудесен и полон тайн.

Мне довелось принять участие в учебных боях лучших нукеров Орды. Дело происходило в песках Карокорума, юнцам завязывали глаза и заставляли драться затупленными мечами и пиками на слух. Темник Серебряного тумена почтительно бросил шапку к ногам ламы Урлука, когда тот привел меня и еще двоих мальчиков. К тому времени я уже умела пробегать по водяной струе, летящей из бамбукового желоба, правда, недалеко и недолго. Я умела уже прятаться за спиной противника и притворяться пыльным вихрем, заметающим глаза…

Однако, оценив ярость дерущихся нукеров, я предположила, что погибну в первые же мгновения боя и вряд ли подниму тяжелое оружие. Лама шепнул мне пару слов. Он напомнил мне, что лучший боец не нуждается в зрении и могучих мышцах. Я выбрала пику, вышла в центр утрамбованного круга, где дрались уже сорок поколений, и сорок поколений не росла трава. Гибкое древко пики пело мне песню о погибших мечтах и пронзенных насквозь желаниях.

Я пригвоздила к земле двоих, а третий, в бессильной злобе, кинул в меня ножнами и рассек мне бровь. Кажется, его сурово наказали.

Безусловно, я добилась бы гораздо большего, чем умею сейчас. Лама был уверен, что научит меня обороняться вообще без оружия в руках, с закрытыми глазами, как это умеет хитрец Рахмани. Но мне было отпущено слишком мало времени. Никто не мог предвидеть, как печально завершится первый цикл моего постижения пути…

Наступил день, когда лама Урлук показал мне Янтарный канал. Видимо, я ожидала чего-то грандиозного, вроде огнедышащей норы в земле или морского водоворота, потому что желтые шапки засмеялись, наблюдая мою разочарованную физиономию.

— А Мать Красная волчица говорила мне, что в древности женщины умели…

— Твои наставницы — мудрые женщины, — светло улыбнулся лама Урлук. — В древности человек умел многое, поскольку рождался, любил и умирал, как счастливый зверь. Человек проходил Янтарные каналы так же легко, как змея скользит в воде. Затем человек придумал жадность и зависть, придумал гордость и похоть. Чем больше человек изобретал слов, тем плотнее затыкал он этими словами дорогу к блаженству… Ты понимаешь, что я хочу сказать, Дочь волчица?

— Наверное, понимаю, — осторожно ответила я. — Мои Матери говорили, что мне предстоит искать четвертую твердь всю жизнь. Это значит, что я никогда не найду ее?

— Если ты приблизишься к ней хотя бы на шаг, ты уже не зря проживешь отмеренное, — мягко произнес лама.

— Но почему? — горько выдохнула я. — Почему другие будут просто веселиться, прыгать через костры на праздниках Гневливой луны, будут нянчить малюток, а я…

— Потому что ты помечена, — старый Урлук раскрыл пустую ладонь, и, не успела я моргнуть, как на ладони возник крохотный светлячок. Светлячок рос, шевелил лапками, а затем взвился во мраке и приклеился к звездному небу. Я могла поклясться, что крохотное насекомое только что превратилось в недостижимую звезду; несколько песчинок у звезды шевелились лучики-крылышки.

— Несложно родиться с внутренним светом, — сняв желтую шапку, старый Урлук вместе со мной разглядывал сияющий звездами небосклон. — Но кто-то, вспыхнув, гаснет, уткнувшись в холодную лужу. Кто-то взлетает, но не хочет дождаться ясной погоды. Он поджигает сухостой своим жаром и погибает вместе с мертвым лесом. А кому-то доведется освещать путь другим. Это самое трудное, особенно когда другие внизу даже не смотрят на тебя. Они веселятся на праздниках, нянчат малюток и считают, что свет — он всегда свет. Но света не будет, если кто-то не отважится взлететь в ясную погоду, взлететь до самого верха… Ты понимаешь, что я хочу сказать, маленькая волчица?

— Наверное, понимаю, — мне очень хотелось заплакать, но я сдержалась.

Спустя год я умела гораздо больше, чем тогда, когда Мать волчица забросила меня в мешке на спину летучей гусеницы. А еще спустя год, в ночь весеннего камлания, я встретила нюхача. Что-то случилось тогда, но никто не объяснил. Словно земля заходила ходуном, тысячи ног забегали, затопали по сырому, лежалому снегу, языки костров задрожали, как раздетые девственницы на помостах работорговцев. Тысячи белых юрт расположились кругом у отрогов Сихотэ, всем должно было хватать места и мяса. Ночью ревели привязанные к столбам медведи, гудела тайга от воплей, а ветра приносили дыхание далекого сиплого океана. Шаманы готовили бубны, зарывали столбы, развешивали обереги, и никто им не мешал, даже самые ревностные последователи чужих богов.. А ведь в становищах торгутов к тому времени, кроме желтых шапок, собиралось немало последователей «большой колесницы», а еще жили сотни беглых из северных провинций страны Хин, поклонявшихся драконам, и белолицые косматые склавены, падавшие ничком к столбам их божества Сварога…

Но высокий лама Урлук умел мирить иноверцев.

Я проснулась и побежала вместе со всеми, туда, где сотни факелов освещали недостроенное здание храма. Неровные камни лежали в основании, а в пустых проемах окон гомонила толпа. Потом толпа раздалась в стороны, как рассыпается стая карасей при приближении матерой щуки, и на неровных плитах, среди опрокинутых ведер со свежей замазкой я увидела женщину с порванным животом.

Сначала я предположила, что это роженица, но очень скоро стало ясно, что у рожениц живот не достигает таких размеров. Он буквально привалил хрупкую плачущую женщину к каменному полу, он шевелился и рвался сразу в нескольких местах, похожий на синий кошмарный пузырь. Платье женщины разорвалось уже давно, ее ноги тоже вздулись, став похожими на копченые окорока, голова запрокинулась в беззвучном крике.

— Уршад… уршад… — пугливо шептались вокруг, но никто не смел возвращаться во тьму.

— Где она? Где она? — выкрикивали другие голоса. Всадники с оружием и шаманы метались среди раздетых людей, заглядывали в лица, распихивали полусонных. Потом из мрака, под охраной восьми вооруженных воинов, выплыл лама Урлук, и на плече он держал желтое чудовище, похожее на раздувшуюся пупырчатую тыкву. Между коротких кривых ножек чудовище было обернуто тряпкой, зато передние конечности — мосластые, пронизанные сосудами, выглядели излишне сильными и крепко цеплялись за шею старика. Сначала я приняла чудовище за неизвестное мне магическое животное, но тут покрытый черными точечками мешок повернул лицо к толпе, и я ахнула. У зверя были невероятно красивые, осененные густыми ресницами девичьи глазки и невероятный, сплющенный, качающийся, как бурдюк с салом, нос.

— Нюхача спасает… Правильно, спасти нюхача… — пронеслось по рядам стриженых голов.

Нюхач распахнул широкую безгубую пасть и ловко закинул в нее половинку манго. Он непрерывно что-то жевал, срыгивал и бормотал на ухо ламе, а я глядела на чудо, не в силах отвести взгляда.

— Люди, не расходитесь! — прогремел голос нашего предводителя, и его приказ тут же повторили ближние темники. — Разбейтесь на свои арваты, пересчитайте родственников и скажите немедля, не пропал ли кто… Среди нас — бородавчатый уршад, он поразил нашу сестру. Двух последышей мы убили, но еще два прячутся где-то в стойбище. Берегите детей, детей посадите себе на спины!..

Старухи и девчонки принялись голосить, но в целом народ торгутов встретил беду сплоченно. Вокруг меня тоже столпилось около дюжины сверстников; так уж получалось, что возле меня всегда теснились обожатели и прилипалы. Все вопили одновременно. Одни вспоминали отрывки молитв и заговоров, другие выкрикивали имена родственников, третьи дрожащими голосами припоминали судьбу покинутого города Баян-Цэцэ, где сто восемьдесят лет назад уршады извели всех жителей. По слухам, из города Баян-Цэцэ выбрались четырнадцать жителей, они долго брели вдоль реки, голодали и теряли зубы, пока не вышли к людям. Но шаманы уже разнесли молву, и уцелевших несчастных встретили палками и камнями. Их гнали отовсюду, калечили, убивали и тут же сжигали, забрасывая горящей листвой. Никто не верил, что после нашествия уршадов оставшиеся в живых не заражены смертью.

Их убили всех, загнали в лощину и зарубили. Потому что последыша, поселившегося в человеке, мог определить только нюхач. Но у торгутов в те годы не было нюхача, это слишком дорогой сторож.

Той страшной ночью, разглядывая заживо разлагающуюся женщину, я узнала много нового, о чем обычно умалчивали в светлое время суток. Я узнала, что после исчезновения городка Баян-Цэцэ уршады преследовали становища торгутов еще девять раз, и девять раз шаманы отдавали приказ вырезать всех, кто касался больных. На юге, в густонаселенных землях империи Хин дела обстояли еще хуже, там гибли сотнями и не жалели нюхачей. Свежего, зарождающегося уршада могла учуять только девственница-нюхач, стоившая колоссальных денег. Но остановить сахарную голову нюхач не мог, в лучшем случае он предупреждал о нападении за несколько песчинок до собственной гибели. Остановить уршада могли лишь редкие Красные волчицы. Такие, как я.


12 БРАТ-ОГОНЬ | Мир уршада | 14 ВОР ИЗ БРЕЗЕ