home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


4

ПРОДАВЕЦ УЛЫБОК

Рахмани не подгонял собак. Вожак в этой упряжке прекрасно знал свое дело, тянул ровно, сосредоточенно, не перегревая себя и своих товарищей. Иногда Рахмани соскакивал с полозьев и гязов двадцать бежал рядом с санями, разминая коченеющие конечности. Верный Ванг-Ванг кутался в меха и сквозь кофейное стекло наблюдал за стригущим смерчем, захватившим уже полнеба. Смерч в этих широтах называли стригущим, потому что нижний фронт, бешеная воронка, корчующая деревья и срывающая дома с фундаментов, не всегда касалась поверхности земли. Довольно часто смерчи проносились, как бесшумные ножницы, срезая верхушки сосен и елей, опрокидывая башни телеграфа, откусывая высокие черепичные крыши.

— Продавец улыбок, — произнес внезапно Ванг-Ванг, указывая куда-то в сторону, и Рахмани вздрогнул от сбывшегося предчувствия.

Льды Вечной Тьмы способны порождать самые чудовищные миражи, и далеко не каждый из них бесплотен. Пьяные венги в кабаках могут припомнить немало историй о Сосущих воронках, куда проваливались целые упряжки, о смеющейся Дикой охоте, о Зеленой улыбке, способной за неделю довести путника до безумия или одарить его вполне осязаемым мешком золота, и о многом, многом другом…

Продавец улыбок показался Рахмани вполне осязаемым. Крытая цветастыми лоскутными одеялами арба накренилась между двух ледяных стен, ее высокие деревянные колеса облизывала поземка. Возле границы Сырого барьера льды сжались гармошкой, колоссальное давление выталкивало их вверх, создавая подобие бесконечных гребенок для вычесывания великанской шерсти. В одной их таких щелей между «зубцами гребенки» и пряталась арба. Ничего нелепее яркой восточной повозки вблизи полюса, среди синих торосов, вообразить было нельзя. Однако Саади привык к нелепостям Тьмы. Он свистнул собакам и повернул сани.

Очень скоро, по поведению хаски, стало ясно, что продавец улыбок настоящий. Или совсем как настоящий. От него пахло. Коричневый высохший человек, в полосатом халате до пят, в засаленной куфии, непринужденно раскачивался на высоком борту арбы, и дерево монотонно поскрипывало в такт его движениям. Стукались друг о друга бесчисленные костяные и деревянные фигурки, подвешенные на веревках, вьюга свистела в пустых глазницах верблюжьих и крокодиловых черепов.

— Не заговаривай с ним, высокий дом, — умоляюще прошептал Ванг-Ванг. — Это может быть один из бесов Тьмы, он заманит нас и лишит памяти…

— Прохладной воды тебе, — Рахмани соскочил с саней и учтиво поклонился призраку. Затем повторил традиционное приветствие пустыни на четырех известных ему диалектах Горного Хибра. Как и следовало ожидать, коричневый человек не ответил.

Позади заливались тревожным лаем собаки, тяжело дышал встревоженный Ванг-Ванг, не имевший представления, что предпринять, если на хозяина нападут.

— Наверное, ты мог бы продать мне улыбку, — вежливо предположил Саади, стараясь не замечать, как верхушки торосов покрываются самым первым тончайшим слоем розового светящегося налета. Очень плохой признак, когда в безлунный цикл становится светло. Если розовый свет окутывает владения Вечной Тьмы, следует ждать любых превращений. Это значит, что Зеленая улыбка трется боками с невидимой четвертой твердью, и все известные людям законы не действуют. Небо и земля могут поменяться местами, можно вернуться назад и оказаться среди своих прадедов, или вовсе угодить в мир необитаемых фиордов. Можно потерять обычное зрение, зато начать видеть то, что живет в головах других людей. А можно вообще потерять тело и переселиться в тело своего врага, такое тоже случалось…

— Высокий дом, льды светятся, — на языке семьи пробормотал Ванг-Ванг. — Нам надо торопиться…

— Ты мог бы мне продать улыбку, а я бы почел за великую честь ее приобрести, — Рахмани снова поклонился призраку, стараясь не замечать колючий пронизывающий холод. Ванг-Ванг был прав — следовало немедленно бежать, как можно скорее спешить к одному из устойчивых плато, но беседу с коричневым пустынником тоже нельзя было прервать.

Сморщенный человек снова не ответил, но поглядел на Саади более внимательно. Издалека казалось, что в его глазах не было зрачков, они походили на капли кипящей смолы. Нижняя половина лица продавца была закутана концом куфии. Призрачный кочевник не произнес ни звука, но указал морщинистым пальцем на письмена, вырезанные ножом на борту арбы.

«Великое смирение да объемлет великую силу», — разобрал Рахмани слова одной из сунн, принадлежащих перу древних суфиев. Он узнал этот слог, несмотря на то, что учителя говорили с ним на другом, современном языке. Смирение объемлет силу, владеющий мощью улыбки не смеет ее обернуть против людей по прихоти своей…

— Я знаю, что твою улыбку нельзя купить за деньги, но я буду рад предложить мое усердие и помощь…

На родине Рахмани стригущие смерчи не водились. Зато в Горном Хибре водились упыри и кольчужные аспиды, а весной из пустыни дули дикие песочные ветра, приносившие уныние и страх. Иногда вместе с суховеями в дремотных городках откуда ни возьмись возникали арбы, крытые разноцветными тканями, увешанные амулетами из черного дерева и костей ящериц. Они замирали на площадях у колодцев, и, пока непрошеные гости не покидали город, жители старательно обходили площади и старались брать воду в других местах. Коричневые люди, всегда живущие в своих передвижных домах-повозках, скрывали лица и откидывали тряпки лишь, когда улыбались. Наверное, поэтому их назвали продавцами улыбок.

Впрочем, улыбались они крайне редко.

Маленький Рахмани с детства усвоил, что купить единственный товар продавца улыбок крайне непросто. Его отцу удалось однажды приобрести улыбку, причем он не платил деньгами. Это случилось, когда в Джелильбаде зарезали Хасана, отца нынешнего султана Омара. Репрессии в первую очередь ударили по кочевникам, а затем — по детям Авесты, к которым принадлежала и семья Рахмани. Кочевников и иноверцев стали преследовать по всей стране, поскольку прошел слух, что именно они организовали заговор. Юный султан Омар платил доносчикам и провокаторам солидное жалованье, те «раскрывали» заговоры повсюду, а старики в ужасе заговорили о том, что оазисы Бухрума, тысячелетние обители мира, обагрились кровью.

Той весной вместе с убийственными раскаленными ветрами в городке появились и повозки продавцов улыбок. Не было в государстве людей более мирных и безобидных, но и на них подняли руку. И тогда отец Рахмани вместе с горсткой сынов Авесты встал на их защиту. Две дюжины отважных мужчин с саблями и аркебузами сдерживали толпу, пока кочевники поили детей и скотину. Жители золотых барханов успели раствориться в зное, никто не пострадал. Семью Саади уважали далеко за пределами султаната, за огнепоклонников вступился даже верховный визирь, а затем разгорелась война с соседним эмиратом, и про «измену» забыли…

Спасенный от расправы продавец улыбок вернулся в дом Саади ближе к осени. Цветастая арба с торчащими оглоблями без быков или лошадей точно так же материализовалась посреди двора, как и нынче, во льдах Вечной Тьмы. Продавец не вошел в дом, он ждал хозяина снаружи и не отвечал на вопросы. Откинул с лица платок и улыбнулся старшему Саади. Кочевник оказался мужчиной неопределенного возраста, его щеки были, словно темный папирус, а губы выцвели, как выцветают паруса под солнцем в соленых морях. Отец Рахмани больше ничего не запомнил, встреча длилась лишь несколько песчинок, но с того дня он навсегда закрыл платком нижнюю часть лица.

С того дня Рахмани больше не видел улыбки отца. Ничего не изменилось в поместье до глубокой осени, а потом случилось так, что на караван старшего Саади напали разбойники. Они непременно перебили бы охрану и купцов, но отец Рахмани велел своим людям закрыть глаза, а сам повернулся к своре разбойников и откинул платок.

Стало очень тихо, а потом с пальм упали несколько мертвых птиц. Рахмани, сидевший на дромадере позади, не выдержал, приоткрыл левый глаз и увидел затылок отца. Плотные смоляные завитки словно припорошило алебастровой пылью. Старший Саади наполовину поседел за пару песчинок. Рахмани не позволили взглянуть на то, во что превратились разбойники. Караван был спасен и пошел дальше, а отец снова закутал нижнюю часть лица.

Миновал еще год, Рахмани и двух его братьев отправили учиться в столицу, дела семьи шли великолепно, вдобавок отец продал за громадные деньги на твердь Зеленой улыбки очередную «Книгу ушедших», переписанную вручную, и переписчики уселись за новую книгу. Слухи о тайных знаниях огнепоклонников, о богатом уважаемом торговце, удостоенном улыбки песчаного колдуна, доходили до тогдашнего шейха. Он арестовал сыновей старшего Саади, призвал отца Рахмани и стал выпытывать, правда носится в сухом воздухе или ложь. Он предлагал сто мер золота за секрет «Книги ушедших» или за сведения, где можно разыскать кочевников. Кто-то предал поклонников огня, кто-то выдал, что они владеют предсказаниями жрецов…

Потом цена дошла до тысячи мер, и старшему Саади намекнули, что лучше не злить вспыльчивого шейха, племянника самого султана. Тогда старший Саади второй, и последний, раз откинул платок с лица.

Никто не погиб в диване, хотя многие писцы и советники попадали в ужасе ниц. Никто не пострадал, кроме самого старшего Саади. Он вернулся домой постаревшим на десять лет, потерял несколько зубов и половину волос. Руки его еще долго тряслись, а ноги так ослабли, что он полгода пил козье молоко, пока снова смог держаться в седле.

Зато вернулся отец Рахмани не с пустыми руками. Шейх вернул ему сыновей и за оскорбление, нанесенное семье поклонников древней религии, отсыпал золота по весу каждого из мальчиков. Это золото отец Рахмани раздал бедным подле городских стен. Кроме того, шейх выпустил из застенков сто шестнадцать человек, осужденных за долги казне, и сам внес за них по тысяче динариев. Свидетели этих удивительных событий впоследствии уверяли, что шейх и его советники словно находились в глубоком сне, а после помнили только, что совершили массу богоугодных дел.

Такое случилось в семье Саади тринадцать лет назад по Хибру, или тридцать девять лет назад по исчислению Великой степи.

Коричневые кочевники улыбались крайне редко. Они не делали этого даже тогда, когда из городов Горного Хибра их начала теснить жандармерия, когда издали указы о переписи населения и приняли единый свод Кижмы — свод законов султаната. Коричневые люди не дрались даже тогда, когда их детей, не умевших еще улыбаться, бросали в тюрьмы. Когда их семьи пинками гнали с кочевых стоянок оазисов. Они не защищались, как гордые племена бедуинов, хотя могли бы отстоять свою свободу, они покорно перемещались с места на место. А потом они ушли неизвестно куда, и старики сказали — быть беде.

Потому что не стало улыбок.

Потому что продавцы их ушли на другую твердь по одним им известным Янтарным каналам и засыпали эти каналы за собой. Ушли на Зеленую улыбку или даже на Великую степь, туда, где так же поют и вечно ползут золотые барханы. Туда, где так же ненасытно выбеленное небо, но нет безумия человеческой глупости. Известно, что на Зеленой улыбке жаркие пустыни располагаются примерно там же, и реки текут примерно там же, вот только люди живут иначе. На Зеленой улыбке в золотых песках фараонов никто не селился много сотен лет, потому что поумневшие кочевники давно перебрались в города на побережьях морей, давно научились строить дома, а детей отдали в латинские школы.

И продавцы улыбок растворились в песках среди редких оазисов. Наверное, султан Омар и его визири были довольны, что в Горном Хибре не осталось непредсказуемых, неуловимых подданных, но забыли, что продавцы улыбок продолжат свою редкую торговлю. Только в другом месте.

— Беда, большая беда и огромная глупость, — опечалился в тот год отец Рахмани. Рахмани Саади тогда стукнуло три года по Хибру, или девять лет по исчислению Великой степи, или почти одиннадцать по календарю, что установлен на главной площади Рима, священной столицы Зеленой улыбки. Рахмани не мог тогда понять, отчего печалится отец, — ведь в пустынях и горах живут тысячи других бедуинов. Разве надо тосковать по молчаливым непонятным людям, появлявшимся вместе с весенними суховеями?..

— Когда-нибудь и ты купишь улыбку, — пообещал отец маленькому Рахмани, провожая его в школу при храме…

…Спустя тридцать девять лет по исчислению Великой степи Рахмани Саади дрожал от холода и страха, наблюдая, как призрачный кочевник развязывает узел на платке. В индиговом небе плясали полярные радуги, верхушки торосов укутались розовым сиянием, а отважные хаски тявкали и жались к Ванг-Вангу, как робкие овцы.

— Я не заслужил твою милость, — только и успел воскликнуть Рахмани, когда призрак на заснеженной арбе откинул с лица платок.

Призрак чуть-чуть растянул уголки губ и тут же начал таять, как верхушка белой свечи. А к Рахмани бросилось что-то неуловимое, хлестко ударило по горлу и впиталось в кожу. Видение растворялось…

Вначале тонким дымком подернулась крыша повозки, клацающие челюстями черепа, веревочки с амулетами, затем превратились в дым грубо сколоченные борта, после настала очередь колес. Продавец улыбок тоже растекался, размазывался по розовеющим алмазным льдинам, пока не исчез окончательно.

Впрочем, кое-что от него осталось. Рахмани шагнул вперед и поднял со льда… цветастый платок. Платок из самого настоящего хлопка, грубоватый, шершавый, хранящий едва заметный аромат кофейного табака. Платок раньше никто не носил, или, по крайней мере, его качественно выстирали. Было в запахе теплой ткани еще что-то, неуловимо знакомое и странно близкое, но что — Саади никак не мог вспомнить.

— Не трогайте, высокий дом, заклинаю!..

До Рахмани внезапно дошло, что он уже не вправе повернуться к Ванг-Вангу с открытым лицом. Что-то колючее, неуютное поселилось в нем, ворочалось, скреблось, словно свирепый, неуклюжий щенок, обживающий новое место. И Рахмани осознал вдруг, что ему придется потесниться, придется впредь терпеть этого непрошеного постояльца и кормить его своим терпением. Рахмани больше не смел смотреть в глаза собеседнику с открытым лицом.

Тот, кто поселился внутри, отныне контролировал улыбку. Как он это делал, Рахмани не мог понять. Рот слушался, и губы, и язык, десны не болели, и зубы, как всегда, были крепки. Тот, кто поселился внутри, не истекал злобой на весь мир, сейчас он был занят кормлением. Он присасывался неосязаемыми нервными нитями к мозгу и сердцу хозяина. Готовясь отнять у хозяина силы и здоровье, как только покажется враг, или появится кто-то, кого непременно надо переломить…

Внезапно Саади понял, отчего продавцы улыбок не стали драться, а сбежали сюда, на Зеленую улыбку.

Они боялись собственного гнева. Великое смирение всегда объемлет любую силу.

Саади тщательно повязал платок, закрепил узел на затылке и только потом вернулся к упряжке. Ванг-Ванг глядел на него, выпучив глаза.

— Что этот бес сделал с вами, высокий дом? Он ударил вас?

— Он улыбнулся мне.

— О нет, позвольте мне взглянуть на ваш рот…

— Поехали, — приказал ловец. — Что бы ни случилось, пока еще это я. Я скажу тебе, когда меня не станет.

В этот момент Рахмани вспомнил, что за аромат хранил платок продавца улыбок. Воспоминание ударило его молнией, и мгновенно все события выстроились, как королевские гвардейцы на параде.

Он вспомнил, чем когда-то заплатил за улыбку.


3 ДОЧЬ КРАСНОЙ ВОЛЧИЦЫ | Мир уршада | 5 СОЛЕНЫЕ МИРАЖИ