home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


24

КИПЯЩИЕ ОЗЕРА

— Снорри, я проснулся…

— Как я счастлив, — хмыкнул Два Мизинца, изображая равнодушие. — А я уже собирался закидать тебя валежником и позвать медведицу, чтобы вам легче было перезимовать.

— Они… они ушли, Снорри?

— Доминиканцы? Сбежали, как трусливые гиены, дом Саади. Ну, натерпелся же я страху от их зеркал… Вы видели, дом Саади, эти чернокнижники научились старить на десятки лет. Прежде, я слышал, их отражениям не удавались такие фокусы…

Рахмани с трудом поднялся, разминая затекшую шею, собрал в пучок дыхание, поприседал, с тревогой вглядываясь в зыбкие полотнища горячего тумана.

— Снорри, ты готов?

Кипящие озера представляли собой грандиозное зрелище. Температура воды у каменистого берега позволяла купаться, а дальше темная масса извергалась пузырями, клокотала и бурлила до самого горизонта, закованная в ложе из горячего гранита. Впрочем, горизонта видно не было, в десяти шагах колыхался густой, как патока, туман. Когда Рахмани впервые прибыл в Ютландию, он приехал как раз с юга, на почтовой карете из славного города Киля. Будущий ловец Тьмы не спал все восемь часов, пока карета катила, подпрыгивая на торчащих корнях, вдоль берегов Кипящих озер. Колоссальный водный массив охватывал Брезе подковой, из него на юге брали начало несколько рек, и все они оставались теплыми, даже в своем среднем течении, где уже могла водиться рыба. Эта часть озерной страны потому так и называлась — Северной дельтой.

Между началами трех крупных рек, на сотни миль раскинулось невысыхающее, горячее болото, с которого и поднимались убийственные стригущие смерчи, также не находящие объяснения у современной науки. На севере, над семью Кипящими озерами, вечно висели влажные перины низких облаков, сквозь которые было невозможно рассмотреть, что делается в ста локтях от берега. Считалось, что озер всего семь, но активность подземных источников каждое лето менялась, и порой озера сливались в одно кипящее море. Тогда вода из гранитных чаш выплескивалась на землю, губила леса, птиц и живность, а иногда даже перекрывала дороги, ведущие из Брезе на юг, во владения галлийских баронов и романских колдунов. Считалось, что темные воды подпитываются горячими ключами, но никто не мог это доказать или опровергнуть. При попытке измерить глубину любой естествоиспытатель неминуемо бы сварился. Также считалось, что в центре озерного края существуют вполне прохладные острова, и находились безумцы, улетавшие туда на воздушных шарах, либо на ящерах, завезенных с Великой степи, но никто из них назад не вернулся. Составители атласов при дворе Его величества раз в несколько лет пускались в опасное сухопутное путешествие вокруг озер, дабы хоть как-то улучшить карты, но всякий раз возвращались понурые.

Точные карты можно было выбрасывать каждой весной.

Кипящие озера не стояли на месте, они почти непрерывно перемещались и, кроме того, неутомимо захватывали новые территории. Лесорубы и охотники помнили названия деревень, сгинувших под напором горячей воды. В особо бурные годы отчаянные придворные астрологи предсказывали королям Ютландии, что озера захватят всю страну, но предсказания не сбывались. Озера мигрировали, но, добавив бед в одном месте, отступали в другом, оставляя за собой поля питательного, пересохшего ила. Кинув в этот ил семена, крестьяне успевали снять два пышных урожая за короткий летний период, невзирая на заморозки и град. Живых организмов, родившихся в озерах, никто предьявить не мог. Впрочем, ко двору короля и во владения ярлов стекалось множество проходимцев с предметами, якобы обнаруженными на дне одного из озер. При дворе лучезарного монарха Георга всегда служили нюхачи, которые в два счета определяли ценность находки. В девяноста девяти случаях из ста выброшенное на берег Кипящего озера оказывалось подделкой…

Кроме подарков уршадов.

Кажется, уршады водились даже там, откуда убегали тараканы и серые крысы.

— Я готов, — глухим, скрипучим голосом сообщил Снорри. — Отвернись, не смотри на меня.

Словно ветер со свалки ударил Рахмани в спину, смрадная пятерня попыталась взъерошить седеющие кудри, а мелкие иголки пробежали по спине и ногам. Так организм всегда реагировал на волшебство перевоплощения. Снорри Два Мизинца, когда-то беглый раб из страны Вед, больше известный на Зеленой улыбке как предводитель гильдии Брезенских воров, окончательно принял свой истинный облик…

Рахмани запрыгнул водомеру на спину. Ему показалось, будто он оседлал жесткую гимнастическую скамью, внутри которой носился плохо смазанный поршень. Спина Снорри вытянулась на длину почти в три локтя, обросла жесткой, пропитанной жиром щетиной. Позади Саади, вывернув вверх коленные суставы, мелко подрагивали ноги паука-водомера. Передняя пара ног, широко расставленных в стороны, с неимоверной скоростью заколотила по поверхности кипятка.

Длинные руки Снорри спрятал на животе, а узкую голову, укрытую мягкими еще хитиновыми чешуйками, задрал вверх. Глаза его превратились в крохотные черные бусинки, втянулись в глубокие глазницы и обросли густыми ресничками, ноздри вывернулись вверх, нос превратился в жесткий, подвижный хоботок. Каждая из четырех ног, подметающих бурлящую поверхность озера, заканчивалась широкой ворсистой подушечкой, в которых с трудом угадывались человеческие ступни…

— Береги физиономию, — прохрипел Снорри. — Ох, дьявол, как горячо!

Горячо, очень горячо, подумал Рахмани, отплевываясь от жалящих раскаленных брызг. Паук несколько раз вильнул из стороны в сторону, приноравливаясь к ветру и поверхностным течениям, затем выровнял бег и ускорился так, что стрекотание его ног слилось в мягкое жужжание, а вместо отдельных конечностей Саади видел череду мельканий над всплывающими гроздьями пузырей.

Руки ловца очень быстро покрылись множеством мелких ожогов, но избегнуть их было невозможно, поскольку приходилось крепко обнимать колючий торс Вора из Брезе, походивший на ощупь на скользкое полое бревно. О том, чтобы приподнять закутанную в платок голову и взглянуть вперед, не могло идти и речи. Сквозь мерное жужжание паучьих ног Саади слышал, как взрываются гирлянды пузырей над подводными гейзерами, как тяжко вздыхает пучина, кряхтит в надоевшем базальтовом ложе, и ей так хочется потянуться, расправить мышцы, вырваться из каменных оков, устроив людишкам очередной губительный потоп…

Ловец Тьмы снова и снова вспоминал наставления Слепых старцев.

— …Однако, Рахмани, самая удивительная твердь — это Великая степь. На других твердях тоже живут дэвы и ахуры, однако лишь на Великой степи они сильны, как нигде. На Великой степи, помимо людей, обитает еще множество иных разумных, и не наш удел ругать или восхвалять план Всевышнего, задумавшего именно так. На Великой степи сильны колдуньи раджпура, умеющие наводить миражи и подчинять растения и зверей, а также магия банту, которые умеют задерживать отлетевшие души и возвращать их в тела мертвецов.

Пожалуй, самая непонятная тайна Великой степи — это Искандер Двурогий, да будет проклято и восславлено его имя. Дело в том, Рахмани, что воитель с таким именем рождался и на Зеленой улыбке, и у нас, на Хибре. И кое-где можно раскопать присыпанные песком останки столиц его сатрапий. Они повсюду назывались Александриями и в течение веков укрепляли власть макодонян. Но Премудрому господу было угодно, чтобы латины Зеленой улыбки, вскрывавшие вены быкам на алтарях Победы и Гермеса, разбили статуи Александра и поклонились Иешуа, несчастному пророку, умершему от зноя на кресте. Латины Рима когда-то превозносили Двурогого, но растоптали саму память о нем. У нас на Хибре тоже жил воитель Искандер, он разгромил армии божественного Дария, завоевал Нил, Чад, дошел до Аральских топей и сгинул… А его наследники развалили империю за считанные годы. Отчего же империи Искандера Двурогого, правившего почти сорок лет Великой степью, удается столетиями удерживать власть?..

Тут таится еще одна из великих загадок, Рахмани. Ведь империя Хин не менее сильна ресурсами, а в Золотой Орде вдвое больше воинов, чем под знаменами сатрапов. Кроме того, на западном полушарии дремлет громадный материк Америка, с него приплывают свободные инка, не подчиняющиеся никому, и строят свои торговые фактории вдоль западных рубежей Македонии, от Лондиниума до Танжера…

Однако власть сатрапов держится много веков. Отчего так происходит, Рахмани? Неужели силы нескольких тысяч центавров, боевых псов и тяжелой кавалерии достаточно, чтобы удерживать в повиновении целую твердь? Об этом, Рахмани, удачно сказано в трактате мастера логики и каллиграфии, преподобного даосского монаха Цзы, из клана речных гончаров. Ты никогда не слышал об этом человеке, и ничего удивительного — он жил несколько столетий назад на Великой степи, а записи свои не выносил из стен монастыря. Только чудо позволяет нам их читать…

Никчемный подмастерье гончара, как он себя называет, пишет о том, что в армии магараджи Архавебедшанкрьи, к примеру, имелось четыреста боевых слонов и восемьсот боевых винторогих, с лезвиями, укрепленными в рогах. Кроме того, с ним объединились две тысячи полуконей гандхарва из Бомбея, и это, не считая строителей миражей, метателей тьмы и заклинаний черной оспы. Пехотных же сил было у магараджи не менее пятидесяти тысяч. Они напали на три Александрии, а также на четыре крепости наместников вдоль Шелкового пути, растоптали гарнизоны и хлынули в Янтарные каналы. Они стремились попасть сразу в Фивы, в Афины и в Александрию Великую, и им это удалось. Однако их встретили огнем и смолой, в каналах пролилась кровь, и твердь вздрогнула. Оборвались и захлопнулись сразу шесть древнейших каналов, казавшиеся доселе незыблемыми, как Гималайские горы. Еще до начала войны каждый день проходили туда и обратно до полутысячи вьючных животных, и сразу могли разминуться четыре каравана. Янтарные каналы захлопнулись, почуяв кровь, и похоронили внутри себя многие тысячи солдат. Причем они захлопнулись, когда внутри передвигалось достаточно бунтовщиков из страны Вед, а рядом, у самых колодцев, толпилось уже несколько тысяч македонян и центавров, готовых отстаивать первенство эллинов.

Янтарные каналы взорвались, Рахмани, как будто все, кто в них находились, состояли из прекрасного гранулированного пороха, который производят в Чжанджоу мастера империи Хин. Конечно же, там имелся порох, в мешках, притороченных к спинам вьючного скота, но взорвался не он… Кстати, одновременно со взрывами, разрушившими половину Фив и Афин, испустила крик боли и повалилась в смертельных судорогах весталка, известная как оракул из Дельф. Перед смертью она успела выкрикнуть лишь два слова, которые в переводе на язык парсов означают: «Воздастся всем!»

Но на этом дело не завершилось. Монах Цзы упоминает серию землетрясений, прокатившихся по всей Парсии и Вавилону, о том, как трещины пересекли Шелковый путь, и оттуда хлынул серный пар, о том, как рухнули здания от Иерусалима до Исфахана, а мудрецам и пророкам, принадлежавшим к разным верам, было одно видение — рухнувший на колени могучий буйвол, сердце которого рвется на части…

Спустя столетия, промелькнувшие после восстания магараджи Архавебедшанкрьи, мы можем твердо сказать — это был предел. Янтарные каналы между Великой степью и другими твердями натянулись так, как натягиваются жилы у сборщика фиников, карабкающегося на пальму. Каналы натянулись и стали рваться, убивая людей внутри себя и снаружи, в большом удалении от темных вод. Никто теперь точно не учтет, сколько тысяч человек, не причастных к войне, погибло в самых дальних уголках Хибра и Зеленой улыбки, сколько темных вод обрушилось в расщелины, похоронив целые города, вызвав цунами и бури…

Бедами для всего мира заканчиваются попытки что-то изменить в устройстве Великой степи.

Великая степь едва не погибла, захлебнувшись в крови. Твердь не желала больше переносить войны. К счастью, у тогдашнего сатрапа Афин хватило мудрости прекратить войну. Он понял, что сгинут все, если с бунтующими провинциями не найти компромисс. Преподобный гончар Цзы, путешествовавший тогда с караваном вдоль Шелкового пути, прилагает скучное описание того, как снижались налоги, как были отпущены многие провинившиеся из тюрем, как состоялась пышная встреча нового наместника Александрии в Бомбее, и как снова, спустя год, в колодце маленькой деревни зародился Янтарный канал…

Вернувшись из своего долгого путешествия длиной в год, которое стало таким долгим из-за того, что отказывались открываться все Янтарные каналы, от Афин до среднего течения Янцзы, преподобный гончар Цзы не вернулся к выращиванию крылатых номадов, которыми так славятся горные монастыри. Оглушенный видениями во сне и видениями разрухи наяву, он посвятил остаток дней собиранию рукописей и легенд древности. Составляя свой трактат, переведенный гораздо позже и попавший к нам по велению премудрого господа, гончар Цзы изучил, насколько сумел, историю шестидесяти пяти больших и малых бунтов и междоусобных войн. Он сделал потрясающее открытие, которое, как это ни скорбно, было похоронено в кельях закрытого монастыря больше двух столетий. Ты уже догадываешься, Рахмани, о сути этого открытия…

Великая степь — это живая твердь, а каналы — это ее живые сосуды, перегоняющие янтарную кровь младшим сестрам, Зеленой улыбке и Хибру. И вовсе она не младшая сестра и не младший брат, а напротив — самая старшая из всех троих, поскольку умеет хранить мир и детей своих…

— Учитель, отчего же тогда мы молим Премудрого Ормазда, чтобы он подарил нам выход на четвертую твердь?

— Оттого, что четвертая твердь — это мудрейший и старейший из всей семьи. Она подобна старшему взрослому брату, которому приходится быть для малышей и отцом, и матерью. Но как занятой отец, мудрейший брат вынужден отлучиться по делам, смысл которых нам не дано постигнуть. Он отлучился и на время предоставил младшим самим устраивать удобный, разумный мир.

— А мы не сумели…

— Да, Рахмани, не только мы. Всюду вечное кровопролитие, всюду вопли и страдания, мор и голод. Только на четвертой тверди мир устроен справедливо. Там зажиточный купец щедро раздает беднякам не десятину, а треть, а может, и больше… Там чтят стариков и вечных богов, а вечные боги не мешают заблудшим душам поклоняться тельцам и крылатым тотемам… То, что выносит на Зеленую улыбку ледяная тьма, — это похоже скорее не на подарки безмозглых демонов, а на клочки пены, оседающие на гальке после грома океанских волн. Мудрость и наука на четвертой тверди видны по этим непостижимым чудесным подаркам!

Люди, живущие в раю, давно покорили бесов, насылающих болезни на человека и скот, они одолели саму смерть, разрушительницу наших надежд и ожиданий! Но жители четвертой тверди не только искусны в холодных науках, как их младшие собратья в университетах Зеленой улыбки, они равным образом владеют и магией, подобно детям Великой степи… Да, Рахмани, иначе и быть не может. На четвертой тверди никогда не стали бы вырывать ноги людям-паукам и выжигать единственный глаз циклопам, как это делают на Хибре сторонники зеленых знамен. На четвертой тверди царит братский мир между волшебниками и знатоками точных наук, там не пытают на кострах ведуний и прорицательниц, которых уже полностью перебили на Зеленой улыбке…

Там равновесие, Рахмани, счастливое равновесие, так написано и на внутренней стороне мраморного саркофага Кира. А ты слышал, что там написано? Конечно же, нет, откуда тебе… Там выбиты стихи, значение которых меняется каждые пятьдесят два года, а ведь именно раз в пятьдесят два года Хибр освещается сразу Короной и луной Укхун, их свет ударяет одновременно в окна по обеим сторонам саркофага, и можно прочитать стихи… Стихи о счастливом мире, меняющиеся каждые пятьдесят два хибрских года, переписанные и истолкованные бесчисленное количество раз лучшими придворными поэтами, но никогда не озвученные верно, ибо невозможно озвучить молчание.

Одни переводят пятую строку так: «Владыка мира, заглянув за край трех сущих, усомнился». Другие читают иначе: «Сомневаясь в пути к владычеству, найди четвертый мир за тьмой»… Что понимать под тьмой? Темную воду Янтарных каналов? Или вечную Тьму, окутавшую половину Зеленой улыбки? А сто пятьдесят шесть лет назад гениальный поэт Али Ахменид прочел пятую строку так: «Не доверяй власти над бытием, пока не вкусил истинного четвертого бытия»…

Именно поэтому недопустимо раскачивать хрупкое перемирие на Великой степи, ибо, если еще и она оторвется от Хибра, то на смену зыбкой тройственности придет хаос. Хибр и Зеленая улыбка погубят друг друга в вечной грызне, им некого станет винить в своих бедах, неоткуда станет воровать неграмотных рабов, негде станет покупать нюхачей и придворных колдунов…

— …Становится мелко, впереди остров! — прокричал в ухо седоку Вор из Брезе.

— Это не наш остров, бери левее!

— Но там я не чую…

— Делай, что я сказал, и не спорь! — рявкнул Саади и тут же пожалел, что широко открыл рот. Горячим паром обожгло язык и гортань.

Одежда на Рахмани насквозь промокла и прилипла к телу, в пяти локтях от себя он не различал ни зги, лишь мелькание лиловых теней в густом мареве. Иногда сквозь разрывы облачного покрывала пробивался луч Короны, тогда в вышине, на фоне призрачных замковых стен и распахнувших пасти чудовищ, загоралось сразу несколько коротких радуг…

— Дом Саади, налево глубина, я чую лишь глубину… Ах, дьявол, как горячо!

— Так и должно быть, упрямое ты насекомое! — превозмогая боль в ошпаренном языке, прокричал ловец. Ладони скользили по жирным щетинкам длинного паучьего брюшка, Рахмани чувствовал, как непоправимо сползает назад, хотя водомер держал туловище строго параллельно поверхности воды.

— Так и должно быть, Олаф наложил на остров тройное заклятие пути и к тому же постоянно сбрасывает в озеро бутылки с тьмой…

Больше Снорри не спорил. Шустро отталкивался чешуйчатыми ходулями от бурлящей, иссиня-черной воды, с хрипом выдыхал, со свистом втягивал пар и послушно нес свою ценную ношу к сердцу Кипящего озера.

Остров они так и не увидели и неминуемо проскочили бы мимо, если бы Рахмани не считал песчинки. Наступил момент, когда он приказал водомеру резко взять вправо, затем, спустя пару гязов, — свернуть влево и даже несколько назад. Снорри выполнял маневры, сквозь зубы, спрашивая себя, хватит ли сил выбраться обратно. Застенки доминиканцев в Порте ему уже казались не столь ужасными, по сравнению с перспективой заживо свариться. Он родился водомером, но не на Зеленой улыбке, где все превращения происходят в три раза тяжелее, а мышцы, даже подкрепленные колдовским варевом, могут отказать гораздо раньше, чем планировалось. Вор из Брезе возил своего старшего друга и избавителя на остров дважды, но сам неминуемо пронесся бы мимо. Существовало нечто такое, чем владели лишь дом Саади и хитрец Олаф, точнее, все хитрое семейство Олафа…

Совершенно неожиданно, после четвертого крутого виража натяжение воды ослабло, Снорри едва не провалился в глубину, отчаянно заработал конечностями, и… чуть не ткнулся головой в рыжую береговую гальку.

Рыжий остров словно висел посреди серого облака, его пустынный галечный пляж навевал тоску. Ни единой травинки или зеленого листка не украшало мрачный пейзаж. За широкой полосой гальки вздымались отвесные скалы, похожие на гладкие бока невиданных морских чудищ, выбравшихся погреться на берег. Желтые, багряные линии, прозрачные стекловидные вкрапления перемежались с черными полосами, обозначая смену геологических эпох. Со скал ручейками текла вода, мелкими звонкими водопадами обрушивалась на гальку. Только бесконечное журчание нарушало тишину. Два Мизинца упал на брюхо, разбросал ноги по твердым камням и одним глазом следил за космами тумана, цеплявшимися за верхушки скал. Казалось, что небо вплотную прибили к земле, и вот-вот закончится воздух, годный для дыхания.

— Пошли, — Рахмани пробежался до пестрого теплого монолита, среди десятков щелей отыскал нужную тропку в глубину острова. — Снорри, нам повезло застать отлив. Пошли скорее, пока вода не начала подниматься.

Проклиная свою бестолковую судьбу, водомер кое-как собрал в кучку свои дрожащие обваренные конечности и заковылял в гору, оскальзываясь и чертыхаясь. Он еле пропихнул сквозь щель свое голенастое, ставшее неуклюжим на суше тело. Тропа выглядела так, словно кто-то провел линию на бумаге, а затем смял эту бумагу в кулаке. За несколько песчинок Снорри приобрел больше царапин и ссадин, чем за предыдущий год. Он подвернул ногу, дважды поранил ступню на острых камнях, поспевая за неуловимо-ловким Рахмани, и успел заготовить пламенную гневную речь. Он собирался витиевато, но не слишком культурно высказаться в адрес самого ловца, которому вдруг приспичило удирать именно через этот, скрытый в Кипящем озере, Янтарный канал, и в адрес перевертыша Олафа, которого не затем дом Саади спасал от инквизиции, чтобы тот набивал брюхо и дрых, вместо того чтобы встречать друзей…

Отдуваясь, Снорри вынырнул из переплетения каменных глыб, с наслаждением окунул ноги в прохладный рыжий песок, и… моментально забыл о всех проклятиях, которыми собирался наградить Олафа и его семейство.

Потому что семейства перевертышей больше не существовало.


23 ГАНДХАРВА | Мир уршада | 25 ТРОЕ В ЯМЕ