home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


3

У Софьи дрожали руки, и она никак не могла повернуть ключ в замке. Видно, этой дверью пользовались редко, и замок заржавел.

— Дай я, — сказал Алексей.

— Скорее, скорее… — торопила девушка.

— Куда ключ деть? — спросил Алексей, когда дверь наконец раскрылась.

— Брось в крапиву.

— Я снаружи запру. А то поймут, что мы через эту дверь ушли.

— Они и так поймут. Бежим!

— Ты иди. Я тебя догоню.

Говорить это было излишне, потому что Софья уже бежала прочь от монастырских стен. Алеша бросился ее догонять, но нога отозвалась резкой болью. Скоро он потерял ее из виду за стогами сена.

— Беги, беги… В Новгороде встретимся, — проворчал Алексей и перешел на шаг.

Дойдя до опушки леса, он остановился и осмотрелся кругом, уверенный, что где-то рядом, спрятавшись в кустах, ждет его Софья.

— Эй, где ты? — крикнул он громко. Никто не отозвался.» Может, она за стогом прячется? «

Он оглянулся назад и замер с улыбкой, поэтическая душа его дрогнула. Монастырь стоял на взгорке. Словно поле всколыхнулось волной, и на самом гребне этой волны возникли, как видение, белые стены, по-женски округлые башенки, крытые медью и гонтом луковки церквей, и кружевные прапорцы на трубах, и звонница у Святых ворот с похожими на сережки колоколами, подвешенными к узорчатой перекладине. Солнце встало, и стены монастыря нежно зарозовели, казалось, они излучали тепло, а в карнизах, уступах, оконных проемах, щелевидных бойницах залегли лиловые тени, сохранившие остаток дремотной ночной сырости, и изразцовые плитки на барабане собора влажно блестели, словно листья, обильно смоченные росой.

» Куда же я бегу от такой красоты и тишины? — подумал Алексей. — Что надежнее защитит меня от Тайной канцелярии, чем эти стены? «

Он вспомнил проповеди отца Иллариона, и память услужливо нарисовала перед ним скорбный образ гречанки Анастасии, что семнадцать лет скрывалась под мужской рясой и даже стала настоятелем тихой обители. Только смерть Анастасии позволила монастырской братии угадать ее пол. А если его, Алексея Корсака, сама судьба обрядила в женские одежды, то почему бы и ему по примеру святой Анастасии не принять постриг и не исчезнуть среди робких монахинь. Уж здесь-то Котов его не найдет.» А как же я бриться буду? — подумал он вдруг озабоченно. — Ведь вырастет когда-нибудь и у меня борода «.

— Долго мне тебя ждать? — раздалось над ухом.

— А? Вернулась с полдороги? — отозвался Алеша. — Ты что несешься, как угорелая? Не в салки играем!

— Мы на этом поле, как на ладони. Со стен далеко видно.

— Кому видно? Все спят.

— В монастыре всегда кто-нибудь не спит.

— Ну и что? Не будут же они нас из мортир обстреливать. Я не могу бежать, у меня нога болит.

Софья молча вытащила из узелка большие, растоптанные башмаки.

— Сядь, — бросила она хмуро.

Девушка внимательно осмотрела Алешину ногу и стала массировать ее, время от времени поливая маслянистой жидкостью из пузырька. Вначале она легко касалась ноги, словно гладила, но потом движения ее стали резкими и пальцы стали давить с такой силой, словно хотели отстирать эту ногу от синяков и царапин, выжать ее и выгладить катком.

— Осторожнее, — взмолился Алексей.

Но Софья до тех пор терзала его, пока нога не согрелась, а боль не стала легкой и даже приятной. Тогда она туго перебинтовала щиколотку льняным бинтом и ловко обула башмак.

— Спасибо, — сказал Алеша, блаженно улыбаясь. Софья, не обращая внимания на его благодарность, завязала свой узелок, встала и спросила сурово:

— Куда идти-то, знаешь? В какую сторону?

— Главное, дружок, взять правильный пелинг, — сказал Алеша, надевая другой башмак, — а там… были бы звезды.

— Чего?

» Ох ты, господи, что я болтаю? «

— Солнце должно в спину светить, — смущенно пробормотал Алеша. — Так и пойдем впосолонь. Потом спросим. Пойдем, что попусту разговаривать.

Софья шла легко, быстро, не оглядываясь на хромавшего сзади Алешу, словно и не было его совсем, только коса плясала по худым лопаткам в такт резво ступающим ногам.

Утро было нарядное, ясное. Видно, еще вечером вылился весь дождь, теплый ночной ветер прогнал тучи, и лес заиграл звуками, запарил, просушивая каждую ветку, каждый кустик свой. Хорошо шагать при такой погоде, радоваться чистому воздуху и неожиданной попутчице.

» Строгая девица, — думал Алеша. — Все угрюмится, строжится, да и такая хороша! Нога-то почти не болит — вылечила «. Он представил себе другую, ту, драгоценную, что насмехалась над ним вчера в карете. Вот если б она шла рядом! Да разве позволил бы он дотронуться ножкам ее до этой мокрой тропинки? Чистым, отбеленным полотном надо выстилать перед ней дорогу, падать распластанному в дорожные ямы, чтобы шла по нему, как по живому мосту. А устанет, нести на руках, задыхаясь от восторга.» Но, поди, и тяжела она, красота-то! Одних юбок да кружев на полпуда, не меньше. Ее и уронить недолго. А уронишь — крику будет… Пусть уж лучше она в карете едет, а я с этой пойду, хмурой, что бежит вперед и ничего не просит «.

В полдень они вышли к небольшой речке. Скрытый ивами невдалеке шумел скрипом телег и голосами Петербургский тракт.

— Привал, — сказал Алеша. — Садись. Отдыхать будем. Жарко.

Шустрая стая мальков блеснула серебряными полосками и скрылась, испугавшись собственной тени. Ветер шумел лозой, сыпал песок, раскачивал камыш и бело-розовые цветы болотного сусака, растущего у берега.

Алексей снял с головы косынку, привычным жестом хотел поправить парик и похолодел — вместо липких искусственных буклей рука его нащупала собственные волосы. Забыл! Парик остался висеть на гвозде под иконой.

Он мучительно покраснел и, отвернувшись от Софьи, быстро спрятал рассыпающиеся волосы под косынку. Но девушка не заметила его смущения. Она сидела, съежившись, уткнув подбородок в колени. Эта поза, зелено-коричневое платье, такого же тусклого цвета платок, скрывающий, подобно монашеской наметке, шею и плечи, делали ее фигуру неприметной, похожей на болотную кочку.

Алексей вытащил из кармана кусок хлеба и разломил его пополам.

— Возьми мой узелок, — сказала девушка, покосившись на протянутый кусок хлеба. — Там лепешки медовые. Их наша келарка матушка Евгения печет.

В узелке были не только лепешки, но и копченая грудинка, огурцы, мягкий пористый хлеб и молоко в глиняной фляге.

Огурец свеже хрустнул на зубах, и Алексей вдруг подумал — как это замечательно — ощущать голод и иметь столько великолепной еды, чтобы утолить его. Он расправил плечи и почувствовал, что у него крепкое тело и сильные руки, пошевелил забинтованной ногой — не болит, можно спокойно идти дальше. А когда он попробовал медовую лепешку и запил ее молоком, все его беды — и Котов, и брошенная навигацкая школа, и угроза ареста — отодвинулись, стали маленькими, словно он смотрел на них в перевернутую подзорную трубу.

Он пойдет в Кронштадт и поступит на корабль простым матросом. Когда-то так начинал карьеру его отец. Правда, на том корабле сам государь Петр ставил паруса! Сейчас не те времена. Но он будет прилежен, понятлив, знания, приобретенные в школе, помогут ему повыситься в чине. С корабля он напишет Никите, и тот скажет:» Молодец! А я боялся, что ты сгинешь в пути «. А Белова он встретит на балу где-нибудь в петергофском дворце. Они обнимутся, и Саша скажет:» Ба! Да ты уже капитан! «, а он ответит:» Помнишь навигацкую школу? Ты предупредил меня в театре, а потому спас жизнь «. И Белов засмеется:» Пустое, друг! «

» Что же я один ем? «— Алексей оглянулся на Софью.

— Садись поближе, поешь.

— Нет.

Они встретились глазами, и Алеша, не выдержав надрывного взгляда, отвернулся.» Вольному воля. Голодай «. — Он спрятал остатки еды в узелок, затем ополоснул холодной водой лицо и шею, вытерся подолом и лег на спину, весьма довольный жизнью.

Софья запела вдруг тихо, не разжимая губ. После каждой музыкальной фразы, тоскливой, брошенной, недоговоренной, она замолкала, как бы ожидая ответа, и опять повторяла тот же напев. Пальцы ее проворно плели косу, словно подыгрывали, перебирая клавиши флейты.

— К кому в Новгород идешь? — не выдержал Алеша.

— К тетке. — И Софья опять повторила свой музыкальный вопрос. — Но ты, Аннушка, лучше меня ни о чем не спрашивай. Вставай. Пошли. Сама говорила — путь далек.

— Если спросят, скажем, что мы сестры. Поняла?

— Какие же мы сестры? Я тебя первый раз в жизни вижу.

— Если спрашивать будут… — сказал Алексей неожиданно для себя извиняющимся тоном.

— Кто будет спрашивать?

— Мало ли кто… Люди.

— Что хочешь, то и говори. Я никому ничего говорить не буду.


предыдущая глава | Трое из навигацкой школы | cледующая глава