home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава двадцать четвертая

В субботу утром в прачечной было полно. Женщины стирали платья – розовые из сарпинки, цветастые бумажные – и вешали их на солнце, растягивая материю руками, чтобы не морщила. К полудню жизнь в лагере била ключом, люди суетились. Волнение передавалось и детям, и они шумели больше обычного. Часа в два их начали купать, и по мере того как они один за другим попадали в руки старших, которые укрощали их и вели мыться, шум на площадке для игр стихал. К пяти часам детей отмыли дочиста и пустили на свободу со строгим наказом не пачкаться, и они слонялись по лагерю, несчастные и словно одеревеневшие в непривычно чистых костюмах.

На большой танцевальной площадке под открытым небом хлопотала специальная комиссия. Каждый обрывок электрического провода шел в дело. В поисках его обследовали городскую свалку, изоляционную ленту жертвовали из каждого ящика с инструментами. И вот залатанный, составленный из нескольких кусков провод – с бутылочными горлышками вместо изоляционных катушек – провели к танцевальной площадке. Вечером на ней должен был впервые загореться свет. Кончив к шести часам работу или поиски работы, в лагерь начали съезжаться мужчины, и в душевые хлынули новые толпы. К семи успели пообедать, и мужчины приоделись: свежевыстиранные комбинезоны, чистые синие рубашки, а кое-кто даже в приличной черной паре. Девушки надели нарядные платья – чистенькие, без единой морщинки, заплели волосы в косы, повязали ленты на голову. Женщины озабоченно поглядывали каждая на свое семейство и мыли посуду после ужина. Струнный оркестр, окруженный двойной стеной ребят, репетировал танцевальную программу. Волнение и спешка чувствовались всюду.

В палатке Эзры Хастона, председателя Главной комиссии, состоявшей из пяти человек, шло заседание. Хастон – высокий, худощавый, с обветренным лицом, с глазами, острыми, как лезвие бритвы, – говорил с членами комиссии, представителями от всех пяти санитарных корпусов.

– Нас предупредили. Теперь мы знаем, что они хотят затеять скандал во время танцев.

Заговорил маленький толстяк от корпуса номер три:

– Их надо избить до полусмерти, проучить как следует.

– Нет, – сказал Хастон. – Они только этого и ждут. Нет, сэр. Если им удастся затеять драку, тогда они позовут полисменов и заявят, что у нас тут бесчинствуют. Так уже делалось в других местах. – Он повернулся к смуглому юноше с грустным лицом – представителю корпуса номер два. – Ну как, собрал ребят? Выставишь охрану вдоль забора, чтобы никто не пролез?

Грустный юноша кивнул головой.

– Да. Двенадцать человек. Бить никого не велел. Вытолкать – и все.

Хастон сказал:

– Сходи-ка разыщи Уилли Итона. Он сегодня распорядитель?

– Да.

– Скажи, что мы хотим поговорить с ним.

Юноша вышел и через несколько минут вернулся в сопровождении сухощавого техасца. Лицо у Итона было узкое, волосы пепельно-серые, руки и ноги длинные и словно развинченные, а глаза – как у типичного техасца, светло-серые, спаленные солнцем. Он вошел в палатку, улыбаясь, и встал, покручивая кистями рук.

Хастон спросил его:

– Ты слышал, что сегодня готовится?

Уилли усмехнулся:

– Да.

– Предпринял что-нибудь?

– Да.

– Расскажи.

Уилли Итон улыбнулся во весь рот.

– Значит, так: обычно в праздничную комиссию у нас входит пять человек, а я набрал еще двадцать. Надежные ребята – сильные. Они тоже будут танцевать, но зевать им не велено. Чуть где заговорят погромче или заспорят, они тут как тут – кольцом. Чисто будет сделано. Никто ничего не заметит. Двинутся все разом, будто уходят с площадки, и скандалист волей-неволей уйдет вместе с ними.

– Скажи им, что бить никого нельзя.

Уилли весело рассмеялся.

– Я говорил.

– А ты так скажи, чтобы запомнили.

– Запомнят. Пятерых поставлю у ворот, пусть приглядываются к тем, кто входит. Хорошо бы их сразу выследить, до того как начнется.

Хастон поднялся. Его светлые, как сталь, глаза смотрели строго.

– Слушай, Уилли. Бить их нельзя. У ворот будут шерифские понятые. Если пустите кому-нибудь кровь, они вас заберут.

– У нас все обдумано, – сказал Уилли. – Выведем их задами прямо в поле. А потом ребята последят, чтобы назад никто не вернулся.

– На словах получается хорошо, – не успокаивался Хастон. – Ну, смотри, Уилли, чтобы ничего не случилось. Отвечать будешь ты. Бить их нельзя. Ни палок, ни ножей, ничего тяжелого в ход не пускать.

– Слушаю, сэр, – сказал Уилли. – Мы следов не оставим.

Хастон насторожился.

– Что-то не доверяю я тебе, Уилли. Если уж вам непременно хочется их побить, бейте так, чтобы крови не было.

– Слушаю, сэр.

– А в своих ребятах ты уверен?

– Да, сэр.

– Ну ладно. На тот случай, если сами не сладите, – буду сидеть там же на площадке, в правом углу.

Уилли шутливо отдал ему честь и вышел.

Хастон сказал:

– Не знаю, как все это будет. Дай бог, чтобы обошлось без убийства. И что этим понятым здесь понадобилось? Почему они не оставят наш лагерь в покое?

Грустный юноша от корпуса номер два сказал:

– Я жил в одном лагере Земельно-скотоводческой компании. Так, верите ли, там на каждые десять человек один понятой. А водопроводный кран один на две сотни.

– Господи владыка, он мне рассказывает! – воскликнул толстяк. – Я сам оттуда. Там лачуги стоят одна к другой – тридцать пять в ряд, и за каждой еще четырнадцать. А нужников всего десять. Вонища – за милю слышно! Один понятой там с нами разоткровенничался, говорит: «Будь они прокляты, эти правительственные лагеря! Дай людям хоть раз горячую воду, они ее потом требовать будут. Дай им промывные уборные, они и уборные будут требовать. Проклятому Оки что ни покажи, он на все готов позариться. У них, говорит, в лагерях красные митинги. Каждый прохвост норовит стать на пособие».

Хастон спросил:

– И никто его не взгрел за это?

– Нет. Один ему говорит: «Какое такое пособие?»«Не знаешь какое? То самое, в которое мы, налогоплательщики, деньги всаживаем, а достаются они вам – всяким Оки». А тот говорит: «Мы тоже платим налоги, и на продукты, и на газ, и на табак. Правительство, говорит, покупает у фермеров хлопок по четыре цента за фунт – это разве не пособие? Железные дороги и пароходные компании получают ссуды от правительства – это тоже не пособие?» Понятой отвечает: «Они нужное дело делают». А наш свое гнет: «А если бы не мы, кто бы ваши урожаи убирал?» – Толстяк оглядел всех, кто был в палатке.

– Ну, а понятой что? – спросил Хастон.

– Понятой прямо остервенел. Говорит: «Вся смута от этой красной сволочи. Ну-ка, пойдем со мной». Забрал голубчика, и дали ему два месяца тюрьмы за бродяжничество.

– Ну а если бы у него была работа? – спросил Тимоти Уоллес.

Толстяк рассмеялся.

– На этот счет мы ученые, – ответил он. – Теперь мы знаем: кого полисмен невзлюбит, тот и бродяга. Потому они и точат зубы на наш лагерь. Сюда полисменам вход заказан. Здесь Соединенные Штаты, а не Калифорния.

Хастон вздохнул:

– Хорошо бы пожить здесь подольше. А ведь скоро придется уезжать. Мне здесь нравится. Живут все дружно. Да что, в самом деле! Оставили бы нас в покое – нет, цепляются, в тюрьмы швыряют. Вот честное слово, если так будет продолжаться, нас до того доведут, что мы дадим им отпор. – И тут же напомнил самому себе: – Нет, надо соблюдать спокойствие. Кто-кто, а комиссия не имеет права закусывать удила.

Толстяк сказал:

– Некоторые думают, что работать в нашей комиссии одно удовольствие. Пусть бы сами попробовали. У меня сегодня была потасовка – женщины разошлись. Подняли ругань и ну всякой дрянью швыряться. Женская комиссия не справлялась, прибежали ко мне. Просят, чтобы мы этим занялись. А я говорю: женские ссоры улаживайте сами. Они будут гнилой картошкой друг в друга швырять, а Главная комиссия их разнимай.

Хастон кивнул:

– Правильно.

Начинало темнеть; в сумерках казалось, что оркестр, репетирующий танцы, играет все громче и громче. Вспыхнули лампочки, двое мужчин осмотрели составленный из кусков провод. Ребятишки еще плотнее столпились вокруг музыкантов. Подросток с гитарой негромко наигрывал блюз «Родные поля», и на втором припеве мелодию подхватили три губные гармоники и скрипка. К площадке со всех сторон сходился народ: мужчины в чистых синих комбинезонах, женщины в сарпинковых платьях. Они окружили площадку и спокойно дожидались начала танцев, стоя под яркими лампочками, освещавшими их оживленные, внимательные лица.

Вся зона лагеря была окружена высокой проволочной изгородью, и вдоль этой изгороди, на расстоянии пятидесяти футов один от другого, сидели на траве сторожевые.

Начинали съезжаться гости: мелкие фермеры с семьями, переселенцы из других лагерей. В воротах каждый называл фамилию знакомого, от которого было получено приглашение.

Оркестр заиграл деревенский танец – теперь уже громко, потому что репетиция кончилась. Праведники сидели у своих палаток, хмуро, презрительно поглядывая по сторонам. Они не переговаривались между собой, они бодрствовали на страже и всем своим видом выражали осуждение всем этим греховным затеям.

Руфь и Уинфилд наскоро проглотили свой скудный обед и ринулись к площадке. Мать вернула их, обеими руками задрала им подбородки кверху, проверяя, не грязные ли у них носы, заглянула в уши и велела пойти в санитарный корпус вымыть руки. Они переждали несколько минут позади уборных, потом кинулись сломя голову к площадке и смешались с толпой детей, обступивших оркестр.

Эл пообедал, взял бритву Тома и потратил не меньше получаса на бритье. Он помылся, смочил водой свои прямые волосы, зачесал их назад и надел узкие шерстяные брюки и полосатую рубашку. Улучив минуту, когда в умывальной никого не было, Эл посмотрел в зеркало и послал самому себе очаровательную улыбку, потом повернулся боком, стараясь увидеть, как это получается в профиль. Он надел на рукава красные резинки, влез в узкий пиджак, протер желтые башмаки кусочком туалетной бумаги. В эту минуту в умывальную кто-то вошел. Эл выскочил оттуда и молодцевато зашагал к площадке для танцев, шаря по сторонам глазами в поисках девушек. Около одной из палаток сидела хорошенькая блондинка. Эл подошел поближе и расстегнул пиджак, выставляя напоказ рубашку.

– Пойдешь на танцы? – спросил он.

Девушка отвернулась и ничего не ответила ему.

– Неужели и словечком нельзя перекинуться? Может, пойдем потанцуем? – И добавил небрежно: – Я вальс умею.

Девушка несмело подняла на него глаза и сказала:

– Подумаешь! Вальс все умеют.

– Лучше меня никто не умеет, – сказал Эл. На площадке снова грянул оркестр. Эл притопывал в такт ногой. – Пойдем, – сказал он.

Очень толстая женщина высунула голову из палатки и нахмурилась, увидев Эла.

– Проходи, проходи, – злобно сказала она. – Моя дочка давно сговорена. Ей уж недолго ждать – жених скоро приедет.

Эл лихо подмигнул девушке и зашагал дальше, приплясывая на ходу, поводя плечами, помахивая руками. А девушка пристально смотрела ему вслед.

Отец поставил тарелку на ящик и встал:

– Пойдем, Джон, – и пояснил матери: – Хотим поговорить кое с кем, узнаем, есть ли где работа. – И они ушли к домику управляющего.

Том подобрал хлебом оставшийся в тарелке мясной соус и отправил кусок в рот, потом протянул тарелку матери. Она опустила ее в ведро с горячей водой, сполоснула и дала вытереть Розе Сарона.

– Ты разве не пойдешь на танцы? – спросила мать.

– Обязательно пойду, – ответил Том. – Меня выбрали в комиссию. Надо заняться кое-какими гостями.

– Уже выбрали? – сказала мать. – Это, наверно, потому, что ты работаешь.

Роза Сарона сунула вытертую тарелку в ящик. Том сказал:

– Ну и толстеет она у нас!

Роза Сарона вспыхнула и взяла у матери вторую тарелку.

– А что же ей не толстеть, – сказала мать.

– И хорошеет день ото дня, – продолжал Том.

Роза Сарона покраснела еще гуще и опустила голову.

– Перестань, – пробормотала она.

– А что же ей не хорошеть, – сказала мать. – Молоденькие в положении всегда хорошеют.

Том рассмеялся:

– Если она и дальше так будет пухнуть, придется ей живот на тачке возить.

– Ну, перестань, – сказала Роза Сарона и ушла в палатку.

Мать негромко засмеялась:

– Что ты ее дразнишь?

– Да ей это нравится, – сказал Том.

– Я знаю, что нравится, а все-таки не надо ее трогать. Она и так по Конни тоскует.

– Ну, на Конни давно пора махнуть рукой. Он, поди, на президента Соединенных Штатов учится.

– Оставь ее, не трогай. Ведь ей не легко.

Уилли Итон подошел к палатке, широко улыбнулся и спросил:

– Ты Том Джоуд?

– Да.

– Я сегодня распорядитель. Ты нам понадобишься. Мне про тебя говорили.

– Что ж, с удовольствием, – сказал Том. – Познакомься – это ма.

– Здравствуйте, – сказал Уилли.

– Очень приятно.

Уилли сказал:

– Мы поставим тебя сначала у ворот, а потом перейдешь на площадку. Надо посмотреть за гостями – может, сразу их выследим. С тобой будет еще один дежурный. А потом пойдешь танцевать – и гляди в оба.

– Что ж, это я могу, – сказал Том.

Мать насторожилась:

– А разве что-нибудь ожидается?

– Нет, мэм, – ответил Уилли. – Ничего такого не ожидается.

– Ничего не ожидается, – сказал Том. – Пошли. Ну, увидимся на танцах, ма. – Они быстро зашагали к главному въезду.

Мать поставила вымытую посуду на ящик.

– Выходи, – крикнула она и, не получив ответа, повторила: – Роза, выходи.

Роза Сарона вышла из палатки и снова принялась вытирать посуду.

– Он подшучивает над тобой.

– Я знаю. Пусть его. Только мне неприятно, когда на меня смотрят.

– Ну, тут уж ничего не поделаешь. Смотреть будут. Ведь людям приятно полюбоваться на молоденькую, когда она в положении, – приятно и весело. А ты не собираешься на танцы?

– Собиралась, а теперь не знаю. Я хочу, чтобы Конни пришел. – Она повторила громко: – Ма, я хочу, чтобы он пришел. Я больше так не могу.

Мать пристально поглядела на нее.

– Я знаю, – сказала она. – Только смотри, Роза… не осрами семью.

– Нет, ма.

– Не осрами нас. Нам и так трудно, не хватает еще сраму.

У Розы Сарона задрожали губы.

– Я… я не пойду на танцы. Я не хочу… Ма… помоги мне! – Она опустилась на ящик и закрыла лицо ладонями.

Мать вытерла руки о кухонное полотенце, присела перед дочерью на корточки и погладила ее по волосам.

– Ты у меня хорошая, – сказала она. – Ты всегда была хорошая. Я тебя не оставлю. Ты не горюй. – Она оживленно заговорила: – Знаешь, что мы с тобой сделаем? Пойдем на танцы, сядем в сторонке и будем смотреть. Если кто пригласит, я скажу, тебе нельзя. Скажу, у тебя здоровье слабое. А ты послушаешь музыку, посмотришь на людей.

Роза Сарона подняла голову.

– А танцевать не пустишь?

– Не пущу.

– И пусть до меня никто не дотрагивается.

– Никто не дотронется.

Роза Сарона вздохнула и сказала с дрожью в голосе?

– Не знаю, ма, как дальше будет. Не знаю. Не знаю.

Мать потрепала ее по колену.

– Посмотри на меня. Ну, слушай. Слушай, что я скажу. Ты потерпи еще немножечко, а там полегчает. Еще немножечко. Я правду говорю. А теперь вставай. Сейчас мы с тобой помоемся, потом наденем все самое нарядное и пойдем смотреть на танцы. – Она повела Розу Сарона к санитарному корпусу.

Отец, дядя Джон и еще несколько человек сидели на корточках у крыльца конторы.

«По двадцать пять центов мы взяли двоих. А по двадцать – пожалуйста, сколько угодно. Вы поезжайте к себе в лагерь, скажите там, что по двадцать набор будет большой».

Сидевшие на корточках люди беспокойно зашевелились. Один – широкоплечий, в черной шляпе, затенявшей ему лицо, ударил ладонью по колену.

– Я эти поганые штучки знаю! – крикнул он. – И ведь наберут людей. Наберут голодных. На такой заработок семью не прокормишь, а от двадцати центов в час все равно не откажешься. И так и эдак ты у них в руках. Они продают работу, как с торгов. Скоро, пожалуй, нам самим придется приплачивать, лишь бы устроиться.

– Мы бы пошли, – сказал отец. – У нас совсем нет работы. Обязательно бы пошли, да побоялись – уж очень злобно другие на нас посматривали.

Широкоплечий в черной шляпе сказал:

– Начнешь думать, ум за разум заходит. Я у одного работал, так он не может собрать урожай. Один только сбор и то не окупится. Просто и не знает, что делать.

– А что, если… – Отец замялся. Все молча ждали. – Да это я так подумал… Будь у меня акр земли… жена бы овощей насажала, держали бы кур, парочку свиней. А мы бы поработали где-нибудь и вернулись. Детей в школу. Я таких школ, как здесь, нигде не видал.

– Нашим ребятам в здешних школах несладко, – сказал широкоплечий.

– Почему? Школы хорошие.

– Да… придет вот такой оборванец, босой, а другие ребята, в носочках, принаряженные, дразнят его: «Оки». Мой мальчишка ходил в школу. Каждый день дрался. Молодец, не уступал. Норовистый, чертенок. Что ни день, то драка. Приходит домой – рубашка в клочья, из носу кровь. А мать его порет. Под конец я вступился. Что ж ему, бедняге, одни колотушки получать? А здорово он их лупил, этих сволочей в носочках. Да…

Отец снова заговорил о своем:

– Что же делать? Денег у нас нет. Старший сын получил работу, да ненадолго, этим не прокормишься. Пойду на двадцать центов. Ничего не поделаешь.

Человек в шляпе поднял голову, вытянув шею, заросшую густыми, точно шерсть, волосами, блеснул на свету щетинистым подбородком.

– Да, – с горечью сказал он. – Ты пойдешь за двадцать центов. А мне платят двадцать пять. Вот ты и перехватил мою работу. А потом мне брюхо подведет, я ее у тебя за пятнадцать перехвачу. Да! Иди нанимайся.

– Что же мне делать? – допытывался отец. – Не могу я голодать ради того, чтобы тебе платили двадцать пять центов.

Широкоплечий снова опустил голову, и его подбородок скрылся в тени от черной шляпы.

– Не знаю. Работаешь по двенадцати часов в день, досыта все равно не ешь, и еще изволь ломать себе голову, как быть дальше. Мальчишка у меня живет впроголодь. Да не могу я все об одном думать. От таких мыслей и рехнуться недолго, будь они прокляты! – Сидевшие на корточках люди беспокойно зашевелились.


Том стоял у ворот, рассматривая съезжавшихся гостей. Яркий свет прожектора падал на их лица. Уилли Итон сказал:

– Гляди в оба. Я сейчас пришлю сюда Джула Витела. Он полукровка-индеец. Хороший малый. Гляди в оба. Может, заприметишь кого.

– Ладно, – сказал Том. Он смотрел на гостей, которые подъезжали целыми семьями; мимо него шли фермерские девушки с косичками, подростки, постаравшиеся навести на себя лоск ради танцев. Джул подошел и остановился рядом с ним.

– Я с тобой буду, – сказал он.

Том посмотрел на его смуглое скуластое лицо – орлиный нос, узкий подбородок.

– Говорят, ты наполовину индеец. А по-моему, в тебе обе половинки индейские.

– Нет, – ответил Джул. – Половинка на половинку. А чистокровным лучше. Тогда можно устроиться в резервации. Там некоторым неплохо живется.

– Посмотри, сколько народу, – сказал Том.

Гости проходили в ворота: фермерские семьи, переселенцы из придорожных лагерей. Дети старались поскорей вырваться на свободу, степенные родители сдерживали их.

Джул сказал:

– Забавно у нас получается с этими танцами. Народ в лагере бедный, ничего за душой нет, а ходят гордые, потому что могут приглашать знакомых на танцы. И от других им за это уважение. Я тут работал на маленькой ферме. Пригласил как-то к нам хозяина. Он приехал. Потом говорил: в здешних местах нигде не бывает таких вечеров. К вам, говорит, и жену и дочь можно привезти. Эй! Смотри.

В ворота прошли трое молодых людей – трое рабочих в комбинезонах. Они держались кучкой. Сторож у ворот остановил их, они ответили на его вопрос и пошли дальше.

– Последи за ними, – сказал Джул. Он подошел к сторожу. – Кто их пригласил?

– Джексон. Корпус номер четыре.

Джул вернулся к Тому.

– Наверно, те самые и есть.

– Откуда ты знаешь?

– Да так – кажется. У них вид какой-то настороженный. Ступай за ними, покажи их Уилли, и пусть он разыщет этого Джексона из четвертого корпуса. Надо проверить их. А я побуду здесь.

Том отправился за тремя молодыми людьми. Они подошли к танцевальной площадке и незаметно присоединились к толпе. Том увидел около оркестра Уилли и поманил его.

– Ну что? – спросил Уилли.

– Вон те трое – видишь?

– Да.

– Сослались на Джексона из четвертого корпуса, будто он их пригласил.

Уилли вытянул шею, разыскал глазами Хастона и подозвал его.

– Вон те трое, – сказал он. – Надо найти Джексона из четвертого корпуса, узнать, приглашал ли он их.

Хастон повернулся на каблуках и ушел: а через несколько минут подвел к ним сухопарого, костлявого канзасца.

– Вот Джексон. Слушай, Джексон, видишь вон тех трех молодцов?

– Да.

– Ты их приглашал?

– Нет.

– А они тебе знакомы?

Джексон пригляделся повнимательнее.

– Конечно, знакомы. Вместе работали у Грегорио.

– Значит, твоя фамилия им известна?

– Конечно. Я работал с ними рядом.

– Хорошо, – сказал Хастон. – Ты к ним не подходи. Если ничего плохого не сделают, мы не станем их выпроваживать. Спасибо, Джексон.

– Хорошо сработано, – сказал он Тому. – Я думаю, это они самые и есть.

– Это Джул их заприметил, – сказал Том.

– Ну еще бы! – сказал Уилли. – Индейская кровь, он чутьем берет. Ладно, пойду покажу их своим ребятам.

Из толпы выскочил мальчик лет шестнадцати. Он остановился перед Хастоном, еле переводя дух.

– Мистер Хастон, я все сделал, как вы велели. Одна машина стоит около эвкалиптов – в ней шестеро, а другая остановилась сбоку, на дороге, – там четверо. Я подошел прикурить. Они все с револьверами. Я сам видел.

Взгляд у Хастона стал суровый, жесткий.

– Уилли, у тебя все готово? – спросил он.

Уилли радостно улыбнулся.

– Будьте покойны, мистер Хастон. Все пойдет как по маслу.

– Никого не бить. Помни. Хорошо бы поговорить с ними. Если управитесь без скандала, приведите их ко мне. Я буду у себя в палатке.

– Постараемся, – сказал Уилли.

Танцы еще не начались, но Уилли поднялся на площадку.

– Занимайте места! – крикнул он.

Оркестр замолчал. Юноши и девушки, молодые мужчины и женщины засуетились, забегали, и наконец на большой площадке выстроились восемь каре, – выстроились в ожидании начала. Девушки стояли сложив руки и переплетя пальцы. Юноши нетерпеливо переступали с ноги на ногу. По краям площадки сидели пожилые люди; они чуть заметно улыбались и придерживали около себя детей. А в отдалении, у палаток, хмуро и осудительно поглядывая на все, бодрствовали на страже праведники.

Мать и Роза Сарона сели на скамью. И когда кавалеры приглашали Розу Сарона, мать говорила:

– Нет, она плохо себя чувствует. – И Роза Сарона каждый раз краснела, и глаза у нее загорались.

Распорядитель вышел на середину и поднял руку.

– Все готовы? Начали!

Оркестр грянул «Цыпленка». Взвизгнула скрипка, загнусили гармоники, гитары гулко зарокотали на басах. Распорядитель выкрикивал фигуры, каре двигались.

– Вперед, назад, беритесь за руки, круг на месте. – Войдя в раж, распорядитель отбивал такт ногой, похаживал взад и вперед, сновал между танцующими. – Раз, два, три – кружите дам. Раз, два, три – и по местам. – Музыка то затихала, то гремела вовсю, и подошвы отбивали такт, как барабанную дробь. – Поворот направо, поворот налево. Три шага назад и – поворот кругом, – высоким вибрирующим голосом выкрикивал распорядитель. И вот прически у девушек стали уже не такие гладенькие. И у кавалеров выступили капли пота на лбу. И лихие танцоры начали выделывать умопомрачительные па. А люди пожилые, те, кто сидел по краям площадки, негромко похлопывали в ладоши, притопывали ногами, захваченные ритмом танца, и, встречаясь взглядами, кивали и мягко улыбались друг другу.

Мать прошептала на ухо Розе Сарона:

– Ты, может, не поверишь, но твой па был лихой танцор в молодые годы, я лучшего и не видела. – И мать улыбнулась. – Поневоле старые времена вспомнишь, – сказала она. И, судя по улыбкам ее соседей, они тоже вспоминали старые времена.

– В Маскоги лет двадцать назад был слепой скрипач…

– Я раз видел одного ловкача – подпрыгнет и успеет четыре раза прищелкнуть каблуками.

– А шведы в Дакоте, знаете, что делают? Насыплют перцу на пол, женщинам под юбки попадет – и-их! они разойдутся, взыграют, что твои кобылки весной. Шведы часто так делают.

А праведники следили за своими детьми, которым не сиделось на месте.

– Видите грешников? – говорили они. – Эти люди так и въедут в пекло на кочерге. Приходится же набожным людям смотреть на такое наваждение. – А дети слушали их и тревожно молчали.

– Еще один круг, и передышка, – нараспев протянул Уилли. – Поддавай жару напоследок! – Девушки, распаренные, раскрасневшиеся, танцевали с серьезными, благоговейными лицами; рты у них были полуоткрыты. А юноши откидывали со лба длинные пряди волос, скакали, выворачивали ступни носками наружу, прищелкивали каблуками. Танцоры выходили на середину площадки, шли назад, пересекали ее из угла в угол, кружились под громкую, волнующую музыку.

И вдруг музыка смолкла. Танцоры остановились, еле переводя дух от усталости. И дети, словно сорвавшись с цепи, ринулись на площадку и стали бегать, гоняться друг за другом, скользить по полу, стаскивать друг с друга кепки, дергать за волосы. Танцоры сели, обмахиваясь руками. Музыканты встали со своих мест, потянулись, расправили плечи и снова сели. И гитаристы негромко затренькали, подтягивая колки.

Уилли крикнул:

– Следующий танец! Готовьтесь, занимайте места!

Танцоры с трудом поднялись со скамей, и кавалеры снова кинулись приглашать дам. Том стоял рядом с теми тремя. Он видел, как они протиснулись на площадку и пошли к одному из каре. Он махнул Уилли рукой, и тот сказал что-то скрипачу. Скрипач рванул смычком по струнам. Двадцать человек медленно двинулись со всех сторон на середину площадки. Те трое подошли к каре. И один из них сказал:

– С ней я буду танцевать.

Белобрысый подросток удивленно посмотрел на него:

– Это моя пара.

– Ты мне поговори, сопляк…

Где-то вдали в темноте раздался резкий свист. Те трое стояли как в кольце. И каждый из них чувствовал, что его держат сильные руки. И кольцо, не размыкаясь, двинулось к краю площадки.

Уилли крикнул:

– Начали! – Заиграла музыка, фигуры сменяли одна другую, ноги гулко топали по дощатому полу.

К воротам подъехала легковая машина. Сидевший за рулем крикнул:

– Откройте! Нам дали знать, что у вас тут беспорядки.

Сторож не двинулся с места.

– Никаких беспорядков у нас нет. Слышите, музыка играет? А кто вы такие? Что вам нужно?

– Шерифские понятые.

– Ордер есть?

– Какой тут ордер, когда у вас беспорядки!

– Нет у нас беспорядков! – повторил сторож.

Люди в машинах прислушались к музыке, к выкрикам распорядителя, и машина медленно отъехала от ворот и остановилась у перекрестка.

Троих молодых людей, шагавших в середине тесного кольца, крепко держали за руки, и рты у них тоже были зажаты. Войдя в темноту, кольцо разомкнулось.

Том сказал:

– Чисто сработано. – Он держал свою жертву сзади за руки.

Уилли догнал их.

– Здорово! – сказал он. – Теперь хватит и шестерых. Хастон хотел посмотреть на этих молодчиков.

Из темноты появился сам Хастон.

– Вот эти?

– Они самые, – сказал Джул. – Сразу полезли на рожон. Только замахнуться им ни разу не пришлось.

– Ну-ка, посмотрим, что за люди. – Пленников повернули к нему лицом. Они стояли понурившись. Хастон осветил фонарем их хмурые лица. Зачем вам это понадобилось? – спросил он. Ответа не было. – Кто вас сюда послал?

– Да что это вы! Мы ничего плохого не делали. Потанцевать захотелось – только и всего.

– Нет, врешь, – сказал Джул. – Ты хотел ударить того мальчишку.

Том сказал:

– Мистер Хастон, они вышли на площадку, а в это время кто-то свистнул.

– Да, я знаю. Понятые подъехали к самым воротам. – Хастон снова повернулся к тем троим. – Бить вас мы не собираемся. Ну, говорите – кто послал? – Ответа так и не последовало. – Вы такие же люди, как и мы, – с горечью сказал Хастон. – Ваше место с нами. Как же это так вышло? Мы все знаем, – добавил он.

– А есть человеку надо?

– Кто же вас послал? Кто вам заплатил?

– Ничего нам не заплатили.

– И не заплатят. Драки не было, платить не за что. Так ведь?

Один из пленников пробормотал:

– Делайте, что хотите. Мы ничего не скажем.

Хастон опустил голову и тихо проговорил:

– Ладно. Не надо. Только вот что. Не лезьте вы с ножом на своих же людей. Мы стараемся все получше устроить, хотим и повеселиться и порядок поддерживаем. А мешать нам не надо. Вы подумайте над этим. Вы только сами себе вред приносите… Ну так, ребята. Выпроводите их задами. И бить не надо. Они сами не понимают, что делают.

Небольшой отряд медленно двинулся в глубь лагеря. Хастон провожал их глазами.

Джул сказал:

– А что, если всыпать им немножко?

– Не смей! – крикнул Уилли. – Я слово дал.

– Ну, самую малость, – молил Джул. – Ну хоть через изгородь их перебросим.

– Нет! – стоял на своем Уилли.

– Эй вы, – сказал он, – на этот раз отпустим вас с миром. А вы там передайте кому следует: если еще кто появится – целым не уйдет, все кости переломаем. Так и передайте. Хастон говорит, вы такие же люди, как мы, – может, и такие же. Только мне и думать об этом противно.

Они поравнялись с изгородью. Двое из охраны встали и подошли к ним.

– Провожаем гостей – рано собрались домой, – сказал Уилли. Те трое перелезли через изгородь и скрылись в темноте.

Конвоиры быстро зашагали назад, к танцевальной площадке. А навстречу им неслись завывания и визг оркестра, игравшего «Дэнни Такера».

Мужчины все еще разговаривали, сидя на корточках у конторы, и звуки музыки доносились и до них.

Отец сказал:

– Перемены должны быть. Не знаю только какие. Нам, может, и не дожить до того времени. А перемены будут. Народ стал какой-то беспокойный. Толком ни до чего не додумаешься, уж очень тревога одолела.

Человек в черной шляпе снова поднял голову, и его щетинистый подбородок попал в полосу света. Он подобрал с земли несколько камешков и расстрелял их один за другим, щелкая большим пальцем.

– Не знаю. Перемены должны быть, это верно. Мне один рассказывал, что было в Экроне, в Огайо. На каучуковых заводах. Рабочих там набрали из горцев, потому что они идут на любую оплату. А эти горцы возьми да и вступи в союз. Что тут поднялось! Лавочники, легионеры и весь этот сброд – военную муштру проходят, орут: «Красные!» Требуют, чтобы никакого союза в Экроне не было. Проповедники проповеди читают, газеты подняли вой, заводчики организуют отряды, запасаются бомбами со слезоточивым газом. Можно подумать, что эти горцы не люди, а какие-то дьяволы. – Он помолчал и поднял с земли еще несколько камешков. – Да… это все было в марте… и вот как-то в воскресенье собрались горцы – пять тысяч человек – и отправились за город, пострелять по мишеням. Так все пять тысяч и прошли через город, и все с ружьями. Постреляли – и назад. Только и всего. С тех пор как рукой сняло. Городские ополченцы сдали дубинки назад, лавочники сидят по лавкам, никого не избили, никого в смоле и в перьях не вываляли, все остались живы-здоровы. – Наступило долгое молчание, а потом человек в черной шляпе сказал: – Здесь они что-то уж очень разошлись. Лагерь подожгли и нашего брата постоянно бьют. Я все думаю… Ружья есть у всех. Может, и нам организовать клуб стрелков да собираться по воскресеньям?

Все посмотрели на него и снова опустили глаза в землю, и беспокойно зашевелились, перенося тяжесть тела с одной ноги на другую.


Глава двадцать третья | Гроздья гнева | Глава двадцать пятая