home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


9

Господи, какая выдалась ночь! Небо вызвездило, высыпав всю свою млечную наличность, ничего не оставив про запас. Внизу бесшумно катились волны, заливая каменистое дно, по которому мы успели пройтись посуху час всего назад — прилив, который в любую минуту грозил превратиться в потоп, а мы обозревали ночное буйство природы с высокого берега, из безопасного далека. Пьянили ночные запахи, тайные шорохи понуждали к изучению еще одного языка — природы. Дневные тревоги отступили на задний план, будто не вчера это с нами стряслось, а миллион лет назад, в доисторической тьме. Голова кружилась от легкости, свободы и фантазии. Но я уже знал, что за это безусловное, абсолютное счастье нам еще придется расплачиваться наличными. Вот-вот.

Уложив довольную Танюшу, мы бродили по береговой крутизне залива Фанди и, вместо того чтобы выяснять отношения, упорно, словно сговорившись, молчали, боясь потревожить эту божественную ночь, нарушить волшебство дышащей нам в затылок природы. В конце концов, не обменявшись ни словом, мы отправились восвояси и, глянув на свернувшуюся калачиком, посапывающую, кулачок во рту, Танюшу (только ночь возвращала это единственное разумное в нашей семье существо детству), мгновенно уснули обнявшись — так ухайдакал нас целый день драйва. Лена вздрагивала во сне, я прижимал ее крепче, она снова засыпала.

Проснулся среди ночи и в неверном свете луны долго смотрел на милых моих дочурок — Лену и Таню, пока не захлюпал от умиления и горя. Сон наяву, явь во сне, будто вижу их первый и последний раз. Никого из своих жен и детей не любил, как вот этих.

Окончательно пробудился, почувствовав на своем лице ее пальцы. Лена водила ими по руслу моих слез, и я заревел еще сильнее — вроде бы уже наяву. «Бедный мой, бедный», — шептала моя любимая родная шлюшка. А каково ей? Ее предутренний рассказ — шепотом, чтобы не разбудить Танюшу, по-русски, чтобы Танюша не поняла, если проснется, — был сух, как статистический отчет, мелькали города и годы, никаких эмоций, которые, так я понял, были растрачены, как и слезы, значительно раньше. Что меня удивило — рассказывая, Лена не грызла ногти. Подробности меня не интересовали, я слушал, словно речь шла не о моей девочке, но о чужом, незнакомом человеке — либо я все еще не проснулся и меня мучили кошмары. Реальность — если только это была реальность, а не сон — превосходила все страхи и подозрения.

— Ты должна была сказать мне это раньше! — крикнул я, не выдержав.

—Я пыталась, но ты как-то не внял, а исповедаться с разъяснениями невозможно.

И тут я вспомнил, как в очередной скандал из-за ее трат она мне врезала, что лучше быть проституткой, чем выслушивать мои мелочные попреки, и что нет разницы между браком и притоном: «Хочешь знать, я — настоящая шлюха. В самом что ни на есть прямом смысле. Предпочитаю в таком случае притон». Но я принял тогда за фигуру речи. У себя в Иркутске она действительно была подающей надежды танцовщицей, и если бы не спеклась вэлферная империя, которая, помимо зла, источала на своих подданных также дозированное добро и, в частности, пестовала юные дарования, Лену, кто знает, ждала бы, вероятно, видная балетная карьера. Однако с крушением социализма хореографическое училище в Иркутске лишилось государственных субсидий, спонсора из числа новых русских не нашлось, зато открылась граница, а заодно и новые горизонты: попасть в Джульярд-скул в Нью-Йорке представлялось теперь не более сложным, чем в Вагановское училище в Санкт-Петербурге. Брат, поставщик в зарубежные притоны молодых дарований, пусть совсем иного рода, предложил помощь и разработал сложный план, а чтобы не было накладки, решил подстраховаться и лично сопровождал девичий десант за океан. В Нью-Йорке, предупрежденный заранее, их должен был встретить Володин напарник-соделец, который к тому времени досрочно вышел из тюрьмы и тут же — за старое, возобновив деятельность в невиданном прежде масштабе ввиду фактической безнаказанности любого криминала в новой России. К тому же у них была крыша, что означает на российской тарабарщине тайных и влиятельных покровителей во властных структурах (не задаром, конечно). Но даже если б замели, всегда можно откупиться: у них там все прихвачены. А в России теперь продается все, включая атомные боеголовки и пост президента страны. Главное — знать точную цену.

Пока рассказ Лены совпадал в общих чертах с тем, что я узнал от Бориса Павловича. Это был первый вояж Володи за пределы бывшего СССР, а в русской диаспоре еще более волчьи нравы, чем в волчьих стаях Сибири, хотя вроде бы дальше некуда. Волк Володя оказался провинциалом и наив-няком против зарубежных русских волков. Так по крайней мере выходило со слов Лены, которые, когда она говорила, я принимал на веру, а потом стал сомневаться.

Сколько раз она меня надувала! Засомневавшись, вспомнил почему-то никогда не существовавшую школьную карусель, а скорее всего это был банальный инцест: у таких вот детских грешков самые длинные тени. Потому, может, и небылица про изнасилование в школе, чтобы скрыть куда более стыдное? Все, что связано с ее братаном-любовником, хоть и вызывало отвращение, но одновременно подстегивало любопытство. А сомневался я даже в том, что видел собственными глазами в «Матрешках». Мне легче было представить мою жену еб…ся с братом, чем с кем попало, по нескольку партнеров в день, но все они были безымянны, на одно лицо, в то время как ее любимого брата я имел честь знать лично. Тут до меня наконец задним числом дошло, что собачья свадьба в школе — это эвфемизм детской проституции в Нью-Йорке, куда Лена попала в школьном возрасте. Но это было маргинальное, излишнее, не нужное уже мне открытие.

Идея поездки в Нью-Йорк в группе будущих шлюшек для педофилов целиком принадлежала ее брату. Будто бы он, веря в талант сестры, очень переживал, что ее балетная карьера, едва начавшись, так внезапно оборвалась из-за распада коммунистического рейха. Вот он и предложил отправить ее с очередной партией девочек, которые летели по подложным вызовам — семейным приглашениям, для поступления в престижные школы, а у одной малолетки, тринадцати лет от роду, были бумаги об удочерении ее бездетной парой из Вермонта. У Лены на руках был документ с ПМЖ, и благодаря Борису Павловичу не пришлось ее переспрашивать, я и так знал: постоянное место жительства. Однако уже в ДФК, как только их растаможили, ждал сюрприз — вместо Володиного напарника встречали неизвестные лица, которые затолкали всю группу в микроавтобус и перевезли в соседний аэропорт Ла-Гуардиа, а уже оттуда вылетели в Калифорнию.

.Дело оказалось вот в чем.

Девичий трафик в Америку контролировался двумя соперничающими мафиями: одна, к которой принадлежали Володя и его напарник, называлась «Бог в помощь!», другая — «Братья Карамазовы». Ничего удивительного — в той же Италии их куда больше: «Коза ностра», «Каморра», «Ндрангета», «Ля роза», «Сакра корона унита» — с двумя последними контачат русские мафии, в том числе по трудоустройству девичьего молодняка в Европе и Америке. Борьба за живой товар и за рынок сбыта идет не на жизнь, а на смерть. Что и подтвердилось через пару дней после их приезда и послужило грозным предупреждением Володе: тело его напарника, который должен был встретить их в ДФК, нашли на Брайтон-Бич с перерезанным от уха до уха горлом. Те, кто его замочил, заботились не о сокрытии, но, наоборот, о паблисити. Вопрос для Володи стоял просто — либо он сотрудничает с новыми хозяевами, либо его ждет та же участь.

Я не верил ни в его добрые намерения, ни в его неведение. Подозревал, что он вступил в сговор со второй мафией еще в России, предав партнера: за деньги или под принуждением — не все ли равно? Так и сказал Лене, не выдержав.

— Ничего-то ты не сечешь, — вздохнула она. — Мы оба вляпались. Для него не меньший удар, чем для меня. Он потерял контроль над событиями.

— Но как он мог отдать сестру в бляди?!

— Иначе давно бы уже был упокойник.

— Это его слова, а не твои! Но даже если так! Почему не пожертвовал собой, чтобы спасти тебя?

— Хотел. Еле отговорила. Даже если б он пожертвовал собой, меня бы не спас. А если б не он, мне было бы еще хуже. Он мне помог. С самого начала.

— Чем же это он тебе помог? — сказал я насмешливо.

— Представь себе! Перед тем как разбросать нас по разным местам, мы проходили довольно строгий отбор. Некоторые отбраковывались сразу же после прикидочных взглядов: не подходили под физические и возрастные лимиты для нимфеток и шли по обычному разряду — в уличные проститутки.

— А ты?

— Прошла. Товарный вид — что надо. Пятнадцати не было, а давали еще меньше: маленькая, худенькая, несформировавшаяся. Знаешь, какой средний возраст русской проститутки? Четырнадцать. Шестнадцатилетних зовут старушками. Чем юнее, тем больше спрос. И еще одно преимущество.-Лена помялась, но я так понял, что это из-за Танюши — в ее спальном мешке раздался шорох, уж не разбудили ли мы ее своим шепотом? Танюша была мастерицей подслушивать взрослые разборки. Но там, слава Богу, все стихло.

— Какое преимущество? — переспросил я.

— Отбор включал медосмотр, а девицы шли по высшему разряду. Для них есть специальное слово: «mochita» — по-испански «целка».

— Но ты не была mochita! — воскликнул я. — Сама же сказала, что спала с братцем! Или тоже сочинила?

— Нет, не сочинила. — И снова замолчала.

Я ничего не понимал, голова шла кругом от ее вечных недомолвок. Или Володя тоже стал клиентом притона для педофилов? Господи, какой черт дернул меня связаться с русской!

Я тоже молчал — осточертело следить за ней, выпытывать ее прошлое, ловить на противоречиях. Но каким образом, переспав с братом, она снова стала девственницей, прибыв в Америку?

Я догадывался — что-то удерживает ее от очередного признания, но облегчить положение наводящим вопросом не желал. Хоть я ей и сочувствовал, но себе я сочувствовал тоже, а ее упрекал не в прошлом, но в его умолчании, во лжи. Я должен был знать все с самого начала. Где, наконец, гарантия, что ее нынешние признания если и не ложь от начала до конца, то смесь правды и выдумки? Часто она лгала без нужды, будучи не в ладах с реальностью, живя в воображаемом мире. Даже брат ее как-то в этом попрекнул. Или все эти фантазии были ее последним заслоном от действительности?

— Говори же! — не выдержал я. Ложь или правда, реальность или выдумка, я должен был слышать ее голос, потому что нет ничего хуже ее молчания.

— Ты хочешь знать подробности нашей жизни в борделе? К примеру, как мы изловчились ртом надевать клиенту презерватив во время минета?

— Ртом?

— Фокус-покус! Клиент пошел требовательный и за сотню баксов хотел голым болтом поворошить в девичьем тайнике. Или хочешь узнать, как мы вазелином там обмазывались, чтобы кровь в кровь через трещинки не попала? На случай, если маневр с презервативом не удастся.

Меня всего аж передернуло от подробностей.

— Все, что хочу знать, — каким образом у тебя в Нью-Йорке отросла целка, которой тебя лишил любимый братишка?

— У нас не было никакого выбора. — Лена не обратила внимания на мою грубость. — Бороться бесполезно, бежать некуда — держали взаперти в подвале какого-то дома в Лос-Анджелесе, как рабов, визы и паспорта отобрали, английский на нуле: минимум соответствующего сленга для общения с клиентом, которому менее всего нужны слова. Да и ликвидация Володиного напарника произвела сильное впечатление. А уж сколько погибло девочек за ослушание — не сосчитать! Даже тех, кому удалось вернуться в Россию, и тех доставали. У них разветвленная сеть по всему миру. Была у нас девчушка из ставропольской деревни — ее отчим продал за полторы штуки, предварительно попортив. Мамаша их однажды застукала, чуть не хайдакнула, вот он и решил ее подальше отправить и даже теоретическую базу подвел: убери соблазн — и греха не будет. Оправдывался, что это она его совратила, а не он ее. Наверное, так и думал, принимая ее детскую ласковость за бабью сексапильность. Прощаясь, обслюнявил всю. Она была уверена, что учиться за бугор посылает. Святая простота, да ей всего-то двенадцать было! Шла-через бюро по адаптации иностранцами русских детей. Вот ее и «удочерили». В Америку попала стамбульским транзитом — где сучья жизнь, так это там. Такого навидалась! В Кайхан-сарае их цепями к кровати приковывали — чтоб не сбежали. А за попытку к бегству так отмутузят — родная мать не узнает. Либо кислотой в морду плеснут. Это в лучшем случае. А в худшем — вывозят в море и топят. Рабочая норма «наташи» — а турки так наших девушек зовут без разбора — от двух до девяти мужиков за ночь. Говорят, на них русский акцент возбуждающе действует. Особо в цене наши блондинки, а она — настоящая, не крашеная блондинка. Вот клиент к ней и шел косяком. Она там к анаше пристрастилась — лишь бы забыться. А потом ее чуть курду не продали, а это уже полный завал: у курдов в рабстве не то что бежать — выжить невозможно. Хорошо хоть курд ее не взял — осмотрел, пощупал и решил, что товар изношенный. Здесь появилась только спустя два года — каким-то образом ей удалось что-то скопить, вот она и дала сутенеру на лапу, чтоб тот ее куда угодно переправил из Стамбула. В Америке вроде бы получше, а все равно никто у нас так не убивался, как она. Мы и решили, что это Бог над ней сжалился, когда она сбежала. Ее один американ снял на неделю — ему ее и выдали с документом. Она сначала испугалась, что ее в один конец посылают.

— В один конец? — переспросил я.

— Ну да. Работа по вызову бывает двух сортов — с обратным билетом и в один конец, когда баксик покупает девушку насовсем и может хоть до смерти извести. За десять тысяч долларов. Вдвое-втрое дешевле стоит снять девочку на несколько дней, на неделю. Чаще всего пенсионеры из Флориды заказывают. Силы у них на исходе, их скорее надо возбудить, чем удовлетворить. Работы в таких командировках у нас немного, зато можно попляжиться в свое удовольствие. Вот почему мы такие загорелые круглый год. Так и называется: путанский загар. Так вот, ее во Флориду и вызвали, клиент сердобольный попался. Спасительную акцию задумал, еще когда впервые у нас ее поимел и она ему все как на духу выложила. Попользовался ею всласть целую неделю, от звонка до звонка, и так понравилось, что даже предложил по-настоящему удочерить, хотя, учитывая возрастную разницу, скорее увнучить — чтобы продолжать, но уже в узаконенной форме. Только она — ни в какую. Тогда купил ей билет и отправил обратно в Россию. К отцу с матерью в станицу побоялась возвращаться и месяца два перебивалась в Москве — бродяжничала, попрошайничала, но к проституции не прибегала. И вдруг исчезла. Потом ее труп нашли возле мусорных контейнеров, в центре города, с проломленным черепом.

— Ты-то откуда знаешь?

— Оттуда. Все московские газеты трубили. Раскопали подробности и раскрутили ее историю. Спускаемся к завтраку — это в самый мой первый день было — на всех стульях лежат ксерокопии тех статей. Нам в назидание.

— А если ее не в отместку убили, а случайно» по общему российскому беспределу?

— Кто угодно мог. По всей стране сейчас отморозки бродят.

— Отморозки?

— Ну да, блатные, которые отпали от уголовного мира и совершают немотивированные убийства. Непросчитываемые. Знаешь, как дети кошку вешают? Отчего да почему — роли не играет. Вот так и отморозки пришибают кого ни попадя. Могли и они. Не все ли равно, коли она мертва! Кто бы ни кокнул, все равно убоина. Только судя по почерку — каратели из наших. Ветерка наслали. И устранили. Такое гадство! Сам понимаешь, какое у нас всех хреновое настроение в тот день было. Депрессуха. Надежда — она только до первого страха. Если что нам и светит, то разве что когда волосы на лобке поседеют. Один выбор остался — смерть. Володя готов был умереть, я — нет. Что угодно — только не смерть. Единственное, что непоправимо. Ты назвал меня как-то смерто-любкой, а все наоборот: жизнелюбка. Вот и попросила Володю мне помочь. Он, понятно, ни в какую. Но я ему объяснила, что пусть лучше сделает родной, чем чужой. Знаешь, тоже было не просто — найти время и место. За нами следили. Все произошло в день моего дебюта, за несколько часов. Володя плакал, когда ломал мне целку. Заодно объяснил, что к чему, нашколил. В тот же день я принимала первого клиента, а тот заплатил за целую и остался доволен — у меня там все продолжало кровоточить. Хочешь знать — второй раз еще больней: Володя осторожничал, зато клиент оттрахал меня по-черному. Самоутверждался за мой счет. Педофил — существо неполноценное. Тем более кто платит бешеные деньги, чтобы самолично продырявить девочку. Любая баба, наоборот, предпочтет забойного мужика наивнячку или комплексанту.

— Забойного — в смысле опытного?

— Не только.

— Твой первый клиент был новый русский?

— Америкашка. А коли есть деньги на фисташку, то скорее всего ликвид.

— Ликвид? Фисташка? — переспросил я.

— Ну да, ликвид. Тот же баксик. У кого мошна тугая. А фисташки — это начинающие. Вроде меня. Короче, старый пердила. Твоего, наверное, теперешнего возраста. Только разница между мной и моим клиентом была, сам понимаешь, куда больше, чем у нас с тобой. Да и физически вас не сравнить. Удручающе неспортивен, отвислый живот, отсутствие эрекции — потому и потянуло на mochita. По-научному — детоксикация, кажется. Или детофиксация. Ну чтобы вернуть себе потенцию.

— Вернул?

— Пришлось с ним повозиться. С моим-то опытом! Сначала только лапал и тискал, вот я и надеялась, что отсосу, как научили, — и дело с концом. Не тут-то было! Когда довела до кондиции, этот фраер в такой раж вошел — боялась, помрет на мне. Случается, когда такие жмурики трахают малолеток. Этот не помер, зато что там осталось у меня, разворошил окончательно. Так глубоко вошел — насквозь, казалось, прорвет и выйдет горлом. Взяла пару дней отгула, пока не оклемалась. С тех пор меня преследует ночной кошмар — что меня надувают и я вот-вот лопну. Так рано все началось, У меня и менструаций еще не было, — скорее констатировала, чем пожаловалась она.

— И ты стала работать в публичном доме? — сказал я, вспомнив, как она кричала во сне и я думал, что она не помнит своих кошмаров. До меня наконец дошло, что то ее сочувственное сочинение про Лолиту было автобиографическим.

— C'est la vie. Постепенно свыклась. Помнишь, ты говорил о мелодраматизации смерти? Тем более не надо мело-драматизировать проституцию, а то крыша съедет. Кошмар, конечно, жизнь не мила, выть хотелось. Но я себя убеждала, что все это не со мной происходит, о себе стала думать в третьем лице. Только бы не сравнивать, не вспоминать прошлое. Особенно балет, девичьи мечты и прочее. Вот тогда бы не выдержала. А так постепенно привыкла, глядя на себя со стороны, как бы и не на себя. Как мы смотрим в ящик: что бы там на экране ни делалось — не про нас. Так я и смотрела на свою жизнь как не на свою — как кино. На автопилоте жила. Вот и привыкла. Работа как работа. Не землю носом пахать. А любую трагедию, которых у нас не меньше и не больше, чем в других местах, можно списать как производственную травму. Что досадно — притупляет сексуальные чувства. Знаешь, через сколько мужиков я прошла? Нарасхват была. Баба подержанная, п… мозолистая. Так у нас говорят, извини. И представь, никакого при этом женского опыта. Ржавая селедка, которая считает себя фригидкой. К обязанностям относилась добросовестно, опыта поднабралась, стала профи, но ничегошеньки не испытывала, ни разу не вырубилась. Любовь — литературная выдумка, бабе все равно, кто ей вдувает, — так и решила раз и навсегда. Что тот мужик, что этот — без разницы. Потом, уже в колледже, прочла у доктора Джонсона: позиция смехотворная, удовольствие мимолетное, а расплата суровая. Иногда только тоска заедала, в самое неподходящее время. Какие-то отголоски смутных девичьих мечтаний: «Грусть-тоска меня берет, что не тот меня е…». Впервые почувствовала себя женщиной с тобой, да и то не сразу. После того как Танюша родилась.

— А с братом продолжали? Помолчав:

—Да.

— И он тебе платил деньги?

— Ничего-то ты не сечешь, — сказала Лена, не считая даже нужным отвечать на вопрос. — Он не злодей. .

— Ну да! Ангел во плоти.

— Что ты хочешь? До того как тебя встретила, единственный родной человек во всем подлунном мире. Последняя опора. Как и я ему. А у него до сих пор больше никого. Да никто другой, кроме меня, ему и не нужен. Мы с ним с детства одни. Знаешь, однокашки, если женятся, никогда не взрослеют. Так и мы с ним. Первый мужчина! Как бы не так! Какой он мужчина? Для меня он мальчик. Несмотря на фанаберию и выверты. Несчастья сближают, а мы с ним здорово припухли. Вот я его и жалела. В свободное от работы время.

— Ты его любишь?

— Люблю. Но не как мужика. И что меж нами было — совсем другое. Как дети. Как брат и сестра. Мы так и не повзрослели в представлении друг друга.

— И потом?

— Что потом?

— Ну, жалела?.. — Этот вопрос мне всего труднее дался. — После того как мы поженились?

— Мы еще раньше перестали. Как только с тобой встретились.

— А он подваливал?

— Подваливал.

— Бедный братишка! — вырвалось у меня. Как я его ненавидел!

— Бедный, — согласилась Лена, не заметив иронии. — Думаешь, ты один такой ревнивец? Он с ума сходил, когда я решила выйти за тебя. Хочешь знать, мы с ним думали жениться. Ведь никто не знает, что брат и сестра, фамилии разные. А почему нет? Но потом все изменилось.

— Почему?

— Да из-за тебя! — удивилась Лена на мою непонятливость. — Это было спустя полтора года после того, как нам Удалось вырваться. За месяц до нашей женитьбы он исчез, я о нем ничего не слышала все эти годы. Боялась, что достали sro. А появился, чтобы предупредить, что меня засекли. Только не «Карамазовы», которые перехватили нас в ДФК и увезли в Калифорнию, а «Бог в помощь!» — у них система отслеживания на высоком уровне. За пять лет они восстановили свои штатные ресурсы за счет подкреплений из России и ближнего зарубежья, вернули прежний статус и потеснили «Карамазовых» с девичьего рынка. У них теперь дело поставлено на поток. А как раз ряды «братишек» поредели после сшибки в ресторане «Три сестры» на Брайтон-Бич: они потеряли семь человек убитыми, а «Бог в помощь!» — только двух.

— Откуда ты знаешь? — опять подивился ее осведомленности.

— Володя участвовал в этом переделе. К тому времени он перешел обратно в «Бог в помощь!» и мстил за кореша.

— А как ты попала в «Матрешки»? Неужто твой братец не смог защитить тебя от собственной мафии?

Худший вариант, который я тоже не исключал — что сам навел их на сестру, — высказать не решился.

— Во-первых, он там не главный. Во-вторых, я шла в общем потоке, а коли прибыла в Америку как блядь, то, значит, блядь и есть — живи потом всю жизнь с этой биркой. Но главное даже не это. Ведь «Карамазовы» продолжают существовать. Володя сказал, что они меня тоже выследили и могут поквитаться за то, что сбежала. В назидание другим. А еще у них есть привычка мстить через близких. Представляешь, если с Танюшей что стрясется?! «Бог в помощь!» мне теперь крыша — коли я уже задействована в одной организации, другая не посмеет меня тронуть, если только не дойдет до крутой разборки. Да и условия работы у наших лучше.

Сам видел… Плюс, конечно, личное покровительство босса. Выхода никакого — не те, так другие. Вот я и вернулась к прежним занятиям — на этот раз по месту жительства. Они эту хату в Саг-Харборе давно приобрели. Их штаб-квартира. Когда сбежала от «Карамазовых», Володя предупредил, чтобы подальше держалась. Ты еще удивлялся, почему я тех мест избегаю. У них такого рода заведений — с полдюжины по атлантическому побережью. В Бостоне, Филадельфии, Майами. Даже в столице.

— В Вашингтоне?

— Вашингтон, округ Колумбия. Стриптизный клуб «Бабушка» и оздоровительный центр «Русский массаж» — помимо массажа, еще и ароматическая парная с сауной люкс. Со всеми делами, то есть с банными оргиями, — полторы-две косых. В соответствии с законом на стенах объявления:

«Пожалуйста, не просите о сексуальных услугах». Как и у нас в Калифорнии. От обратного: приглашение на еб…и, но на эзоповой фене. А тот берег по-прежнему закреплен за «Карамазовыми».

У меня голова шла кругом.

— Вижу, ты неплохо разбираешься в мафиозных структурах.

— Покрутишься среди них — станешь докой. Поневоле. Тем более все принадлежит одному человеку.

— Кому? Ты его знаешь?

— Ты его тоже знаешь.

— Так твой Тарзан сутенер?

— Девочки для него не главное, хоть он и мачо.

— Тогда на чем твой мачо делает деньги?

— Для него это не самоцель, хоть он и зашибает большую деньгу. Он — человек идеи.

— Идеи? Какие могут быть идеи у содержателя борделей?

— Представь себе! Вендетта. Возмездие — составная часть справедливости. Так он считает. А на нынешнем этапе русской истории произошел вывих социальной справедливости, и он лично призван вправить его обратно, но предварительно надо слупить миллионы. В Америке он отмывает деньги, которые зашибает в Москве.

— На чем? — спросил я, больше заинтригованный финансовой деятельностью моего бывшего студента, чем его идеями.

— На притонах, на игорных домах, даже русский журнал анонимно здесь выпускает — редакция на Стейтен-Айленде. Я там была. Шикарный особняк с колонным портиком, а по сторонам мраморные сфинксы. Редактор взятки берете тех, о ком статьи печатает. Он из тех, кому нельзя верить, даже когда они говорят правду. А как-то Тарзан привел в «Матрешки» одного латинос. Тот выбрал меня, но Тарзан ему отсоветовал. Больше никого в тот день не было. Деловая встреча, часа три о чем-то базлали. До меня долетало, когда проходила мимо. О травке — что через Москву и Тбилиси ее легче всего провезти. Точнее — дешевле всего. А оттуда уже — обратно в Америку.

— А ему за это отстегивают проценты? Вот я уже и феню по-ихнему. Поднабрался.

— Не только. Насколько знаю, там у них более тесные отношения. Часть дурмана идет через Россию транзитом, другую — русские покупают сами, а расплачиваются с наркобаронами современным оружием, а то в российской армии стало бесхозным после распада империи. Россия — новый рынок для сбыта травки, объем потребления за десять лет возрос в тысячу раз. Сто тонн в год. Вот колумбийцы в срочном порядке и осваивают. С помощью русских.

— А как вы ушли от «Братьев Карамазовых»? — вернулся я от общих дел к ее личной судьбе.

— Ушли… Сделала ноги! На попутке. Я одна. Володя хоть и работал на «Братьев», но жил к тому времени в большой зоне, появлялся когда хотел, исчезал, сам себе хозяин. Никто не знал, что мы в родстве. А девочки все на привязи, под колпаком. Пусть и невмоготу иногда бывало, но бежать не собиралась — куда от них сбежишь? Все равно достанут. А вот представился случай — импульс сработал. Как-то везли меня к клиенту, пописать отпросилась. Выпустили из машины, я в кусты, а оттуда вижу соседнее шоссе. Ну и побежала, сообразив, что им меня не догнать на машине — соединительный съезд с одного шоссе на другое через несколько миль. На мое счастье, меня тут же подобрал какой-то старичок. Спрашивает — куда? Я говорю — все равно. У него в машине сотовый телефон: дозвонилась до Володи — достал денег, посадил на самолет. Мы просчитали все варианты и решили, что лучше всего слинять на другой берег и закопаться среди миллиона русских в Нью-Йорке.

— Закопаться? — переспросил я.

— Ну да. Зарыться в землю. Лечь на дно. Затаиться. Затеряться среди других русских. Как видишь, оказалась права — шесть лет не беспокоили. Не до меня — меж собой разбирались.

— А что теперь?

— Теперь? — переспросила она, словно удивляясь, что сам не догадываюсь. — Если бы ты вчера не вмешался, то можно было еще потянуть. В конце концов, я уже не девочка, да и клиентура — не педофилы. Обычные мужики из новых русских, без видимых сексуальных отклонений, более-менее постоянная клиентура, редко когда сторонний гость вроде тебя. Хуже нет, когда одноразовые клиенты. А так работа непыльная.

— А если все-таки обратиться в полицию?

— Безнадега. Равносильно самоубийству. Вот тогда мне крышка. Пуля в черепушку. Или перо под ребра. Тем или иным способом, но грабанут непременно. Думаешь, охота расчлененкой в подъезде валяться в назидание другим? Ребята крутые.

— Не преувеличиваешь?

— Знаю. Выбор у меня теперь — умереть или исчезнуть. Умереть взаправду или понарошку.

В одном ее расчет оказался верным: она пошла не по тропе, а сквозь лес, как всегда ходила в тайге — в детстве. Но именно это и непредставимо для североамериканца. За исключением разве что индейцев, но их в поисковых бригадах, на наше счастье, не оказалось.

Под утро, как ни странно, мы заснули, и я снова не знал, во сне или наяву она рассказала, а если во сне, то кто кому снился — я ей или она мне? Чей это сон? Как с тем метафизическим сном, в котором китайцу приснилось, что он мотылек, а проснувшись, он уже не знал — то ли он человек, которому приснилось, что он мотылек, то ли он мотылек, которому все еще снится, что он человек. Вот и я запутался — окончательно и бесповоротно. Единственный, кто точно знал, наяву или во сне, — Танюша. А мы-то были уверены, что она спит.

На следующий день, когда я возвратился после безрезультатных поисков исчезнувшей Лены и забрал Танюшу у флоридских старичков, она так мне прямо и выложила:

— Я все про маму знаю — она блядь.

Таня произнесла это слово по-русски — не уверен, что она понимала его значение.

Хотя кто знает.


предыдущая глава | Матрешка | cледующая глава