home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава восемнадцатая

Семья Джоудов медленно двигалась на запад, по горам Нью-Мексико, мимо пиков и пирамидальных вершин скалистой страны. Они поднялись на горный кряж Аризоны и сквозь просвет между утесами заглянули вниз, увидели внизу Многоцветную Пустыню. Их остановил пограничный инспектор.

– Куда едете?

– В Калифорнию, – ответил Том.

– Сколько пробудете в Аризоне?

– Только проездом.

– Растения везете с собой?

– Нет.

– Надо все-таки посмотреть.

– Да я вам говорю, никаких растений у нас нет.

Инспектор наклеивал на ветровое стекло грузовика маленький ярлык.

– Ладно. Поезжайте, да не задерживайтесь в дороге.

– А мы и не собираемся.

Они поднимались с одного откоса на другой, а по этим откосам росли низенькие искривленные деревья. Холбрук, Джозеф-Сити, Уинслоу. Тут деревья пошли высокие, и, одолевая подъемы, обе машины оставляли за собой клубы дыма. И вот уже Флагстаф – высшая точка. От Флагстафа дорога побежала вниз, исчезая вдали, спускаясь с одного плато на другое. Воды не хватало, воду приходилось покупать по десяти, по пятнадцати центов за галлон. Солнце высосало всю влагу из сухой скалистой страны. Впереди виднелись неровные зубцы гор – западный вал Аризоны. Теперь они спасались бегством от солнца и суши. Они не спали всю ночь и ночью въехали в горы. Они поднимались ночью среди зубчатых валов, и тусклые фары обеих машин бросали блики на стены из серого камня, вставшие по обе стороны дороги. Перевал одолели в темноте и глубокой ночью начали медленный спуск по скалистым дебрям в районе Оутмена; а на рассвете увидели перед собой Колорадо-Ривер. Они выехали к Топоку и постояли у моста, пока инспектор смывал ярлыки с ветровых стекол. Потом переехали мост и сразу очутились среди нагромождений каменистой пустыни. И, несмотря на смертельную усталость, на жару, Том и Эл остановили машины.

Отец крикнул:

– Приехали… Вот она, Калифорния!

Они тупо смотрели на камни, скалы, блестевшие в солнечных лучах, и на страшные горные валы Аризоны за рекой.

– Впереди пустыня, – сказал Том. – Надо сделать остановку поближе к воде и отдохнуть.

Дорога шла вдоль самой реки, и поздним утром машины с перегретыми моторами вышли к Нидлсу, мимо которого река пробегает быстро среди зарослей камыша.

Джоуды и Уилсоны подъехали к берегу и, не выходя из машин, стали смотреть на струившуюся мимо прозрачную воду и на зеленый камыш, который медленно покачивался в ней. У реки был разбит небольшой лагерь – всего одиннадцать палаток, на берегу росла густая, сочная трава. Том высунулся из машины.

– Ничего, если мы здесь остановимся?

Полная женщина, стиравшая белье в ведре, подняла голову.

– Мы здесь не хозяева, мистер. Останавливайтесь, если хотите. Потом полисмен к вам наведается. – И она снова принялась за стирку на самом солнцепеке.

Обе машины свернули с дороги на траву. Первым делом занялись палатками; разбили палатку Уилсонов, перебросили джоудовский брезент через веревку.

Уинфилд и Руфь медленными шагами пошли через ивняк к камышовым зарослям. Руфь сказала тихо, но отчеканивая каждое слово:

– Калифорния. Вот мы и приехали в самую что ни на есть Калифорнию!

Уинфилд перегнул пополам камышинку, сломал ее и, сунув в рот, стал пожевывать белую мякоть ствола. Они вошли в реку и остановились, когда вода достигла им до икр.

– Теперь поедем в пустыню, – сказала Руфь.

– А какая она?

– Не знаю. Я раз видела на картинке. Везде кости валяются.

– Человечьи?

– Наверно, и человечьи есть, а больше коровьи.

– А мы их увидим?

– Может, и увидим. Не знаю. Ведь поедем ночью. Так Том сказал. Том говорит, она нас уморит, если ехать днем.

– Прохладно как, – сказал Уинфилд и копнул пальцами песок на дне.

Вдали послышался голос матери:

– Руфь, Уинфилд! Идите сюда!

Они повернулись и медленно пошли назад, пробираясь между камышом и кустами.

В лагере было тихо. Когда машины подъехали, кое-где из палаток высунулись головы и тут же спрятались. Разбив палатку и повесив брезент, мужчины вернулись к грузовику.

Том сказал:

– Я пойду искупаюсь. Прежде всего искупаться, а потом спать. Ну, бабка теперь под навесом. Как она там?

– Не знаю, – сказал отец. – Спала, так и не проснулась. – Он наклонил голову набок, прислушиваясь. Из под брезентового навеса донеслось жалобное бормотанье. Мать быстро прошла туда.

– Проснулась, – сказал Ной. – А на грузовике всю ночь бредила. Должно быть, повредилась в уме.

Том сказал:

– Еще бы! Поди устала-то как. Если ей не дать сейчас отдыха, она недолго протянет. Ну, кто со мной? Искупаюсь и лягу спать в тени… весь день буду спать.

Он пошел к берегу, и остальные двинулись следом за ним. Они разделись в ивняке, сошли в воду и сели на дно. Они долго сидели там, упираясь пятками в песок, чтобы не снесло течением, и только головы торчали у них над водой.

– Ух, хорошо! – сказал Эл. Он зачерпнул горсть песка со дна и принялся натирать себе тело. Они сидели в воде, глядя на остроконечные вершины гор и на белые скалы Аризоны.

– Ведь мы ехали через них, – точно не веря самому себе, сказал отец.

Дядя Джон окунулся с головой.

– Ехали, ехали и приехали. Вот она, Калифорния, а что-то особенной благодати здесь не видно.

– Еще пустыня впереди, – сказал Том. – Страшная, говорят, штука, черт бы ее подрал.

Ной спросил:

– Сегодня в ночь поедем?

– Па, ты как думаешь? – спросил Том.

– Да не знаю. Отдохнуть всем не мешает, особенно бабке. А с другой стороны, хорошо бы поскорее ее проехать, эту пустыню, и устроиться на работу. Денег осталось всего сорок долларов. Мне спокойнее будет, когда мы все пристроимся и начнем зарабатывать хоть самую малость.

Они сидели в реке, чувствуя быстрый напор течения. Проповедник протянул руки над водой. Тело у всех было белое по шею и по кисти рук, лица и треугольник ворота – коричневые от загара. Они старательно натирались песком.

Ной лениво проговорил:

– Остаться бы здесь навсегда. Лежать бы вот так и не знать ни голода, ни горя. Лежать весь свой век в воде и нежиться, как свинья в грязи.

А Том, глядевший на зубчатые пики по ту сторону реки, сказал:

– Я таких гор еще не видывал. Страшные места. На скелет похоже. Доедем ли мы когда-нибудь туда, где люди живут по-настоящему, а не воюют с камнями и со скалами? На картинках страна ровная, зеленая, повсюду стоят домики белые, как ма говорит. Ма спит и видит такой белый домик. А я уж думаю, что этой страны вовсе нет. Она только на картинках.

Отец сказан:

– Подожди! Приедем в Калифорнию, вот тогда увидишь красивую страну.

– Чудак ты, па! Это и есть Калифорния.

Пожилой мужчина и мальчик – оба в комбинезонах и синих пропотевших рубашках – вышли из ивняка и остановились, глядя на них. Старший крикнул:

– Плавать можно?

– Не знаю, – сказал Том. – Мы еще не пробовали. А посидеть приятно.

– Нас к себе пустите?

– Река не наша. Но так и быть, уступим вам кусочек.

Те двое сняли комбинезоны, стащили через голову рубашки и вошли в воду. Пыль покрывала им ноги до колен, ступни у них были бледные и размякшие от пота. Они не спеша опустились в воду, устало потирая ладонями бедра. Это были отец и сын, оба загорелые до красноты. Они фыркали и стонали, полощась в воде.

Отец вежливо спросил:

– На Запад едете?

– Нет. Возвращаемся оттуда. Едем домой. Там не проживешь.

– А домой – это куда? – спросил Том.

– В Техас, недалеко от Пампы.

Отец спросил:

– Значит, дома можно прожить?

– Нет. Но там если и умирать с голоду, так среди своих. А голодать да чувствовать, что тебя все ненавидят, – так мы не хотим.

Отец сказал:

– Я уж от второго человека это слышу. За что же вас ненавидели?

– Кто их знает. – Он зачерпнул ладонями воды и стал мыть голову, кряхтя и пофыркивая. Струи грязной воды побежали у него с волос на шею.

– А все-таки любопытно бы послушать, – сказал отец.

– Мне тоже любопытно, – поддержал его Том. – Почему там, на Западе, все такие ненавистники?

Пожилой мужчина пристально посмотрел на Тома.

– А вы едете на Запад?

– На Запад.

– И в Калифорнии еще никогда не бывали?

– Нет.

– Тогда нечего меня спрашивать. Поезжайте, сами увидите.

– Это верно, – сказал Том, – а все-таки любопытно, на что едешь.

– Ну, если вы непременно хотите знать, так я расскажу. Я и других расспрашивал, и сам об этом думал. Страна хорошая. Только ее давно всю разворовали по частям. Поедете сначала через пустыню, а за ней будет Бейкерсфилд. И вокруг него такая красота, просто глаз не оторвешь – сады, виноградники. Во всем мире нет другой такой страны. Поедете дальше – места ровные, красивые, вода не глубже чем на тридцать футов. И вся эта земля лежит невозделанная, а тебе там ни кусочка не получить, потому что у нее свой хозяин – Земельно-скотоводческая компания. Не захотят они обрабатывать эту землю, так она и останется необработанной. А ты попробуй засей там небольшой участок кукурузой – и угодишь за это в тюрьму.

– Хорошая земля, говоришь? И ничего на ней не сеют?

– Да, да! Хорошая земля, и не сеют! Ну, тебя, конечно, зло возьмет, на нее глядя. Но подожди, ты еще толком ничего не видел. Ты понаблюдай, какими глазами там люди смотрят. Взглянут, а на лице будто написано: «Видеть тебя не могу, сукин сын». Столкнетесь с шерифами, они вас погоняют с места на место. Сделал остановку у дороги – нет, поезжай дальше. Там у каждого на лице написано, как он тебя ненавидит. А догадываетесь – почему? Потому что боятся. Они ведь знают: если у голодного человека нет хлеба, он и на воровство пойдет. Они знают: грех держать землю пустой, ее за это могут отнять. Да что там рассказывать! Вас еще никто не обзывал «Оки»?

Том спросил:

– Оки? А что это значит?

– Раньше значило – «оклахомец». А теперь – просто сукин сын. Что Оки, что бродяга – все равно. Само по себе это слово ничего не значит, вся суть в том, как они его выговаривают. Да разве все расскажешь! Надо самим там побывать. Говорят, таких, как мы, туда понаехало триста тысяч… и живут как свиньи, потому что в Калифорнии на все есть хозяева. Без хозяев ничего не осталось. А они так держатся за свое добро, что убить за него готовы. Трясутся от страха, потому и злые. Это вам самим надо повидать. Самим все услышать. Страна – просто загляденье, а люди неприветливые, злые. Они со страху и друг друга готовы съесть.

Том сидел, глядя на воду, и рыл пятками песок.

– Ну а если подработаешь, скопишь немного денег, можно все-таки купить небольшой участок?

Пожилой мужчина засмеялся и взглянул на мальчика, а у того лицо расплылось чуть ли не в торжествующей улыбке. Тогда старший сказал:

– Вы и не надейтесь на постоянную работу. Будете перебиваться со дня на день. И работать будете с людьми, которые на вас косо смотрят. Пойдете на сбор хлопка, вам покажется, что весы неправильные. Весы бывают разные – и правильные и неправильные. А вам будет думаться, что они везде жульнические. И ничего с этим не поделаешь.

Отец медленно проговорил:

– Значит… значит, не так уж там хорошо?

ы тронешь хоть один апельсин, он тебя пристрелит, – такое ему дано право. А на побережье есть один хозяин, у которого этой земли миллион акров. Он газеты, что ли, печатает.

Кэйси быстро повернулся к нему.

– Миллион акров? Что же он делает с миллионом акров?

– Кто его знает. Владеет ими, больше ничего. Держит скот. Повсюду расставлена охрана, никого не пускают. Сам ездит в бронированной машине. Я видел его портреты. Жирный такой, квелый, глаза щелочками, остервенелые, а рот дырой. Боится, как бы не убили. У самого миллион акров, а он смерти боится.

Кэйси опять спросил:

– На кой ему черт миллион акров? Что он с ними будет делать?

Пожилой мужчина протянул перед собой побелевшие, набрякшие в воде руки, прикусил нижнюю губу и нагнул голову набок.

– Кто его знает. Наверно, сумасшедший. Это по всему видно. И на портрете такой. Глаза остервенелые, как у сумасшедшего.

– Говоришь, смерти боится? – спросил Кэйси.

– Так рассказывают.

– Боится, как бы до него бог не добрался?

– Не знаю. Боится, и все тут.

– Что же это за жизнь? – сказал отец. – Невесело, наверно, так жить.

– А вот дед ничего не боялся, – сказал Том. – Для него самое веселье было, когда, того и гляди, ухлопают. Как-то ночью вдвоем с приятелем пошел на индейцев. Чудом живы остались, зато повеселились вволю.

Кэйси сказал:

– Так, наверно, всегда. Если человек живет весело, радуется своей жизни, плевать ему на все остальное. А вот такие – остервенелые, одинокие – доживут до старости, разуверятся во всем и боятся смерти.

Отец спросил:

– Как это можно во всем разувериться, если у тебя земли миллион акров?

Проповедник улыбнулся, но улыбка у него была неуверенная. Он ударил ладонью по воде, отгоняя водяного жука.

– Если миллион акров нужен ему, чтобы почувствовать свое богатство, значит, душа у него нищая, а с такой душой никакие миллионы не помогут. Потому, может, он во всем и разуверился – чувствует, что нет у него богатства… того богатства, какое было у миссис Уилсон, когда дед умирал в ее палатке. Вы не думайте, я не проповедь вам читаю, но если человек только и делает, что тащит себе всякое добро в нору, точно суслик, так в конце концов он во всем разуверится. – Кэйси усмехнулся. – А все-таки получилось вроде проповеди.

Солнце начинало палить. Отец сказал:

– Лучше совсем спрятаться под воду. Такое пекло – того и гляди сгоришь. – Он опустился по самый подбородок в мягко струившуюся воду. – А если не боишься работы, тогда как?

Пожилой мужчина выпрямился и повернулся к нему лицом.

– Я говорю только о том, что знаю, друг. Может, приедете туда и сразу найдете постоянную работу, тогда я окажусь вралем. А может, никакой не найдете и скажете, что я вас не предупредил. Одно могу сказать: народ там большей частью бедствует. – Он лег в воду и добавил: – А всего нельзя знать.

Отец посмотрел на дядю Джона.

– Ты у нас всегда был молчальником, а как уехали из дому, я от тебя и двух слов не слышал. Ну, говори, что ты об этом думаешь?

Дядя Джон нахмурился.

– Ничего не думаю. Мы туда едем, так? И никакими рассказами нас не удержишь. Приедем – посмотрим. Найдется работа – будем работать, а нет – положим зубы на полку. От таких разговоров проку мало.

Том откинулся назад, набрал в рот воды, выпустил ее фонтаном и засмеялся:

– Дядя Джон говорит редко, но метко. Правильно, дядя Джон. Ночью поедем дальше, па?

– Что ж, поедем. Ехать так ехать.

– Тогда я пошел вон в те кустики, посплю хоть часок. – Том встал и зашагал по воде к песчаному берегу. Он натянул на мокрое тело брюки и рубашку, морщась от прикосновения нагревшейся на солнце одежды. Остальные побрели за ним.

Отец и сын, сидя в воде, смотрели Джоудам вслед. Мальчик сказал:

– Повидать бы их через полгода, какие они тогда будут.

Его отец протер уголки глаз пальцами.

– Напрасно я им столько всего наговорил, – сказал он. – Такая уж у человека природа – любит других учить.

– Вот еще, па! Да они сами тебя за язык тянули.

– Так-то оно так. Да вот ты слышал, что тот сказал? Все равно поедем. Мои слова дела не изменят, а им от них только лишнее огорчение раньше времени.


Том зашел в ивняк и, выбрав тенистое место, лег под кусты. Ной не отставал от него.

– Вот здесь и посплю, – сказал Том.

– Том!

– Ну?

– Том, я дальше не поеду.

Том приподнялся.

– Что это с тобой?

– Я около этой реки так и останусь. Пойду вниз по течению.

– Ты что, с ума сошел? – сказал Том.

– Заведу себе удочку. Буду удить рыбу. Около такой реки с голоду не умрешь.

Том сказал:

– А семья? А мать?

– Что ж поделаешь? Я не могу уйти от этой реки. – Широко расставленные глаза Ноя были полузакрыты. – Ты знаешь. Том, я ни на кого не жалуюсь, – ко мне относятся хорошо. Но любви-то настоящей нет.

– Совсем рехнулся.

– Я не рехнулся. Я все понимаю. Я понимаю, что меня пожалеют. Только… Нет, не поеду. Ты скажи матери, Том.

– Слушай… – начал Том.

– Нет. Ты меня не отговоришь. Я посидел в этой воде… Теперь уж мне от нее не уйти. Пойду вниз по берегу. Рыбой или чем другим как-нибудь прокормлюсь, а реки не брошу. Никогда не брошу. – Ной выбрался из-под тенистых кустов. – Ты скажи матери, Том. – Он зашагал прочь.

Том проводил его до берега.

– Слушай, дурень…

– Не надо, – сказал Ной. – Мне самому горько, да ничего не поделаешь. Уйду.

Он круто повернулся и зашагал вдоль берега. Том пошел было за ним и остановился. Он видел, как Ной исчез в кустарнике, потом снова вышел из него, огибая излучину реки. Ной становился все меньше и меньше, и наконец ивняк скрыл его из виду. Том снял кепку и почесал в затылке. Потом вернулся назад в тень и лег спать.


На матраце под брезентом, перекинутым через веревку, лежала бабка, а рядом с ней сидела мать. Воздух там был удушливо жаркий, жужжали мухи. Бабка лежала голая, прикрытая легкой розовой занавеской. Она беспокойно поводила головой, бормотала что-то, дышала трудно. Мать сидела прямо на земле рядом с ней и, отгоняя мух куском картона, овевала горячим воздухом сморщенное старческое лицо. Роза Сарона сидела напротив и не сводила глаз с матери.

Бабка повелительно крикнула:

– Уилл! Уилл! Поди сюда, Уилл. – Ее глаза приоткрылись и злобно сверкнули по сторонам. – Пусть сюда идет. Я до него доберусь. Я ему все волосы повыдеру. Она закрыла глаза, откинула назад голову и хрипло забормотала. Мать все помахивала и помахивала картонкой.

Роза Сарона растерянно посмотрела на старуху.

– Совсем расхворалась, – сказала она.

Мать подняла на нее глаза. Взгляд у матери был терпеливый, но лоб ее бороздили морщины. Она помахивала картонкой, отгоняя мух.

– Когда человек молод, Роза, все, что ни случится, для него как-то особняком стоит, отдельно от всего остального. Я это знаю, Роза, я помню. – Ее губы любовно произносили имя дочери. – Придет тебе время рожать, и ты будешь думать, что весь мир где-то далеко, а ты одна. Тебе будет больно, Роза, и эта боль будет только твоя; и вот эта палатка, Роза, она тоже стоит особняком от всего мира. – Мать резко махнула картонкой, и большая синяя муха описала два круга под брезентом и с громким жужжаньем вылетела на слепящий солнечный свет. Мать продолжала: – Наступает такое время у женщины в пожилые годы, когда смерть одного человека она свяжет с другими смертями и рождение ребенка свяжет с рождением других ребят. А рождение и смерть – это как половинки одной вещи. И тогда тебе уж не кажется, что твои беды и радости стоят особняком. Тогда не так уж больно терпеть боль, Роза, потому что болит не только у тебя, а и у других… Хочется рассказать тебе об этом как следует, а не умею. – И голос у нее был такой мягкий, и в нем было столько любви, что на глаза у Розы Сарона навернулись слепящие слезы. – Возьми помахай, – сказала мать и протянула дочери картонку. – Ей от этого легче… Да… хочется все тебе объяснить, а не умею.

Бабка сдвинула брови над закрытыми глазами и пронзительно закричала:

– Уилл! Опять весь измазался! И когда я его чистым увижу? – Ее рука со скрюченными пальцами дернулась кверху и почесала щеку. Рыжий муравей перебежал с занавески на дряблую, морщинистую шею. Мать быстро протянула руку, сняла его, раздавила и вытерла пальцы о платье.

Не переставая помахивать картонкой, Роза Сарона подняла глаза на мать.

– Она… – И не договорила, точно обжегшись словом.

– Уилл, вытри ноги. Свинья грязная! – крикнула бабка.

Мать сказала:

– Не знаю. Может быть, и нет, если довезем ее до тех мест, где не так жарко… Ты не тревожься, Роза. Ты знай одно – дыши свободно, вольно.

Высокая грузная женщина в рваном черном платье заглянула к ним под навес. Глаза у нее были мутные, взгляд блуждающий, дряблая кожа на щеках свисала складками. Верхняя губа точно занавеской прикрывала зубы, а из-под отвисшей нижней виднелись десны.

– Здравствуйте, мэм, – сказала она. – С добрым утром, слава господу богу.

Мать обернулась.

– С добрым утром, – сказала она.

Женщина пролезла под брезент и нагнулась над бабкой.

– Мы слышали, что в вашей семье есть душа, готовая вознестись к господу. Да святится имя его!

Лицо у матери стало суровое, взгляд напряженный.

– Она устала, только и всего. Дорогой было жарко. Она просто измучилась. Отдохнет, и все будет хорошо.

Женщина нагнулась к самому лицу бабки, чуть ли не понюхала его. Потом посмотрела на мать и быстро закивала головой, так что щеки и губы у нее затряслись.

– Душа просится к господу, – сказала она.

Мать крикнула:

– Неправда!

Женщина снова закивала, но медленнее, и положила руку бабке на лоб. Мать потянулась, чтобы оттолкнуть эту руку, но овладела собой.

– Правда, сестра, правда, – сказала женщина. – У нас в палатке шестеро, и на всех почиет благодать божия. Сейчас я их позову, мы устроим молитвенное собрание – помолимся, обратимся к господу. Все иеговиты. Со мной вместе шестеро. Сейчас я их позову.

Мать выпрямилась.

– Нет… нет, – сказала она. – Не надо, бабка устала. Она не сможет молиться.

– Не сможет молиться? Не сможет вдохнуть в себя сладкое дыхание господа? Зачем ты так говоришь, сестра?

Мать сказала:

– Нет. Здесь нельзя. Она очень устала.

Женщина с укоризной посмотрела на мать.

– Вы неверующая, мэм?

– Нет, мы люди набожные, – ответила мать. – Но бабка устала. Мы ехали всю ночь. Мы не хотим вас беспокоить.

– Какое же тут беспокойство? А если даже так, мы все сделаем для души, стремящейся к непорочному агнцу.

Мать приподнялась и стала на колени.

– Спасибо, – холодно сказала она. – Мы не хотим, чтобы молитвенное собрание было у нас в палатке.

Женщина долго смотрела на нее.

– А мы не отпустим сестру во Христе без молитвы. Молитвенное собрание будет в нашей палатке, мэм. И да простится вам такое жестокосердие.

Снова опустившись на землю, мать посмотрела на бабку, и лицо у нее было напряженное, суровое.

– Она измучилась, – сказала мать. – Она просто измучилась.

Бабка металась головой по подушке и невнятно бормотала что-то.

Женщина с надменным видом вышла из-под навеса. Мать не отрывала глаз от старческого лица.

Роза Сарона махала картонкой, разгоняя струи горячего воздуха. Она сказала:

– Ма!

– Что?

– Почему ты не позволила им помолиться?

– Сама не знаю, – ответила мать. – Иеговиты хорошие люди. Завывают и скачут во славу господню. Не знаю… Так, нашло на меня что-то. Я бы сейчас этого не вынесла. Сил не хватило бы.

Где-то неподалеку послышались монотонные распевы. Слов молитвы нельзя было различить. Голос то затихал, то становился громче и начинал распев на более высокой ноте. Вот в паузу вступили ответные голоса, и тогда первый зазвучал торжественно и властно. Снова пауза, и снова протяжный подхват. Фразы молитвы становились все короче, отрывистее, точно приказания, а в ответных голосах слышались жалобные нотки. Ритм распева стал напряженнее. Голоса – мужские и женские – звучали в унисон, но вот один женский голос взлетел в истошном крике, диком и яростном, точно крик животного; его подхватили контральто, отрывистое, лающее, и тенор, по-волчьи забирающий вверх. Слова молитвы оборвались, уступив место реву и притоптыванию ног по земле. Мать обдало дрожью. Роза Сарона дышала тяжело и прерывисто, а рев не смолкал, и казалось, что еще секунда, и людские легкие не выдержат такого напряжения.

Мать сказала:

– Не могу слушать. Что это со мной стало?

Высокий голос перешел с крика на истерический визг, шакалье тявканье. Топот стал громче. Голоса срывались один за другим, и наконец весь хор разразился рыданиями, хриплыми стонами; к топоту примешались звуки ударов по телу, а потом стоны перешли в тихое поскуливание, точно щенята скулили у миски с едой.

Роза Сарона приглушенно всхлипывала. Бабка сбила занавеску с ног, похожих на серые узловатые палки, и тоже заскулила по-щенячьи. Мать снова прикрыла ей ноги занавеской. И тогда бабка глубоко вздохнула, дыхание у нее стало ровнее и свободнее, опущенные веки больше не вздрагивали. Она крепко уснула, открыв рот и всхрапывая. Жалобное поскуливание невдалеке становилось все тише и тише и наконец совсем смолкло.

Роза Сарона подняла на мать полные слез глаза:

– Помогло, – сказала она. – Бабке это помогло. Она заснула.

Мать сидела опустив голову. Ей было стыдно.

– Может, зря я обидела хороших людей? Бабка спит.

– Сходи к нашему проповеднику, он отпустит тебе твой грех, – сказала Роза Сарона.

– Я пойду… только он не такой, как все. Может, это его вина, что я не позволила тем людям помолиться здесь. Наш проповедник думает так: все, что люди ни сделают, все хорошо. – Мать взглянула на свои руки и сказала: – Надо спать. Роза. Если поедем ночью, надо выспаться. – Она легла на землю рядом с матрацем.

Роза Сарона спросила:

– А как же бабка? Ведь ее надо обмахивать.

– Она спит. Ложись, отдохни.

– Куда это Конни ушел? – жалобно протянула Роза Сарона. – Я уж сколько времени его не вижу.

Мать шепнула:

– Ш-ш. Спи, спи.

– Ма, Конни будет учиться по вечерам, в люди выйдет.

– Да, да. Ты уж мне об этом рассказывала. Спи.

Роза Сарона прилегла с краешка на матрац.

– Конни теперь новое задумал. Он все время думает. Вот выучит все про электричество и откроет мастерскую, а тогда – знаешь, что у нас будет?

– Что?

– Лед… много льда. Купим ледник. И набьем его льдом, и ничего портиться не будет.

– Конни только и дела, что выдумывать разные разности, – сказала мать со смешком. – Ну, а теперь спи.

Роза Сарона закрыла глаза. Мать легла на спину и закинула руки за голову. Она прислушалась к дыханию бабки и дыханию дочери. Она махнула рукой, отгоняя муху со лба. Лагерь затих под палящим солнцем, и звуки, доносившиеся из нагретой травы – стрекотанье кузнечиков, жужжанье пчел, – сливались с этой тишиной, не нарушая ее. Мать глубоко перевела дыхание, зевнула и закрыла глаза. Сквозь сон ей послышались чьи-то шаги, но проснулась она, когда у палатки раздался мужской голос:

– Здесь есть кто-нибудь?

Мать быстро приподнялась с земли. Мужчина, рослый, загорелый, нагнулся и заглянул под брезент. На нем были высокие зашнурованные башмаки, брюки защитного цвета и такая же куртка с погонами. На широком кожаном поясе висела револьверная кобура, а на левой стороне груди была приколота большая серебряная звезда. Форменная фуражка с мягкой тульей сидела у него на затылке. Он похлопал по туго натянутому брезенту, и брезент отозвался на эти похлопыванья, как барабан.

– Здесь есть кто-нибудь? – снова крикнул он.

Мать спросила:

– Что вам надо, мистер?

– Что надо? Хочу знать, кто здесь есть.

– Мы трое. Я, бабка и моя дочь.

– А мужчины где?

– Они пошли искупаться. Мы всю ночь были в дороге.

– Из каких мест?

– Из Оклахомы, около Саллисо.

– Здесь вам оставаться нельзя.

– Мы хотим вечером ехать дальше, мистер, через пустыню.

– И хорошо сделаете. Если завтра к этому времени не уберетесь, отправлю в тюрьму. Мы таким не позволяем здесь задерживаться.

Лицо матери потемнело от гнева. Она медленно поднялась с земли, подошла к ящику с посудой и вытащила оттуда чугунную сковороду.

– Мистер, – сказала она, – у вас форменная фуражка и револьвер. Такие в наших местах кричать не смеют. – Она надвигалась на него, держа в руке сковороду. Он расстегнул кобуру. – Стреляй, – сказала мать. – Женщину запугиваешь? Слава богу, мужчин моих нет. Они бы тебя на клочки разорвали. В наших местах такие, как ты, язык за зубами держат.

Человек отступил на два шага назад.

– Ваши места остались позади. Вы теперь в Калифорнии, а мы всяким Оки не позволим тут задерживаться.

Мать остановилась. Она растерянно посмотрела на него.

– Оки? – тихо переспросила она. – Оки?..

– Да, Оки! И если я завтра вас увижу – сидеть вам в тюрьме. – Он круто повернулся, подошел к соседней палатке и хлопнул по брезенту рукой. – Здесь есть кто-нибудь?

Мать медленно отступила под навес. Она положила сковороду в ящик. Потом медленно опустилась на землю. Роза Сарона украдкой следила за ней, и, увидев, что лицо у матери судорожно подергивается, она закрыла глаза и притворилась спящей.


Солнце уже клонилось к западу, но жара не спадала. Том проснулся под ивой и почувствовал, что во рту у него пересохло, тело все в поту, голова тяжелая. Он медленно встал и пошел к берегу. Там он сбросил с себя брюки и рубашку и влез в реку. Как только вода сомкнулась вокруг него, жажда исчезла. Он лег на мелком месте. Течение чуть покачивало его. Он уперся локтями в песчаное дно, глядя на пальцы ног, торчавшие из воды.

Бледный худенький мальчик выполз, точно зверек, из камышей и быстро разделся. Он юркнул в реку, как водяная крыса, и поплыл, как водяная крыса, оставив на поверхности только нос да глаза. И вдруг увидел голову Тома, увидел, что Том смотрит на него. Он бросил свою игру и сел на дно.

Том сказал:

– Хэлло!

– Хэлло!

– Водяную крысу изображаешь?

– Да. – Мальчик подбирался все ближе и ближе к берегу, как будто так, между прочим, и вдруг вскочил, сгреб в охапку свою одежду и удрал в кусты.

Том негромко засмеялся и тут же услышал крики:

– Том! Том!

Он сел на дно и свистнул сквозь зубы, пронзительно и с лихим присвистом в конце. Кусты дрогнули, и из них выскочила Руфь.

– Тебя мама зовет, – сказала она. – Иди скорее.

– Сейчас. – Он встал и пошел по воде к берегу, а Руфь с удивлением и любопытством уставилась на его голое тело.

Заметив на себе ее взгляд, Том сказал:

– Ну, беги. Брысь отсюда!

И Руфь убежала. Том слышал, как она взволнованным голосом окликает на берегу Уинфилда. Он натянул горячую одежду на свое остывшее мокрое тело и медленно пошел через кустарник к палатке.

Мать разожгла костер из сухих ивовых веток и кипятила на нем воду в котелке. Она увидела Тома и сразу почувствовала облегчение.

– Ну, ма, что тут у вас? – спросил он.

– Я за тебя боялась, – ответила она. – Приходил полисмен. Говорит, нам нельзя здесь оставаться. Я боялась, как бы он с тобой не встретился. Боялась, как бы ты его не избил.

Том сказал:

– Чего ради мне полисменов бить?

Мать улыбнулась:

– Да он тут такого наговорил… я сама его чуть не побила.

Том размашисто и грубовато ухватил ее за плечо, тряхнул и рассмеялся. И сел на землю, все еще посмеиваясь.

– Я тебя такой не знал, ма, ты раньше была добрая. Что это с тобой стало?

Она серьезно взглянула на него.

– Не знаю. Том.

– Сначала замахивалась на нас домкратом, теперь полисмена чуть не избила. – Он тихо рассмеялся, протянул руку и ласково похлопал мать по голой ступне. – Сущая ведьма, – сказал он.

– Том…

– Ну?

Она долго не решалась начать.

– Том, этот полисмен… он обозвал нас… Оки. Говорит: «Мы не позволим тут всяким Оки задерживаться».

Том смотрел на мать, а его рука все еще ласково поглаживала ее босую ступню.

– Нам тоже про это рассказывали. Мы уж об этом слышали. – Он помолчал. – Ма, как, по-твоему, я отпетый? Где мое место – в тюрьме?

– Нет, – ответила она. – Тебя довели до убийства, но… Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Да так просто. Я бы этого полисмена вздул как следует.

Мать улыбнулась:

– Кто из нас отпетый, не знаю. Ведь я его чуть сковородой не огрела.

– А что он говорил? Почему нам нельзя здесь оставаться?

– Сказал, не позволим тут всяким Оки задерживаться. Если, говорит, завтра вас здесь увижу, упрячу в тюрьму.

– Мы не привыкли под их дудку плясать.

– Я ему так и сказала. А он говорит, вы не у себя дома. Вы в Калифорнии. А тут они, видно, что хотят, то и делают.

Том нехотя проговорил:

– Ма, вот еще что… Ной ушел вниз по реке. Он с нами больше не поедет.

Мать не сразу поняла его.

– Почему? – тихо спросила она.

– Да кто его знает. Говорит, так лучше. Решил остаться у этой реки. Просил тебе сказать.

– А как он кормиться будет? – спросила она.

– Не знаю. Сказал, будет рыбу ловить.

Мать долго молчала.

– Распадается наша семья, – наконец проговорила она. – Не знаю… не придумаю, что делать. Сил моих больше нет.

Том неуверенно сказал:

– Он ведь у нас чудной… Да ничего ему не сделается.

Мать бросила растерянный взгляд в сторону реки.

– Не придумаю, что делать.

Том посмотрел на ряды палаток и около одной из них увидел Руфь и Уинфилда, благовоспитанно разговаривающих с кем-то. Руфь стояла, теребя пальцами платье, а Уинфилд ковырял босой ногой землю. Том крикнул:

– Эй, Руфь! – Она подняла голову, увидела его и побежала к своей палатке, Уинфилд – следом за ней. Том сказал: – Сбегай позови наших. Они спят в ивняке. Пусть идут сюда. А ты, Уинфилд, сходи к Уилсонам, скажи, что скоро поедем. – Дети мигом разбежались в разные стороны.

Том спросил:

– А как бабка?

– Сегодня спала. По-моему, ей легче. Она и сейчас спит.

– Что ж, хорошо. А сколько у нас осталось свинины?

– Немного. Только в маленьком бочонке.

– Тогда в другой надо налить воды. Воду с собой повезем.

Они услышали в ивняке пронзительные крики Руфи, сзывающей мужчин.

Мать подложила хвороста в костер, и огонь поднялся к самому котелку. Она сказала:

– Дай нам бог отдохнуть поскорее. Дай нам, господь, скорее подыскать себе хорошее местечко.

Солнце коснулось неровной линии холмов на западе. Вода в котелке яростно бурлила. Мать прошла под брезентовый навес и появилась оттуда с полным передником картошки. Она всыпала ее в кипяток.

– Дай бог поскорее белье постирать. Мы еще никогда такими грязными не ходили. Картошку и то немытую варю. А почему – сама не знаю. Точно нутро из нас вынули.

Мужчины показались из-за кустов. Глаза у них были сонные, лица красные и опухшие от неурочного сна.

Отец спросил:

– Ну, что случилось?

– Надо ехать, – сказал Том. – Приходил полисмен, гонит дальше. Чего же задерживаться? Выедем пораньше, может, и одолеем эту пустыню сразу. У нас еще почти триста миль впереди.

Отец сказал:

– Я думал, отдохнем здесь как следует.

– Нельзя, па. Надо двигаться дальше, – сказал Том. – Ной с нами не поедет. Он ушел вниз по реке.

– Не поедет? Что он, дурак, выдумал? – И отец осекся. – Мой грех, – уныло проговорил он. – Ной – это на моей совести грех.

– Да брось ты.

– Довольно об этом, – сказал отец. – Мой грех.

– Надо собираться, – сказал Том.

Уилсон, подходя, услышал последние слова Тома.

– Мы не можем ехать, – сказал он. – Сэйри у меня совсем сдала. Ей надо отдохнуть. Она из этой пустыни живой не выберется.

Его выслушали молча; первым заговорил Том:

– Полисмен грозится всех запрятать в тюрьму, если мы останемся здесь до завтра.

Уилсон покачал головой. Глаза у него были точно стеклянные, сквозь смуглую кожу проступала бледность.

– Что ж поделаешь! Сэйри не может ехать. В тюрьму так в тюрьму. Сэйри надо отдохнуть, набраться сил.

Отец сказал:

– Может, нам подождать вас?

– Нет, – ответил Уилсон. – Вы и так много для нас сделали. А оставаться вам нельзя. Поезжайте дальше, там получите работу. Мы не хотим вас задерживать.

Отец взволнованно проговорил:

– Да у вас ничего нет!

Уилсон улыбнулся:

– Когда мы с вами повстречались, у нас тоже ничего не было. Это вас не касается. И не спорьте со мной, ведь я и разозлиться могу. Собирайтесь и уезжайте, не то я разозлюсь.

Мать поманила отца под брезентовый навес и тихо сказала ему что-то.

Уилсон повернулся к Кэйси.

– Сэйри просит тебя зайти к ней.

– Хорошо, – сказал проповедник. Он подошел к маленькой серой палатке Уилсонов, откинул полы и ступил внутрь. В палатке было темно и душно. В углу он увидел матрац, остальные вещи, сброшенные утром с грузовика, валялись как попало. Сэйри лежала на матраце с широко открытыми, блестящими глазами. Кэйси остановился и опустил голову, глядя на нее. Мускулы на его жилистой шее напряглись. Он снял шляпу и стоял, держа ее в руках.

Сэйри спросила:

– Муж сказал, что мы не поедем?

– Да, сказал.

Снова послышался ее низкий, звучный голос:

– А я настаивала, чтобы ехать дальше. Мне из этой пустыни живой не выбраться, зато у него она была бы уже за плечами. А он не хочет. Он не знает. Думает, я поправлюсь. Он не знает.

– Он говорит: не поедем.

– Да, – сказала она. – Он упрямый. Я тебя позвала, чтобы ты прочел молитву.

– Я больше не проповедник, – тихо проговорил Кэйси. – Мои молитвы не помогут.

Она провела языком по пересохшим губам.

– Я была в палатке, когда умирал старик. Тогда ты прочел молитву.

– Это была не молитва.

– Молитва, – сказала она.

– Проповедники таких не читают.

– Молитва была хорошая. Прочти такую и для меня.

– Я не знаю, что говорить.

Она закрыла глаза и через минуту снова посмотрела на него.

– Тогда помолись про себя. Вслух не надо. Помолись без слов.

– У меня нет бога, – сказал он.

– У тебя есть бог. Ты не знаешь, какой он, но это неважно. – Проповедник склонил голову. Она боязливо следила за ним. И когда он поднял голову, напряжение исчезло у нее из глаз. – Вот и хорошо, – сказала она. – Мне это и нужно было. Почувствовать, что есть кто-то рядом… почувствовать молитву.

Он мотнул головой, точно прогоняя от себя сонливость.

– Не пойму я.

А она сказала:

– Но ты… ты знаешь?

– Знаю, – сказал он, – знаю, а не пойму. Может, пройдет несколько дней – ты отдохнешь, и тогда вы поедете дальше.

Она медленно покачала головой.

– Во мне уж ничего не осталось, кроме боли. Я это знаю, только ему говорить не хочу. Он будет горевать. А сделать все равно ничего нельзя. Может, ночью, когда он заснет… Проснется, все-таки легче.

– Хочешь, я не поеду, останусь с тобой?

– Нет, – ответила она. – Нет… Знаешь, в детские годы я хорошо пела. В наших местах все говорили, что я пою не хуже самой Дженни Линд. Бывало, придут послушать меня. Поёшь, а люди стоят рядом, и кажется, будто ты от них неотделима. Так мне становилось хорошо тогда. Не каждому дано это почувствовать. И полноту такую в сердце, и близость к людям. Я тогда все надеялась, что буду петь в театрах, да нет, не сбылось. И хорошо, что не сбылось. Когда я пела для них, никто между нами не вставал. Вот поэтому я и попросила тебя помолиться. Захотелось мне еще раз почувствовать такую близость. Песни, молитва – это одно и то же. Жаль, ты не слышал, как я пела.

Проповедник посмотрел на нее, заглянул ей в самые глаза.

– Прощай, – сказал он.

Она кивнула ему и плотно сжала губы. И проповедник вышел из темной палатки на слепящий солнечный свет.

Мужчины были заняты погрузкой. Дядя Джон стоял на платформе, а остальные подавали ему вещи. Он аккуратно рассовал их по местам, стараясь, чтобы получилось как можно ровнее. Мать выложила свинину на сковородку, а Том с Элом сходили к реке и отмыли оба бочонка. Они привязали их к подножкам грузовика, налили водой и прикрыли парусиной, чтобы не расплескать в дороге. Все было уложено, кроме брезентового навеса и матраца, на котором спала бабка.

Том сказал:

– С таким грузом наш рыдван обязательно перегреется. Нам без запаса воды нельзя выезжать.

Мать раздала всем вареную картошку, вынесла из-под навеса небольшой мешок сырой – все, что осталось, – и поставила его рядом со сковородкой, куда была выложена свинина. Все ели стоя, переминаясь с ноги на ногу и остужая на ладонях горячие картофелины.

Мать ушла в палатку Уилсонов, пробыла там минут десять и вернулась.

– Пора ехать, – тихо сказала она.

Мужчины зашли под брезентовый навес. Бабка спала с широко открытым ртом. Они осторожно подняли матрац и положили его на самый верх грузовика. Бабка подобрала свои костлявые ноги, но не проснулась.

Дядя Джон и отец перебросили брезент через верхнюю перекладину, так что получилось нечто вроде небольшого навеса, и привязали его к боковым планкам. Теперь все было готово. Отец достал кошелек из кармана и вынул из него две помятых бумажки. Он подошел к Уилсону и протянул ему деньги.

– Вот, примите от нас это и… – он показал на свинину и мешок с картошкой, – и это.

Уилсон потупился и дернул головой.

– И не подумаю, – сказал он. – У вас у самих мало.

– На дорогу нам хватит, – сказал отец. – Мы не все отдаем. А приедем на место, там будет работа.

– И не подумаю брать, – повторил Уилсон. – Лучше не уговаривайте – разозлюсь.

Мать взяла у отца обе бумажки. Она аккуратно перегнула их пополам, положила на землю, а сверху поставила сковороду со свининой.

– Вот они где будут, – сказала она. – Если вы не возьмете, возьмут другие.

Уилсон повернулся, не поднимая головы, и зашагал к своей палатке. Он прошел внутрь, и полы за ним захлопнулись.

Они подождали еще несколько минут.

– Надо ехать, – сказал Том. – Сейчас, верно, уже около четырех.

Все взобрались на грузовик, мать наверх – поближе к бабке. Том, Эл и отец сели в кабину, Уинфилд – на колени к отцу. Конни и Роза Сарона примостились у передней стенки. Проповедник, дядя Джон и Руфь устроились кто где, посреди вещей.

Отец крикнул:

– Миссис Уилсон, мистер Уилсон, прощайте!

Из палатки не ответили. Том включил зажигание, и грузовик тяжело сдвинулся с места. И когда они поползли по разбитой дороге, которая вела к Нидлсу и к шоссе, мать оглянулась. Уилсон, сняв шляпу, стоял у палатки и смотрел им вслед. Солнце било ему прямо в лицо. Мать помахала рукой, но он не ответил ей.

Том вел грузовик на второй скорости, чтобы не испортить рессоры на тряской дороге. Подъехав к Нидлсу, он остановился у заправочной станции, проверил, не пропускают ли изношенные камеры воздуха и крепко ли привязаны запасные баллоны. Заправил бак, взял еще две канистры бензина, по пяти галлонов каждая, и одну двухгаллоновую масла. Потом налил воды в радиатор, попросил дать ему карту и стал изучать ее.

Молодой человек в белой форме, видимо, нервничал, обслуживая Тома, и успокоился только тогда, когда счет был оплачен. Он сказал:

– Храбрый вы народ.

Том поднял голову от карты.

– Это почему же?

– Через пустыню в таком примусе на колесах!..

– А ты сам туда ездил?

– Сколько раз, только не в таком гробу.

Том сказал:

– Если застрянем, неужели ни от кого помощи не дождемся?

– Может, дождетесь. Хотя среди ночи боятся останавливаться. Я бы ни за что не остановился. Я не такой храбрец.

Том усмехнулся.

– Думаешь, мы храбрецы? Просто нам ничего другого не остается, а храбрость тут ни при чем. Ну, спасибо. Как нибудь доберемся. – Он сел в кабину и отъехал от станции.

Молодой человек в белом вошел в домик из рифленого железа, где его помощник просматривал папку со счетами.

– Ну и народ! Оголтелые какие-то.

– Кто – Оки? Они все такие.

– А машина! Я бы на этом примусе побоялся с места сдвинуться.

– Ты! Мы с тобой люди как люди, а у этих Оки никакого понятия нет. Они и на людей не похожи. Настоящий человек не станет так жить, как они живут. Настоящий человек не помирится с такой грязью, убожеством. Этих Оки от гориллы не сразу отличишь.

– А все-таки хорошо, что не мне надо ехать через пустыню на таком «гудзоне». Стучит, как молотилка.

Его помощник посмотрел на лежавшую перед ним папку. Крупная капля пота скатилась у него с пальца и упала на розовые листки.

– Их ничем не испугаешь. Такие тупицы даже не представляют себе, как это опасно. И вообще они дальше своего носа ничего не видят. Есть о ком беспокоиться!

– Я не беспокоюсь. Просто подумал, каково бы мне было на их месте.

– Да ведь ты понимаешь, что к чему. А они ни черта не понимают. – И он вытер рукавом каплю с розового листа.


Грузовик выехал на шоссе и пошел между громоздившимися с обеих сторон камнями. Вода в радиаторе вскоре закипела, и Тому пришлось сбавить скорость. Выше и выше по отлогой дороге, которая извивалась и петляла по мертвой стране, спаленной, обесцвеченной солнцем, уничтожившим здесь все живое. Том сделал короткую остановку, чтобы охладить мотор, и снова двинулся дальше. Они подъехали к перевалу до заката и заглянули вниз на пустыню – черные горы вдали, желтые блики солнца на серой земле. Трава и жалкие, чахлые кустики бросали резкие тени на песок и на обломки скал. Палящее солнце светило прямо в лоб. Том заслонил глаза рукой, глядя на дорогу. Они перевалили через гребень и, чтобы охладить мотор, пошли под уклон, пользуясь только тормозами. Они спускались вниз к пустыне; вентилятор крутился, охлаждая воду в радиаторе. Том, Эл, отец и Уинфилд, сидевший на коленях у отца, смотрели на яркое заходящее солнце, и глаза у них были как стеклянные, загорелые лица блестели от пота. Плеши спаленной земли и черные горы нарушали ровный разбег пустыни и делали ее еще более страшной в красных закатных лучах.

Эл сказал:

– Ну и места! А что, если бы пришлось идти пешком?

– Ходили и пешком. Много народу ходило; а если другие могли, значит, и мы сможем, – ответил Том.

– А сколько перемерло, должно быть, – сказал Эл.

– У нас тоже не без потерь.

Эл замолчал. Залитая красным светом пустыня пролетала мимо.

– Как думаешь, увидимся мы с этими Уилсонами? – спросил Эл.

Том покосился на указатель уровня масла.

– Чудится мне, что миссис Уилсон ни мы, ни кто другой больше не увидит. Чудится, и все тут.

Уинфилд сказал:

– Па, я хочу слезть.

Том взглянул на него.

– Не мешало бы всех спустить до темноты. – Он сбавил скорость и остановил машину. Уинфилд соскочил на землю и помочился у края шоссе. Том высунулся из кабины. – Еще кому-нибудь нужно?

– Мы потерпим, – крикнул дядя Джон.

Отец сказал:

– Уинфилд, лезь-ка ты наверх. У меня ноги затекли тебя держать. – Мальчик застегнул комбинезон, послушно вскарабкался на грузовик по заднему борту и перелез на четвереньках через бабкин матрац поближе к Руфи.

Грузовик шел навстречу закату, и солнце уже коснулось краешком неровной линии горизонта, залив пустыню красным огнем.

Руфь сказала:

– Что – прогнали?

– Я сам ушел. Тут лучше. Там лечь нельзя.

– Только, пожалуйста, не болтай и не приставай ко мне, – сказала Руфь, – потому что я хочу спать. Засну, утром проснусь – и уже приехали. Так Том сказал. А интересно бу

Солнце зашло, оставив на небе большой сияющий круг. Под брезентом стало темно, как в туннеле с просветами по обоим концам – с просветами в форме треугольника.

Конни и Роза Сарона сидели, прислонившись к кабине, и ветер, залетавший под навес, бил жаром им в затылок, а брезент хлопал и гудел у них над головой. Они тихо переговаривались, приноравливаясь к хлопанью брезента, чтобы другие ничего не слышали. Конни поворачивался и шептал ей на ухо, и, отвечая, Роза Сарона делала то же самое. Она сказала:

– Едем, едем без конца, кажется, что никогда больше ничего не будет. Мне надоело.

Он повернулся и шепнул:

– Может быть, утром… Ты бы хотела, чтобы мы сейчас были одни? – В темноте Конни коснулся ладонью ее бедра.

Она сказала:

– Не надо. У меня голова кругом идет. Перестань. – И подставила Конни ухо, чтобы расслышать его ответ.

– Может быть… когда все заснут.

– Да, – сказала она. – А сейчас не надо. У меня голова идет кругом, а они, может, и не заснут.

– Я больше не могу, – сказал он.

– Я знаю. Я тоже. Давай говорить, как там все будет, и отодвинься, пока у меня голова не закружилась.

Конни пересел чуть подальше.

– Значит, как приедем, я сейчас же начну учиться по вечерам, – начал он. Роза Сарона глубоко вздохнула. – Достану книжку, в которой про это сказано, и вырежу оттуда подписной бланк.

– А ждать придется долго? – спросила она.

– Чего ждать?

– Когда ты начнешь зарабатывать много денег и у нас будет лед.

– Это трудно сказать, – солидно ответил Конни. – Как это можно знать заранее? К рождеству, надо думать, кончу, а может, гораздо раньше.

– Вот кончишь, тогда мы и лед купим и все остальное.

Он хмыкнул:

– Это у тебя от жары. Зачем тебе лед на рождество?

Она фыркнула:

– И в самом деле! А все-таки пусть он всегда у нас будет. Ну, перестань! У меня голова кругом пойдет.

Сумерки перешли в темноту, и на бледном небе над пустыней показались звезды – колючие, яркие, с редкими лучиками, – и небо стало как бархатное. И жара стала иная. До заката зной словно хлестал, заливал огнем, а теперь он поднимался снизу, от земли, плотной, душной волной. Зажгли фары, и впереди в их тусклом свете виднелось шоссе, а по правую и по левую руку – узкая лента пустыни. Иногда вдали поблескивали чьи-то глаза, но звери не выбегали на свет. Под брезентом теперь стало совсем темно. Дядя Джон и проповедник лежали посредине, опираясь на локти, и глядели на дорогу, в задний треугольник навеса. Они видели у самого борта две бесформенные в темноте фигуры – это были бабка и мать, – видели, как мать привстает время от времени, меняет позу.

– Кэйси, – сказал дядя Джон, – ты должен знать, что с этим делать.

– С чем – с этим?

– Сам не знаю, – ответил дядя Джон.

Кэйси сказал:

– Нелегкую задачу ты мне задал.

– Ты же был проповедником.

– Слушай, Джон! Что вы все говорите: проповедник, проповедник. Разве проповедник не такой же человек, как все?

– Да, но он… он особенный человек… иначе какой же он проповедник. Я вот о чем… Может быть так, что приносишь людям несчастье?

– Не знаю, – сказал Кэйси. – Не знаю.

– Вот я… у меня была жена… красивая, хорошая. Как-то ночью у нее заболел живот. Она попросила меня: «Позови доктора». А я говорю: «Вот еще. Объелась, наверно, только и всего». – Дядя Джон положил проповеднику руку на колено и пригляделся к нему в темноте. – Ты бы видел, как она на меня посмотрела. Всю ночь стонала, а на следующий день умерла. – Кэйси пробормотал что-то. – Понимаешь? – продолжал дядя Джон. – Я ее убил. И с тех пор я старался искупить свою вину… старался делать добро… все больше ребятишкам. И жить хотел по-хорошему… и не могу. Напиваюсь, предаюсь блуду…

– Все блудят, – сказал Кэйси. – Я тоже.

– Да, но у тебя нет греха на душе.

Кэйси мягко проговорил:

– Как нет – есть. Грехи есть у всех. Что кажется нам грехом? То, в чем мы не чувствуем уверенности. А тех, кто во всем уверен и не знает за собой никаких грехов, – тех сволочей я, на месте бога, гнал бы пинком в зад из царства небесного. Видеть их не могу.

Дядя Джон сказал:

– У меня такое чувство, будто я своим же родным приношу несчастье. Думаю, уж не уйти ли от них? Так мне не житье.

Кэйси быстро проговорил:

– Что человеку надо делать, пусть он то и делает. Ничего тебе не могу посоветовать. Ничего. Я не знаю, бывает ли так, чтобы приносить счастье или несчастье. А доподлинно мне известно только одно: никто не смеет соваться в чужую жизнь. Пусть человек решает сам за себя. Помочь ему можно, а указывать – нет.

Дядя Джон разочарованно сказал:

– Так ты не знаешь?

– Нет, не знаю.

– А как по-твоему, грех это, что я жену не спас от смерти?

– У другого это было бы просто ошибка, – сказал Кэйси, – а если ты думаешь, что это грех, значит, грех. Человек сам создает свои грехи.

– Надо это обдумать как следует, – сказал дядя Джон, перевернулся на спину и лег, подняв колени.

Грузовик оставлял позади милю за милей. Время шло. Руфь и Уинфилд заснули. Конни вытащил откуда-то одеяло, накрыл себя и Розу Сарона, и, сдерживая дыхание, они обнялись под ним в темноте. Потом Конни откинул одеяло в сторону, и горячий воздух овеял прохладой их взмокшие тела.

Мать лежала на матраце возле бабки, и, хотя глаза ее ничего не видели в темноте, она чувствовала рядом с собой судорожно подергивающееся тело, судорожно бьющееся сердце, слышала прерывистое дыхание. И мать повторяла:

– Успокойся, успокойся. Все будет хорошо, все будет хорошо. – И потом добавила срывающимся голосом: – Ты же знаешь, нам надо переехать пустыню. Ты же знаешь это.

Дядя Джон окликнул ee:

– Ты что?

Прошла минута, прежде чем она ответила.

– Да нет, это я так. Должно быть, во сне.

А потом бабка затихла, и мать, не двигаясь, лежала рядом с ней.

Часы шли, темнота плотной стеной вставала перед грузовиком. Иногда их обгоняли машины, бежавшие на запад; иногда навстречу попадался грузовик и с грохотом пролетал мимо, на восток. Звезды медленным каскадом струились к западу. Было уже около полуночи, когда они подъехали к инспекторской станции около Деггета. Шоссе в этом месте было залито электричеством, а у инспекторского домика стоял ярко освещенный щит с надписью: Держи правее. Стоп. Том остановил машину, и инспекторы, слонявшиеся без дела по конторе, сейчас же вышли и стали под длинным деревянным навесом. Один записал их номер и открыл капот.

Том спросил:

– Это зачем?

– Агрономическая инспекция. Сейчас осмотрим всю машину. Растения, семена есть?

– Нет, – ответил Том.

– Посмотреть все-таки надо. Разгружайтесь.

Мать с трудом слезла с грузовика. Лицо у нее было опухшее, глаза смотрели сурово.

– Послушай, мистер, у нас больная. Старуха. Мы повезем ее к доктору. Нам нельзя ждать. – Она, видимо, еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться. – Отпустите нас.

– Нет. Без осмотра никак нельзя.

– Богом клянусь, ничего у нас нет! – крикнула мать. – Богом клянусь. Бабке совсем плохо.

– Вы сами, наверно, заболели, – сказал инспектор.

Мать взялась за планку заднего борта и подтянулась всем телом, вложив в это движение всю свою силу.

– Смотрите, – сказала она.

Инспектор направил луч карманного фонаря на сморщенное старческое лицо.

– И в самом деле, – сказал он. – Так, говорите, ничего нет – ни семян, ни фруктов, ни овощей, ни кукурузы, ни апельсинов?

– Ничего нет. Богом клянусь!

– Ладно, поезжайте. Доктор есть в Барстоу. Это всего восемь миль отсюда. Поезжайте.

Том залез в кабину и тронул грузовик с места.

Инспектор повернулся к своему товарищу.

– Чего их задерживать?

– Может, врут все, – сказал тот.

– Какое там! Ты бы видел эту старуху. Нет, не врут.

Том прибавил газа, торопясь поскорее добраться до Барстоу, и когда они подъехали к этому маленькому городку, он остановил машину, вылез из нее и подошел к заднему борту. Мать выглянула ему навстречу.

– А что с бабкой?

– Ничего… ничего. Поезжай дальше. Надо поскорее одолеть пустыню.

Том покачал головой и отошел.

– Эл, – сказал он, – сейчас заправимся, а дальше ты поведешь.

Он подъехал к заправочной станции, работающей круглые сутки, наполнил бак и радиатор и подлил масла в картер. Эл передвинулся к рулю. Том сел с краю, отец – посредине. Они снова въехали в темноту, и вскоре невысокие холмы, окружавшие Барстоу, остались позади.

Том сказал:

– Не знаю, что это с матерью. Какая ее муха укусила? Разве долго посмотреть вещи? Сказала, что бабка совсем плоха, а сейчас говорит – ничего. Не пойму. Что-то с ней неладное. Может, помешалась в дороге?

Отец сказал:

– Она сейчас как в молодости – такая же отчаянная. Молодая была – ничего не боялась. Уж, кажется, пора бы ей присмиреть, ведь столько детей нарожала, работа какая тяжелая. Да где там! Помните, как она домкратом размахивала? Попробуй, отними – да я бы ни за что не согласился.

– Не пойму, что с ней такое, – сказал Том. – Может, просто устала?

Эл сказал:

– Вот уж не буду жалеть, когда наше путешествие кончится! Покоя мне не дает эта проклятая машина.

Том сказал:

– Ты молодец – хорошую выбрал. Без сучка, без задоринки едем.

Всю ночь «гудзон» вгрызался в душную темноту, и зайцы сбегались на свет его фар и удирали прочь, меряя землю длинными, размашистыми прыжками. И когда впереди блеснули огоньки Мохаве, позади уже начинало светать. В рассветных сумерках на западе показались горы. В Мохаве взяли воды и масла и поехали дальше, к горам, и теперь рассвет окружал их со всех сторон.

Том крикнул:

– Проехали пустыню! Па, Эл, да посмотрите! Ведь проехали!

– Я так устал, что мне все равно, – сказал Эл.

– Дай я поведу.

– Нет, подожди.

Техачапи проехали при свете. Позади вставало солнце. И вдруг внизу глазам их открылась широкая долина. Эл резко затормозил посреди дороги и крикнул:

– Ой! Смотрите! – Виноградники, фруктовые сады, широкая ровная долина – зеленая, прекрасная. Деревья, посаженные рядами, фермерские домики.

И отец сказал:

– Мать честная!

Городки вдали, поселки среди фруктовых садов и утреннее солнце, заливающее золотом долину. Позади дали сигнал. Эл свернул к краю шоссе и остановился там.

– Надо посмотреть как следует.

Золотые поутру поля, ивы, ряды эвкалиптов.

Отец вздохнул.

– Вот не думал, что такое бывает на свете.

Персиковые деревья, ореховые рощи и пятна темной зелени апельсинов. И красные крыши среди деревьев, и сараи – большие сараи. Эл вылез из машины и сделал несколько шагов, разминая ноги.

Он крикнул:

– Ма, посмотри! Приехали!

Руфь и Уинфилд сползли с грузовика на землю и замерли на месте, благоговейно и робко глядя на широкую долину. Даль застилало легкой дымкой, и казалось, что земля в этой дали, уходя к горизонту, становится все мягче и мягче. Ветряная мельница поблескивала крыльями, точно маленький гелиограф. Руфь и Уинфилд смотрели не отрываясь, и Руфь прошептала:

– Вот она – Калифорния.

Уинфилд повторил это слово по складам, беззвучно шевеля губами.

– Тут фрукты, – сказал он вслух.

Кэйси и дядя Джон, Конни и Роза Сарона спустились вниз. И они тоже стояли молча. Роза Сарона подняла руку пригладить волосы, увидела долину, и рука ее медленно опустилась.

Том сказал:

– А где ма? Я хочу, чтобы ма посмотрела. Ма, смотри! Иди сюда.

Мать медленно, с трудом перелезла через задний борт. Том взглянул на нее:

– Господи! Ты заболела, что ли?

Лицо у матери было одутловатое, серое, глаза глубоко запали, веки покраснели от бессонницы. Ее ноги коснулись земли, и она ухватилась за борт грузовика, чтобы не упасть.

Она проговорила хрипло:

– Значит, пустыню проехали?

Том показал на широкую долину:

– Смотри!

Она взглянула в ту сторону, и рот у нее чуть приоткрылся. Пальцы потянулись к горлу, захватили складочку мягкой кожи и чуть стиснули ее.

– Слава богу! – сказала она. – Приехала наша семья. – Колени у нее подогнулись, и она села на подножку.

– Заболела, ма?

– Нет, устала.

– Ты не спала ночь?

– Нет.

– Бабке было плохо?

Мать посмотрела на свои руки, лежащие у нее на коленях, как усталые любовники.

– Я хотела подождать, не говорить сразу. Чтобы не портить вам…

Отец сказал:

– Значит, бабка совсем плоха.

Мать подняла глаза и долгим взглядом обвела долину.

– Бабка умерла.

Они молча смотрели на нее, и наконец отец спросил:

– Когда?

– Еще до того, как нас остановили.

– Потому ты и не позволила осмотреть вещи?

– Я боялась, что мы застрянем в пустыне, – ответила мать. – Я сказала бабке, что поделать ничего нельзя. Семье надо проехать пустыню. Я сказала, я все ей сказала, когда она была уже при смерти. Нам нельзя было останавливаться посреди пустыни. У нас маленькие дети… Роза беременная. Я ей все сказала. – Она подняла руки с колен, на секунду закрыла лицо, потом тихо проговорила: – Ее надо похоронить там, где зелено, красиво. Чтобы кругом были деревья. Пусть хоть ляжет в землю в Калифорнии.

Все испуганно смотрели на мать, поражаясь ее силе.

Том сказал:

– Господи боже! И ты всю ночь лежала с ней рядом?

– Нам надо было переехать пустыню, – жалобно проговорила она.

Том шагнул к матери и хотел положить ей руку на плечо.

– Не трогай меня, – сказала она. – Я совладаю с собой, только не трогай. А то не выдержу.

Отец сказал:

– Надо ехать. Надо туда, вниз ехать.

Мать взглянула на него.

– Можно… можно я сяду в кабину? Я больше не могу там… я устала. Сил у меня нет.

Они снова взобрались на грузовик, отводя глаза от неподвижной длинной фигуры, закрытой, укутанной со всех сторон – укутанной даже с головой – одеялом. Они сели по местам, стараясь не смотреть на нее, не смотреть на приподнявшееся бугорком одеяло – это нос, на острый угол – это подбородок. Они старались не смотреть туда – и не могли. Руфь и Уинфилд, забравшиеся в передний угол, как можно дальше от мертвой, не сводили с нее глаз.

И Руфь сказала шепотом:

– Это бабка. Она теперь мертвая.

Уинфилд медленно кивнул.

– Она больше не дышит. Она совсем, совсем мертвая.

А Роза Сарона шепнула Конни:

– Она умирала… как раз когда мы…

– Кто же знал? – успокаивающе сказал Конни.

Эл залез наверх, уступив матери место в кабине. И Эл решил немного похорохориться, потому что ему было грустно. Он бухнулся рядом с Кэйси и дядей Джоном.

– Ну что ж, она уж старая была. Пора и на тот свет, – сказал Эл. – Помирать всем придется. – Кэйси и дядя Джон посмотрели на Эла пустыми глазами, точно это был куст, обретший вдруг дар слова. – Ведь правда? – не сдавался Эл. Но те двое отвели от него глаза, и он насупился и замолчал.

Кейси проговорил изумленно, точно не веря самому себе:

– Всю ночь… одна. – И добавил: – Джон! Такое у нее сердце, у этой женщины, что мне страшно становится. И страшно, и каким-то подлецом себе кажешься.

Джон спросил:

– А это не грех? Как, по-твоему, тут нет греха?

Кэйси удивленно взглянул на него.

– Грех? Никакого греха тут нет.

– А я что ни сделаю, так хоть немножко, а согрешу, – сказал Джон и посмотрел на длинное, закутанное с головой тело.

Том, мать и отец сели в кабину. Том отпустил тормоза и включил мотор. Тяжелая машина пошла под уклон, пофыркивая, подскакивая, сотрясаясь всем кузовом на ходу. Позади них было солнце, впереди – золотая и зеленая долина. Мать медленно повела головой.

– Красота какая! – сказала она. – Вот бы им посмотреть!

– Да, правда, – сказал отец.

Том похлопал ладонью по штурвалу.

– Уж очень они были старые, – сказал он. – Они бы ничего такого здесь не увидели. Дед стал бы вспоминать свою молодость, индейцев и прерии. А бабка – свой первый домик. Уж очень они были старые. Кто по-настоящему все увидит, так это Руфь и Уинфилд.

Отец сказал:

– Смотри, как наш Томми разговаривает, как большой, будто проповедь читает.

А мать грустно улыбнулась:

– Да… Томми стал большой, вырос… так вырос, что до него и не дотянешься.

Они спускались вниз, круто поворачивая, петляя вместе с шоссе, и то теряли долину из виду, то находили снова. Снизу до них долетало ее горячее дыхание с горячим запахом зелени, смолистым запахом гринделий. Вдоль шоссе трещали цикады. Том увидел впереди гремучую змею, наехал на нее, раздавил колесами и так и оставил корчиться посреди дороги.

Он сказал:

– Надо разыскать, где тут есть следователь. Надо, чтобы у бабки были приличные похороны. Па, сколько у нас осталось денег?

– Около сорока долларов, – ответил отец.

Том засмеялся.

– Здорово! Это для начала-то! Ни с чем приехали. – Он хмыкнул, и тут же лицо у него стало суровое. Он натянул козырек кепки на самые глаза. А грузовик спускался вниз под уклон, к широкой долине.


Глава семнадцатая | Гроздья гнева | Глава девятнадцатая