home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


27

23 сентября 2000 года, суббота. Снежный.

— Я вас спрашиваю!… — гремел Денисов, супя брови, — Ну?… Кто из вас когда последний раз за жилье платил?… За электричество?…

— А чего за него платить-то?… — удивился кто-то из глубины толпы.

Денисов только руками всплеснул, а Малышев задавил улыбку — ямочка на щеке мелькнула и пропала.

Они сидели за шатким деревянным столом в «конторе» поселка Серегино. Контора — скособоченное кирпичное здание — вмещало в себя полдюжины комнат, где размещалась администрация поселка, руководство рыбсовхоза, класс начальной школы и эта вот длинная комната, именуемая «клуб». В клубе имелся уже упомянутый стол, пара выцветших плакатов с изображением Саманты Фокс и группы «Наутилус Помпилиус», а также полтора десятка стульев, на которых расположилась сейчас часть взрослого населения Серегина. Еще одна часть населения расположилась прямо на затоптанном полу, вольно вытянув ноги в косматых унтах и с необычайным вниманием слушая молодого губернатора. Несколько человек были в облезлых оленьих парках, большая же часть — в одежде вполне городской, но старомодной, ветхой и засаленной до полной неопределимости цвета.

— Я что велел?… — продолжал громовые раскаты Денисов, — Я всем велел прийти!… Важные же вещи обсуждаются, послушать же надо!… Где еще половина народа?…

— Известно где, — хихикнула сидящая поближе к губернатору плосколицая бабенка с глазами, как две черные запятые, — Пьяные валяются… Идти боятся…

— Правильно боятся! — Денисов сердито зыркнул на бабенку, — Откуда водку берете?…

— Какая водка?… — оживилась публика, и на бабу зашикали, — Нету у нас никакой водки!… Не продают нам!…

Денисов обернулся к тому углу, где сидела серегинская элита — несколько человек с неопределенно-славянскими лицами. Женщина в болоньевом пальто с накинутым поверх пуховым платком, возмущенно пожала плечами:

— Не торгуем спиртным, Александр Михайлович!… Как вы запретили, так и не торгуем!… У нас и на складе нет!…

— Нет, говорите, на складе?… — прищурился Денисов, — Вот и хорошо… Слышь, Олежек… сходи вот со Светланой Васильевной… убедись, что нету…

Один из денисовской свиты, коротко кивнув, жестом пригласил к выходу побледневшую женщину в болонье.

— …Они же что творят?… — объяснял Денисов, прыгая по разбитой поселковой улочке между горами мусора, ссыпанного всюду, — Они все, что наловят-настреляют — мясо, рабу, пушнину — все спускают еще осенью, в обмен на водку. Приходят сюда катера коммерсантов местных, мать их, со стеклянными бусами и огненной водой, собирают все за бесценок… Вот осенью они все пропьют, а потом до весны сидят на привозных консервах и китайской лапше, которые им в долг отпускают…

— Ну, а если округ будет у них продукцию закупать?… — спросил Малышев, останавливаясь и счищая с подошвы пятисотдолларового ботинка собачью какашку, — Немножко подороже и за живые деньги?… Все равно, как я понял, «горка» сюда каждую весну гуманитарную помощь прет — продукты, одежду… Лучше уж денег дать на дотирование промыслов…

— Вот один ты у нас такой умный!… — проворчал Денисов, — Налаживаем потихоньку… Но ты пойми, все зависит от объемов. Есть некий минимум, меньше которого закупать невозможно — слишком дорогой транспорт, накладные расходы велики. Если буду брать теми партиями, которые они готовы предложить, то, пока я эту рыбу до города довезу — она у меня золотой станет!… И кому я ее там продавать буду?…

— Так в чем проблема-то?… Рыбы мало стало?…

Денисов вздохнул:

— Рыбы, Сережа, до фига. И оленя до фига, и песца. Но надо ж работать, а работать некому!… Восемьдесят процентов поселкового населения — хронические алкоголики. У местных что-то такое в организме… то ли лишнее что-то, то ли чего-то не хватает… в общем, не могут они пить, как белые люди, спиваются моментально. Любой мальчишка к шестнадцати годам уже хроник…

— Вот первая задача, главная — прекратить поставки алкоголя в поселки!… — продолжал он уже в вертолете, пытаясь перекрыть шум двигателя, — Но как это сделаешь?… Кордоны выставлять на реках?… Противозаконно это… Ну, вложился я в транспортную милицию, в налоговой создали дополнительное подразделение, в санэпиднадзоре контроль усилили, в центре стандартизации — отслеживают хоть часть уходящего в поселки груза, везут-то туда не нормальную водку — самопал, на этом и ловим… Но тут, как ты знаешь, много не наловишь — умельцев «катать» и акцизы на бутылки шлепать у нас хватает…

Настя, привалившись к плечу Сергея, в полудреме слушала горячие денисовские речи.

Третий день они мотались по округу на губернаторском вертолете, и голова у Насти шла кругом от всего, что довелось увидеть.

Были в поселке газовиков, где губернатор с директором «горки» осматривали недавно сданное общежитие. Общежитие, выстроенное по каким-то невиданным технологиям, ни то финским, ни то канадским, походило скорее на приличную гостиницу — нарядная практичная отделка, современная мебель, сияющая сантехника… Даже Малышев языком прищелкнул.

Он мало-помалу осваивался с ролью публичного человека, да и здесь, на краю земли, чувствовать себя публичным человеком было куда проще, чем в чванливой столице — газовики, подходящие знакомиться и жать руку, держались уважительно, но подчеркнуто независимо и просто, невольно вызывая ответное уважение у московского человека. Один, пожилой геолог, даже предложил выпить вместе чистого спирту, принять боевое крещение. «Но! — геолог поднял прокуренный темный палец, — Тогда уж придется все наши обычаи уважить…» «В клуб кинологов вступить!» — выкрикнул кто-то и вокруг заржали. В ответ на удивленный взлет малышевских бровей Денисов пояснил: «Обычай у них такой… для новичков… собачатиной кормят». Малышев подумал, подумал — и от боевого крещения вежливо отказался.

Были и в другом поселке, полумертвом почти, где крестов на кладбище было куда больше, чем живых людей. Над некоторыми могилами стояли зачем-то полуразвалившиеся санки и мятые жестяные чайники. «Здесь долгане живут, в основном, — разъяснил Денисов, — Они православные… да и русской крови в них много — от ссыльных казаков… У них и одежда национальная на русский кафтан похожа, и хоронят они, как у нас принято… А сани — это нарты, Настенька, это от прежних обычаев осталось… Человек умирал — его как будто в дорогу провожали…»

Видели и другие захоронения, большей частью старинные — одинокие яранги на крохотных островках, где на больших дорожных нартах вечным сном спали бывшие люди в расшитых праздничных парках. Провожая, снаряжали их когда-то всем необходимым в долгом пути — чайником, спичками, оружием, украшали нехитрыми безделушками из дешевых бусин и меди… «все растащили, — сокрушался Денисов, — приезжают коллекционеры — и тащат… Ну, не знаю я, какой такой страстью ко всему этому надо обладать, чтобы с мертвого снимать побрякушки…» «Русские тащат?» — спросила Настя. «А кто ж еще?… — удивился Денисов, — Местные-то боятся… Считается, что если возьмешь что у покойника — сам умрешь скоро… По телу, говорят, сразу язвы — и смерть. Ну это, я думаю, имеет какую-то реальную основу — мало ли чем там заразится можно… Впрочем, и местные тоже — за бутылку водки на верную смерть пойдут, не то что…»

Были на стойбище оленеводов, в маленьком передвижном вагончике на полозьях, где ютились семеро человек. В углу, на полке, застеленной нарядной тряпочкой, Настя разглядела грубо вырезанную деревянную куклу со страшным лицом, вымазанным чем-то темным и сальным. «Койка!» — сказал неслышно подошедший сзади младший сын хозяина, взрослый уже парень с редкой черной порослью на лице. И повторил сурово: «Койка!». Настя шарахнулась было, но Денисов ее успокоил: «Да ни на что он тебе не намекает!… Койка — это идол, в нем дух живет, семью охраняет…»

Были на рыбацкой точке со смешным названием Половинка, где хозяйничал единственный человек — русский, дед Сашка. Губернатора он запросто хватил по плечу костлявой рукой, разрисованной татуировками: «Здорово, тезка!»… Настино имя запоминать не стал и звал просто — женщина. Дед Сашка понравился женщине Насте чрезвычайно — простой человек, веселый, балагуристый… Хвастался приобретением — «стиральный агрегат „Волна“, рекомендую!». Стиральный агрегат оказался обычной цинковой доской, какая была у Настиной бабушки.

Дед Сашка кормил икрой и полусырой рыбой— «сугудаем», и вовсе сырой рыбой — «строганиной», и поучал москвичей, как солить икру. «Милый какой дедушка!» — похвалила Настя, когда отправились они дальше. «Милый, — согласился Денисов, — Наколки видела?… Тринадцать лет отсидел… за особо зверское убийство жены и тещи…»

Были в поселке, где достраивалась новая больница. Старая больница стояла в сорока метрах от стройки и потрясла Настю до глубины души: ни одной ванной, никакого водопровода, а в туалетах — просто дыры в земляном полу…

«Господи, как же живут здесь люди… — шептала Настя, — Чем живут?… Для чего?… Неужели и так можно?…»

— Можно! — ответил Денисов, — Ты знаешь, я когда стал интересоваться, понял — сами мы им все тут испортили… Жили себе люди — простые, честные, открытые, как дети… добрые очень… Охотились, рыбачили, разводили оленей. Сказки сочиняли, блин… Очень трогательные сказки — у меня книжка есть, я тебе подарю… А потом пришел белый человек — и давай внедрять цивилизацию. И какая цивилизация получилась?… Первым делом перезаразили половину народа сифилисом. Ты не представляешь себе, какой тут процент венерических заболеваний, волосы дыбом!… Старую веру потеряли, новой не приняли, а закон в этой глуши никому не писан — вот и остались без этих, как их… нравственных ориентиров… Родной язык забыли, а на русском говорят так, что и не разберешь сразу… На собаках им теперь ездить западло, им теперь «Бураны» подавай, а заработать на «Буран» не могут… Привыкли, что им как малым коренным народам русские по гроб жизни обязаны — вот и ждут дармовщины… А что сделаешь?… Сами виноваты, сами развратили «цивилизацией» своей…

…А водку в Серегино все-таки нашли. Два десятка ящиков. Денисов велел запереть ящики в особую комнату и дверь опечатать. Женщина в болонье, оказавшаяся завмагом, рыдала: «Да как же так, Александр Михалыч?… А как хозяева приедут? С меня ж взыщут, она ж денег стоит…» «А ты вали все на меня, — посоветовал губернатор, — Мне не стыдно. Если надо хозяевам — пусть ко мне идут разбираться…»

— ГСМ все пришли?… — спрашивал он у председателя поселка, белого человека с навеки испуганными глазами.

— Все, все, — бормотал человек, — Все по плану, все вовремя Александр Михайлович, дай вам бог здоровья…

— А то взяли моду, — разъяснял губернатор Малышеву, — Предшественник мой… Телится с закупкой топлива до середины лета, потом в августе только оно в Снежнинский порт приходит, а пока перегрузка, пока баржи до малых рек дойдут, чтобы по поселкам развезти — тут-то малые реки и встанут!… Четыре года подряд в сентябре баржи в лед вмерзали — эмчеэсников же вызывали, чтоб команду спасать!… А топливо на борту?… Бросишь его — баржу льдом раздавит, нефти полная река… Приходилось воздухом вывозить. Ты представляешь, во сколько это топливо обходилось?…

— А в этом году как? — поинтересовалась Настя, поймавшая уже одну из губернаторских слабинок — любил губернатор прихвастнуть.

— А в этом году доставили еще по большой воде!… — не вполне понятно ответил Денисов, — Купить пришлось чуть подороже, но с учетом отсутствия чрезвычайных ситуаций экономия налицо — в полтора раза дешевле, чем в прошлую навигацию…

— Сашка… — не выдержал наконец Малышев, — Смотрю на тебя — и просто офигиваю… Финансист… промышленник… полжизни за бугром провел… Сашка, ты диктовал рынку свои условия, ты с какими акулами западными на равных был!… А сейчас что?… Неужели тебе все это интересно?… Неужели не жалеешь, что ушел из бизнеса?…

В ответ Денисов хмыкнул и посмотрел на Малышева фальшиво-грустными глазами, где плясали, кривляясь, зеленые черти:

— А это тебе чем не бизнес?… Есть база — дорогостоящие недра, в которых помимо металлов, есть все, что душе угодно — от соли и угля до нефти и алмазов… Есть балласт — четыреста тысяч голодных спившихся людей… Есть цель: не сбрасывая балласт, заставить всю эту неповоротливую махину работать… Вот погоди, я еще здесь нефтедобычу открою… На кой черт сюда топливо возить, если оно в земле, рядом — только руку протяни?… — Денисов вздохнул, — Округ… Никакая это не политика, Серега, сам видишь. Это тоже — бизнес. Ну, экзотичный немного… но принципы те же. А что экзотика такая — так это ж даже интересно!…

… За гулом винтов едва различались слова. Дремала Настя, склонив на малышевское плечо голову.

Завтра они вернутся в Москву — все еще листвяную, золотую, багряную, сверкающую витринами, сияющую куполами… За десять дней, проведенных в Снежном, Малышев успел сделать все, что запланировал. Провел переговоры с профсоюзниками, заключив с Пупковым пакт о ненападении. Бестолочь Пупков неожиданно оказался человеком удивительно хватким, стоило лишь новому директору намекнуть, что, мол, скоро будут верстаться планы на будущий год… и вот, мол, хорошо бы найти толкового и обязательного поставщика спецодежды… С той минуты смотрел Пупков на Малышева преданными собачьими глазами.

Униженный и оскорбленный Алеша Симкин воспрял при Малышеве духом, получив статус первого зама. Теперь Малышев мог быть спокоен за финансы компании — облеченный новыми полномочиями Симкин, от природы, честно говоря, несколько жадноватый, скорее умрет, чем даст хоть копейку, принадлежащую СГК, пустить на ветер

С Немченко же у Малышева состоялся неожиданный для самого Малышева разговор, после которого оба они посмотрели друг на друга совсем другими глазами. Фюрер внезапно полюбил нахального москаля едва не отческой любовью, Малышев же обнаружил в первом заме по производству, помимо легендарной упертости и кондового консерватизма, массу качеств полезных и нужных — крестьянскую сметку и хитрость, например, позволявшую при минимуме средств добиваться максимума результатов.

Словом, с кадрами ситуация налаживалась… Осталось только найти того, кем заменить генерального сбытовика компании. Ибо экспортер компании, «Snowmet», созданный и возглавлявшийся гениальным Березниковым, остался без хозяина — талантливый консультант и великий знаток рынка Юрий Березников скончался в реанимационной палате Центральной кремлевской больницы 15 сентября 2000 года в четыре часа пополудни. Скончался тихо, без мук — просто остановилось сердце.


предыдущая глава | Корпорация | cледующая глава