home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава тридцатая

Лагерь тонул в лужах, а дождь все хлестал и хлестал жидкую грязь. Взбухшая речка мало-помалу подбиралась к поляне, на которой стояли товарные вагоны.

На второй день Эл снял брезент, разделявший вагон на две половины. Он вышел наружу и прикрыл брезентом капот грузовика, потом вернулся в вагон и сел на матрац. Теперь, когда брезентовая перегородка была снята, обе семьи соединились. Мужчины сидели вместе, хмурые, подавленные. Мать поддерживала небольшой огонь в печке, подсовывая туда ветку за веткой, – хворост она приберегала. Дождевые потоки заливали плоскую крышу вагона.

На третий день Уэйнрайты забеспокоились.

– Может, нам лучше уехать? – сказала миссис Уэйнрайт.

Но мать старалась удержать их:

– Куда вы поедете, где вы найдете себе пристанище?

– Я и сама не знаю, а все-таки не сидится мне здесь. – Мать спорила с ней и украдкой поглядывала на Эла.

Руфь и Уинфилд затеяли игру, но вскоре и они притихли и нахохлились, а дождь все барабанил по крыше.

На третий день сквозь дробный стук дождевых капель послышался рев взбухшей речки. Отец и дядя Джон стояли в дверях, глядя в ту сторону. И справа и слева вода подходила вплотную к шоссе, но самые вагоны она огибала, так что лагерь стоял опоясанный сзади дорожной насыпью, а спереди излучиной речки. Отец спросил:

– Ну, Джон, что скажешь? Если речка выйдет из берегов, как бы нас не затопило.

Дядя Джон открыл рот и потер ладонью щетинистый подбородок.

– Н-да, – сказал он. – Все может быть.

Роза Сарона лежала в жару, щеки у нее горели, глаза лихорадочно поблескивали. Мать села рядом с ней, держа в руках чашку горячего молока.

– Вот, – сказала она. – Выпей, я свиного сала туда подлила. Это подкрепляет. Ну, выпей.

Роза Сарона бессильно покачала головой.

– Не хочется.

Отец прочертил пальцем кривую линию в воздухе:

– Выйти бы всем с лопатами, устроить плотину, тогда воду можно будет задержать. Вот от сих пор и до сих.

– Да, – согласился дядя Джон. – Верно. Только не знаю, пойдет ли кто. Пожалуй, скажут, что лучше уехать.

– Да ведь в вагонах сухо, – стоял на своем отец. – Где теперь найдешь сухое место? Подожди. – Он вытащил ветку из кучи хвороста на полу. Сбежал по доскам вниз, добрался, разбрызгивая грязь, до речки и воткнул ветку у края бурлящей воды. – Фу черт, насквозь промочило, – сказал он, вернувшись в вагон.

Они следили за тонкой веткой, торчавшей у самой речки. Они видели, как вода медленно окружила ее и поднялась еще выше. Отец присел на корточки в дверях.

– Быстро прибывает, – сказал он. – Пойти поговорить, что ли? Может, согласятся? А нет, так надо уезжать. – Он посмотрел в дальний угол вагона, где помещались Уэйнрайты. Эл был у них, он сидел рядом с Эгги. Отец прошел в ту половину. – Вода поднимается, – сказал он. – А что, если устроить плотину? Только надо, чтобы все взялись.

Уэйнрайт ответил:

– А мы как раз сидим и думаем. Похоже, лучше уезжать отсюда.

Отец сказал:

– Вы здесь много где побывали – сами знаете, можно сейчас найти сухое место или нет?

– Это верно. А все-таки…

Эл сказал:

– Па, если они уедут, я с ними.

Отец оторопел.

– Как же так? А грузовик?.. Из нас никто не умеет им управлять.

– А мне какое дело? Мы с Эгги должны быть вместе.

– Постой, – сказал отец. – Вы подойдите-ка сюда. – Уэйнрайт и Эл встали и подошли к дверям. – Видите? Проведем плотину от того места сюда. – Он посмотрел на свою ветку. Вода бурлила вокруг нее и поднималась к самому берегу.

– Тут работы надолго, и, может, это все без толку, – не соглашался Уэйнрайт.

– Почему же не поработать, ведь все равно сидим сложа руки. А такого хорошего места больше нигде не найдешь. Пошли. Поговорим с остальными. Браться, так всем.

Эл повторил:

– Если Эгги уедет, я с ней.

Отец сказал:

– Слушай, Эл, если никто не согласится, уезжать надо всем. Пойдемте поговорим.

Они втянули головы в плечи, сошли по доскам вниз и поднялись к открытой двери соседнего вагона.


Мать сидела у печки, подбрасывая прутья в слабо горевший огонь. Руфь подошла, прижалась к ней.

– Я хочу есть, – заныла Руфь.

– Неправда, – сказала мать. – Ты ела кашу.

– Я хочу еще такого печенья. Играть ни во что нельзя. Скучно.

– Скоро будет весело, – сказала мать. – Подожди. Теперь уж совсем скоро. Будем жить в своем домике.

– Я хочу собаку, – сказала Руфь.

– Будет и собака и кошка.

– Рыжая кошка?

– Не приставай, – взмолилась мать. – Перестань ты меня мучить, Руфь. Видишь, Роза больна. Посиди смирно хоть минутку. Скоро опять будет весело.

Руфь отошла от нее, жалобно бормоча что-то.

Из того угла, где на матраце лежала укутанная одеялом Роза Сарона, донесся резкий, внезапно оборвавшийся крик. Мать быстро встала и подошла к ней. Роза Сарона сдерживала дыхание, в глазах у нее был ужас.

– Что с тобой? – крикнула мать. Роза Сарона передохнула и опять затаила дыхание. Мать сунула руку под одеяло. – Миссис Уэйнрайт! – крикнула она. – Миссис Уэйнрайт!

Низенькая толстушка вышла со своей половины.

– Вы звали?

– Смотрите! – Мать показала на лицо дочери. Роза Сарона прикусила нижнюю губу, на лбу у нее выступила испарина, в блестящих глазах стоял ужас.

– Должно быть, начинается, – сказала мать. – Прежде времени.

Роза Сарона вздохнула всей грудью, разжала зубы и закрыла глаза. Миссис Уэйнрайт нагнулась над ней.

– Сразу схватило? Смотри на меня, отвечай. – Роза Сарона бессильно мотнула головой. Миссис Уэйнрайт повернулась к матери. – Да, – сказала она. – Так и есть. Говорите, прежде времени?

– Ее лихорадка треплет, может, поэтому.

– Надо встать. Пусть походит немного.

– Она не сможет, – сказала мать. – У нее сил нет.

– Надо, надо. – Миссис Уэйнрайт держалась строго и деловито. – Мне не в первый раз, – сказала она. – Давайте прикроем дверь. Чтобы сквозняка не было. – Обе женщины налегли на тяжелую дверь и задвинули ее, оставив только небольшую щель. – Сейчас принесу лампу, – сказала миссис Уэйнрайт. Лицо у нее пылало от волнения. – Эгги! – крикнула она. – Уведи отсюда малышей, займись с ними.

Мать кивнула.

– Правильно. Руфь и ты, Уинфилд, пойдите к Эгги. Ну, живо.

– Почему? – спросили они.

– Потому что так надо. У Розы скоро родится ребеночек.

– Ой, я хочу посмотреть. Ну позволь, ма!

– Руфь! Уходи сию минуту. Живо! – Когда говорят таким тоном, спорить не приходится. Руфь и Уинфилд нехотя поплелись в дальний угол вагона. Мать зажгла фонарь. Миссис Уэйнрайт принесла свою лампу-«молнию», поставила ее на пол, и круглое пламя ярко осветило вагон.

Руфь и Уинфилд притаились за кучей хвороста и осторожно выглядывали оттуда.

– Родится ребеночек, и мы всё увидим, – негромко сказала Руфь. – Тише ты, а то ма не позволит смотреть. Если она взглянет сюда, пригнись пониже. Мы всё увидим.

– Из ребят мало кто это видел, – сказал Уинфилд.

– Из ребят никто не видел, – горделиво поправила его Руфь. – Одни мы увидим.

Мать и миссис Уэйнрайт совещались, стоя у ярко освещенного матраца. Говорить приходилось громко, так как дождь барабанил по крыше. Миссис Уэйнрайт вынула из кармана передника кухонный нож и сунула его под матрац.

– Может, и зря это, – извиняющимся тоном сказала она. – У нас всегда так делали. Вреда тоже не будет.

Мать кивнула.

– А мы клали лемех. Да это все равно, лишь бы острое было, чтобы схватки обрезало. Даст бог, не долго будет мучиться.

– Ну как, полегче теперь?

Роза Сарона беспокойно мотнула головой.

– Началось?

– Да, да, – сказала мать. – Родишь хорошего ребеночка. Ты только нам помоги. Можешь сейчас походить немного?

– Попробую.

– Вот умница, – сказала миссис Уэйнрайт. – Ну что за умница! Мы тебя поддержим, милушка. Поведем с двух сторон.

Они помогли ей встать и закололи булавкой одеяло вокруг ее шеи. Потом мать подхватила ее под руку с одной стороны, миссис Уэйнрайт с другой. Они подвели ее к куче хвороста, медленно повернули и пошли назад, и так несколько раз; а дождь глухо барабанил по крыше.

Руфь и Уинфилд следили за ними во все глаза.

– А когда она будет рожать? – спросил Уинфилд.

– Тише! Не то услышат и прогонят отсюда.

Эгги присоединилась к ним. Свет лампы падал на худое лицо и светлые волосы Эгги, а на стене двигалась тень от ее головы с длинным и острым носом.

Руфь шепнула:

– Ты видела, как рожают?

– Конечно, видела, – ответила Эгги.

– А скоро он родится?

– Нет, не скоро.

– А все-таки?

– Может, только завтра утром.

– Тьфу! – сказала Руфь. – Тогда и смотреть нечего. Ой! Глядите!

Все три женщины остановились. Роза Сарона напряглась всем телом и застонала от боли. Они положили ее на матрац и вытерли ей лоб, а она только покряхтывала и сжимала кулаки. Мать тихо успокаивала ее.

– Ничего, – говорила она. – Все обойдется, все будет хорошо. Сожми руки. Теперь прикуси губу. Вот так, так.

Схватки прекратились. Они дали ей полежать немного, потом подняли снова, и все втроем стали ходить взад и вперед, останавливаясь во время схваток.

Отец просунул голову в узкую щель между косяком и дверью. С его шляпы струйками сбегала вода.

– Зачем дверь закрыли? – спросил он. И увидел ходивших взад и вперед женщин.

Мать сказала:

– Ей время пришло.

– Значит… остаемся – хочешь не хочешь.

– Да.

– Значит, надо делать плотину.

– Да, надо.

Шлепая по грязи, отец вернулся к речке. Его отметину залило водой на четыре дюйма. У речки, под проливным дождем, стояли двадцать человек. Отец крикнул:

– Придется делать плотину. У моей дочери схватки. – Его окружили со всех сторон.

– Рожает?

– Да. Теперь мы не сможем уехать.

Стоявший рядом с ним высокий мужчина сказал:

– Не у нас рожают. Нам ехать можно.

– Конечно, – сказал отец. – Вам можно. Поезжайте. Вас никто не держит. Лопат всего восемь штук.

Он подбежал к самой низкой части берега и копнул лопатой землю. Намокшая земля громко чавкнула. Он копнул еще раз и бросил лопату земли в то место, где линия берега шла совсем близко от воды. А рядом с отцом выстроились и другие. Они наваливали длинную насыпь, а те, кому лопат не хватило, резали ивовые прутья, сплетали их и втаптывали в жидкую грязь. Ярость труда, ярость битвы обуяла всех. Брошенную лопату подхватывали другие. Работали, сняв пиджаки и шляпы. Намокшие рубашки и брюки липли к телу, башмаки превратились в бесформенные комья грязи. В вагоне Джоудов раздался пронзительный крик. Мужчины остановились, хмуро прислушиваясь, и снова взялись за лопаты. Невысокий вал рос в обе стороны и наконец примкнул к насыпи шоссе. Все устали, лопаты двигались медленно. И так же медленно поднималась вода в речке. Она уже покрыла то место, куда были брошены первые лопаты земли.

Отец торжествующе засмеялся.

– Не подоспей мы вовремя, давно бы вышла из берегов, – крикнул он.

Вода медленно поднималась к свежей насыпи, вымывая из нее ивовые прутья.

– Выше! – крикнул отец. – Надо еще выше!

Наступил вечер, а работа не прекращалась. Люди уже перешли ту грань, где ощущается усталость. Лица у них были застывшие, мертвые. Движения судорожные, как у автоматов. Когда стемнело, женщины поставили в дверях фонари и кружки с горячим кофе, а сами то и дело бегали к вагону Джоудов и протискивались в узкую щель задвинутой двери.

Теперь схватки следовали одна за другой с промежутками в двадцать минут. Роза Сарона уже потеряла над собой власть. Она пронзительно вскрикивала от нестерпимой боли. А соседки приходили взглянуть на нее, поглаживали ее по волосам и возвращались к себе.

Мать жарко растопила печку и грела воду, налив ею все свои кастрюли и котелки. Время от времени в дверь заглядывал отец.

– Ну как, ничего? – спрашивал он.

– Ничего, ничего, – успокаивала его мать.

Когда совсем стемнело, кто-то принес к речке электрический фонарь. Дядя Джон работал исступленно, бросая землю на растущую насыпь.

– Ты полегче, – сказал отец. – Надорвешься.

– Не могу я… не могу слышать, как она кричит! Это… это как тогда…

– Знаю, – сказал отец. – А ты все-таки полегче.

Дядя Джон всхлипнул:

– Я сбегу отсюда, если не работать; честное слово, сбегу.

Отец отошел от него.

– Ну, как там моя отметина?

Человек, у которого был электрический фонарь, направил луч на ветку. Дождь блеснул на свету белыми полосами.

– Прибывает.

– Теперь будет не так быстро, – сказал отец. – По ту сторону разольется.

– А все-таки прибывает.

Женщины опять налили кофе в кружки и поставили их в дверях. И чем дальше, тем все медленнее и медленнее двигались люди, с трудом, как ломовые лошади, вытаскивая ноги из грязи. Поверх ивовых веток набрасывали землю, и насыпь росла. Дождь лил по-прежнему. Когда луч фонаря падал на человеческие лица, он освещал напряженно смотревшие глаза и четкие желваки мускулов на скулах.

Крики еще долго доносились из вагона и наконец стихли.

Отец сказал:

– Если б родила, ма позвала бы меня. – Он хмуро взялся за лопату.

Вода в речке поднималась и клокотала у берега. И вдруг неподалеку раздался оглушительный треск. Фонарь осветил высокий, накренившийся над водой тополь. Все бросили работу, глядя в ту сторону. Ветки тополя поникли, вытянулись по течению, а вода уже подмывала его корни. Дерево медленно оторвалось от земли и медленно пошло вниз. Измученные люди молча следили за ним. Дерево плыло медленно. Но вот одна ветка зацепилась за корягу и застряла там, не пуская дерево дальше. Оно медленно повернуло по течению, и корни уперлись в свежую насыпь. Вода в запруде все прибывала. Дерево тронулось с места и выворотило часть насыпи. В углубление сейчас же просочилась тонкая струйка воды. Отец бросился вперед и стал закидывать размыв. Вода поднималась. И через несколько минут насыпь смыло и вода разлилась, достигая людям до щиколоток, до колен. Люди дрогнули и побежали, а вода ровным потоком пошла на поляну, под вагоны, под машины.

Дядя Джон видел, как насыпь размыло течением. Он успел разглядеть это и в темноте. Силы оставили его. Он рухнул на колени и очутился по грудь в бурлящей воде.

Отец крикнул:

– Эй! Что ты! – Он помог ему встать. – Голова закружилась? Пойдем, вагоны высокие, туда не достанет.

Дядя Джон из последних сил шагнул вперед.

– Не знаю, что это со мной, – извиняющимся тоном пробормотал он. – Ноги подкосились. Подкосились, и все тут. – Отец вел его к вагону, поддерживая за локоть.

Когда плотину смыло, Эл повернулся и бросился наутек. Бежать было трудно. Когда он добрался до машины, вода достигла ему до икр. Он сорвал брезент с капота и одним прыжком вскочил в кабину. Он нажал кнопку стартера. Самопуск сделал несколько оборотов, но бендикс не вращался. Эл выключил зажигание. Аккумуляторная батарея все медленнее и медленнее вращала подмокший стартер, двигатель молчал. Еще несколько оборотов – все медленнее и медленнее, Эл поставил зажигание на самое раннее. Он нащупал заводную ручку под сиденьем и выскочил из кабины. Вода уже заливала подножку. Он подбежал к радиатору. Картер мотора был под водой. Не помня себя, Эл приладил ручку и сделал несколько оборотов, разбрызгивая медленно прибывавшую воду. И наконец эта лихорадка кончилась. Эл выпрямился. Двигатель залило водой, батарея отсырела. В стороне, где было чуть повыше, пофыркивали моторы двух машин с зажженными фарами. Колеса увязали все глубже и глубже, буксуя в грязи, и наконец водители выключили моторы и так и остались сидеть в кабинах, молча глядя на лучи фар, падавшие на дорогу. А дождь белыми полосами перечеркивал их свет. Эл медленно обошел грузовик и выключил зажигание.

Добравшись до вагона, отец увидел, что нижний конец доски плавает в воде. Он втиснул ее каблуком в грязь.

– Ну как, Джон, взойдешь сам? – спросил он.

– Ничего, взойду. Иди вперед.

Отец осторожно поднялся по доске и пролез в узкую дверную щель. Фитили у фонаря и лампы были низко прикручены. Мать сидела на матраце рядом с Розой Сарона и обмахивала ее куском картонки. Миссис Уэйнрайт совала сухие ветки в печку, и густой дым, выбивавшийся из-под конфорки, разносил по вагону запах чего-то горелого. Когда отец вошел, мать взглянула на него и тут же опустила глаза.

– Ну… как она? – спросил отец.

Мать не подняла головы.

– Да будто ничего. Спит.

Воздух в вагоне был удушливый и спертый. Дядя Джон с трудом пролез в дверь и прислонился к стенке вагона. Миссис Уэйнрайт бросила топить печку и подошла к отцу. Она тронула его за локоть и поманила за собой. Потом подняла фонарь с полу и осветила им ящик из-под яблок, стоявший в углу. В ящике на газете лежало посиневшее, сморщенное тельце.

– Ни разу и не дохнул, – тихо проговорила миссис Уэйнрайт. – Мертвый.

Дядя Джон повернулся и, устало волоча ноги, пошел в темный угол вагона. Теперь дождь стучал по крыше тихо, так тихо, что все слышали усталые всхлипывания дяди Джона, доносившиеся из темноты.

Отец посмотрел на миссис Уэйнрайт, взял фонарь у нее из рук и поставил его на пол. Руфь и Уинфилд спали рядом, прикрыв руками глаза от света.

Отец медленно подошел к матрацу, на котором лежала Роза Сарона, хотел присесть на корточки, но уставшие ноги не послушались его. Он стал на колени. Мать все помахивала картонкой. Она взглянула на отца, и глаза у нее были широко открытые, взгляд застывший, как у лунатика.

Отец сказал:

– Мы… все сделали… все, что могли.

– Я знаю.

– Мы работали всю ночь. А дерево упало и снесло нашу плотину.

– Я знаю.

– Слышишь? Под вагоном вода.

– Я знаю. Я все слышала.

– Выживет она?

– Не знаю.

– Может, мы… не все сделали, что было нужно?

Губы у матери были сухие и бескровные.

– Нет. У нас выбора не было… мы всегда делали то, что приходилось делать.

– Мы там чуть не до беспамятства работали… и вдруг надо же – дерево… – Мать посмотрела на потолок и снова опустила голову. Отец продолжал, словно он был не в силах молчать. – Может, еще выше поднимется. Вагон зальет.

– Я знаю.

– Ты все знаешь.

Она молчала, а картонка у нее в руке медленно ходила взад и вперед.

– Может, мы в чем-нибудь ошиблись? – снова заговорил отец. – Чего-нибудь не сделали?

Мать как-то странно посмотрела на него. Ее бескровные губы улыбнулись задумчивой, сострадательной улыбкой.

– Ты ни в чем не виноват. Перестань. Все обойдется. Сейчас все меняется… повсюду.

– Может, надо уезжать?.. Затопит.

– Придет время – уедем. Что надо будет сделать, то мы и сделаем. А теперь помолчи. Как бы не разбудить ее.

Миссис Уэйнрайт ломала ветки и подсовывала их в огонь, над которым вставал густой едкий дым.

Снаружи послышался чей-то злобный голос:

– Я сам с этой сволочью поговорю!

И вслед за тем голос Эла у самой двери:

– Куда лезешь?

– Вот сюда. Я доберусь до этого мерзавца Джоуда.

– Не пущу. Что тебе надо?

– Мы бы давно уехали, если бы не его плотина. Это он всех сбил. А теперь машина стоит – ни с места.

– Думаешь, наш грузовик больно прыткий?

– Пусти!

Голос Эла звучал холодно.

– Драться будем?

Отец медленно встал и подошел к двери.

– Ладно, Эл. Я иду. Ладно. – Отец спустился вниз. Мать слышала, как он сказал: – У нас больная. Пройдем вон туда.

Дождь негромко стучал по крыше, а поднявшийся ветер гнал его струями. Миссис Уэйнрайт отошла от печки и посмотрела на Розу Сарона.

– Скоро рассвет, мэм. Вы бы легли, уснули. Я посижу около нее.

– Нет, – ответила мать. – Я не устала.

– Да будет вам, – сказала миссис Уэйнрайт. – Ложитесь, поспите хоть немного.

Мать медленно помахивала картонкой.

– Вы по-дружески к нам отнеслись, – сказала она. – Спасибо вам.

Толстушка улыбнулась.

– Благодарить не за что. У нас у всех одна доля. Случись что с нами, вы бы нам помогли. Или кто другой.

– Да, – сказала мать, – мы бы помогли.

– Или кто другой. Раньше каждый знал только свою семью. Теперь все мы вместе. И чем хуже людям, тем больше у нас забот. Его нельзя было уберечь.

– Я знаю, – сказала мать.

Руфь глубоко вздохнула и отняла руку от лица. Она уставилась невидящими глазами на лампу, потом повернула голову и посмотрела на мать.

– Родилось? – спросила она. – Ребеночек уже есть?

Миссис Уэйнрайт подняла с полу мешок и прикрыла им ящик из-под яблок, стоявший в углу.

– Где ребеночек? – допытывалась Руфь.

Мать провела языком по губам.

– Ребеночка нет. Его и не было. Мы ошиблись.

– Тьфу! – Руфь зевнула. – А я думала, будет ребеночек.

Миссис Уэйнрайт села рядом с матерью и взяла у нее картонку. Мать сложила руки на коленях, ее усталые глаза не отрывались от лица Розы Сарона, забывшейся сном.

– Ну, что же вы? – сказала миссис Уэйнрайт. – Прилягте. Ведь около нее будете. Она вздохнет поглубже, вы и то проснетесь.

– Хорошо. – Мать прилегла на матрац рядом со спящей Розой Сарона. А миссис Уэйнрайт так и осталась возле них.

Отец, Эл и дядя Джон сидели в дверях, глядя, как занимается серый рассвет. Дождь стих, но тучи по-прежнему сплошь затягивали небо. Первые проблески стального света отразились в воде. Из дверей было видно быстрое течение речки, уносившее с собой ветки, ящики, доски. Крутясь воронками, вода стремилась к поляне, к вагонам. От насыпи не осталось и следа. На самой поляне вода стояла спокойно, не потревоженная течением. Границы разлива окаймляла желтая пена. Отец нагнулся и положил прутик на сходни, чуть повыше уровня воды. Они видели, как вода медленно подобралась к нему, подхватила и отнесла в сторону. Отец положил другой прутик, на дюйм выше, и сел, не спуская с него глаз.

– Думаешь, и в вагон проберется? – спросил Эл.

– Не знаю. Ведь еще сколько ее с гор хлынет. Не знаю. Может, и дождь опять пойдет.

Эл сказал:

– Если вода проберется в вагон, так все подмочит.

– Да.

– Больше, чем на три-четыре фута над полом не поднимется, ведь у нее шоссе на пути, она разольется вширь.

– Почему ты так думаешь? – спросил отец.

– А я с того конца вагона следил, как прибывает. – Он вытянул руку. – Вот на сколько поднимется, не больше.

– Ну и что же? – сказал отец. – Пускай. Нас здесь не будет.

– Нет, мы здесь будем. Здесь грузовик. Вода спадет, а с ним после этого на целую неделю хватит возни.

– А что ты придумал?

– Можно вот что сделать: разберем борта у грузовика, устроим настил, поднимем на него все вещи, и самим будет где сидеть.

– Гм! А стряпать как, а что мы будем есть?

– По крайней мере, ничего не подмочит.

Предутренний свет стал ярче, в нем появился серый металлический отблеск. Второй прутик соскользнул с досок, подхваченный водой. Отец положил еще один, повыше.

– Заметно прибывает, – сказал он. – Пожалуй, так и сделаем, как ты говоришь.

Мать беспокойно задвигалась во сне. Глаза у нее были широко открыты. Она крикнула, точно предостерегая:

– Том! Том!

Миссис Уэйнрайт сказала ей что-то успокаивающим голосом. Ресницы вздрогнули и закрылись снова, и мать съежилась, так и не расставшись со своим тревожным сном. Миссис Уэйнрайт встала и подошла к двери.

– Слушайте, – тихо сказала она. – Нам отсюда скоро не выбраться, – и протянула руку, показывая в тот угол, где стоял ящик из-под яблок. – Нехорошо так оставлять. Лишние слезы, лишнее горе. Может, вы унесете его… похороните где-нибудь…

Они молчали. Отец заговорил первый:

– Да, верно. Лишнее горе. Но, по закону, так просто нельзя хоронить.

– Мало ли что мы делаем против закона, когда ничего другого не придумаешь.

– Да.

Эл сказал:

– Пока вода не поднялась еще выше, надо разобрать борта.

Отец повернулся к дяде Джону.

– Может, ты его похоронишь, а мы с Элом перетащим сюда доски?

Дядя Джон угрюмо проговорил:

– Почему я должен это делать? Почему не вы? Я не хочу. – И тут же добавил: – Ладно. Я все сделаю. Ладно, похороню. – И громче, срывающимся голосом: – Дайте его. Дайте его мне.

– Тише, как бы не разбудить их, – сказала миссис Уэйнрайт. Она вынесла ящик и бережно расправила сверху мешок.

– Лопата там, за тобой, – сказал отец.

Дядя Джон взял лопату. Он соскользнул по доскам вниз и, не найдя сразу дна, очутился почти по пояс в медленно колыхавшейся воде. Он принял ящик другой рукой и сунул его под мышку.

Отец сказал:

– Пошли, Эл. Разберем борта.

В серых рассветных сумерках дядя Джон обогнул вагон, миновал грузовик и поднялся по скользкой дорожной насыпи. Он зашагал по шоссе мимо лагеря и вышел к ивняку, где взбухшая речка сворачивала к самой дороге. Дядя Джон бросил лопату и, держа ящик прямо перед собой, пробрался сквозь кусты к быстрой речке. Он постоял там минуту, глядя на завивавшуюся воронками воду, на клочья желтой пены, оседавшие на кустах. Он прижал ящик к груди. Потом нагнулся, опустил его в воду и придержал рукой. Он сказал с яростью:

– Плыви, расскажи им все. Плыви по улицам. Будешь гнить. Может, они хоть от тебя все узнают. Ты только так и можешь говорить. Я даже не знаю, кто ты – мальчик или девочка. И никогда не узнаю. Плыви, остановись где нибудь на улице. Может, тогда они поймут. – Он бережно направил ящик по течению и отнял руку. Ящик низко осел, пошел боком, попал в водоворот и медленно перевернулся вверх дном. Мешок распластался по воде, и ящик, подхваченный течением, быстро уплыл следом за ним, скрывшись из виду за кустарником. Дядя Джон схватил лопату и быстро зашагал назад к лагерю. Разбрызгивая на ходу воду, он подошел к грузовику, с которого отец и Эл снимали борта.

Отец оглянулся на него.

– Все сделал?

– Да.

– Тогда вот что, – сказал отец, – ты помоги Элу, а я схожу в лавку, надо купить чего-нибудь из еды.

– Купи грудинки, – сказал Эл. – Я хочу мясного.

– Хорошо, – сказал отец. Он спрыгнул с грузовика, а дядя Джон стал на его место.

Когда они втащили доски в вагон, мать проснулась и села на матраце.

– Что вы делаете?

– Хотим сколотить настил, чтобы не залило.

– Зачем? – спросила мать. – Здесь сухо.

– Сейчас сухо. А вода прибывает.

Мать с трудом поднялась с матраца и подошла к двери.

– Надо уходить отсюда.

– Уходить нельзя, – сказал Эл. – Все вещи здесь. Грузовик здесь. Все наше добро.

– Где па?

– Пошел купить чего-нибудь к завтраку.

Мать посмотрела вниз на воду. До пола вагона не хватало каких-нибудь шести дюймов. Мать вернулась к матрацу и посмотрела на Розу Сарона. Та встретила ее взгляд.

– Ну, как ты? – спросила мать.

– Устала очень.

– Скоро накормлю тебя завтраком.

– Мне есть не хочется.

Миссис Уэйнрайт подошла и стала рядом с матерью.

– Она сейчас совсем хорошая. Совсем молодец.

Глаза Розы Сарона спрашивали мать, но мать старалась не смотреть в них. Миссис Уэйнрайт отошла к печке.

– Ма…

– Ну, что ты?

– Ма… где же?..

Мать не выдержала. Она опустилась на колени рядом с дочерью.

– Бог даст, еще будет, – сказала она. – Мы все сделали, как умели.

Роза Сарона заметалась и с трудом приподнялась с матраца.

– Ма!

– Ты не виновата!

Роза Сарона откинулась назад и закрыла глаза согнутой в локте рукой. Руфь подобралась к самому матрацу и с ужасом смотрела на нее. Она спросила громким шепотом:

– Ма, она заболела? Она умрет?

– Да нет, что ты. Она поправится. Она скоро поправится.

Вошел отец, нагруженный покупками.

– Ну, как она?

– Ничего, – ответила мать. – Все будет хорошо.

Руфь доложила Уинфилду:

– Она не умрет. Так ма говорит.

А Уинфилд – солидно, совсем как большой, ковыряя щепочкой в зубах, пробормотал:

– И без тебя знаю.

– Откуда?

– Не скажу, – ответил Уинфилд и выплюнул изо рта щепочку.

Мать сунула в огонь последние ветки, поджарила грудинку и сделала к ней подливку. Отец купил белого хлеба. Мать нахмурилась, увидев эту покупку.

– Деньги остались?

– Нет, – ответил отец. – Да уж очень есть хочется.

– А покупаешь белый хлеб, – неодобрительно сказала мать.

– Есть хочется. Ведь мы работали всю ночь.

Мать вздохнула.

– А как дальше будем?

Пока они ели, вода поднималась все выше и выше. Эл наскоро проглотил свою порцию и тут же принялся сколачивать настил вместе с отцом. Пять футов в ширину, шесть в длину, четыре фута от пола. А между тем вода подобралась к двери, долго стояла там, словно в нерешительности, и наконец медленно двинулась в вагон. Дождь пошел снова – тяжелые, крупные капли, как и прежде, шлепали по воде, гулко барабанили по крыше.

Эл сказал:

– Ну, давайте поднимем матрацы. И одеяла туда же, а то промокнут.

Они складывали весь свой скарб на высокий настил, а вода заливала пол. Отец и мать, Эл и дядя Джон с четырех углов подняли матрац, на котором лежала Роза Сарона, и устроили ее поверх вещей.

Роза Сарона противилась им:

– Я сама. Я не больная. – А вода прозрачной пленкой разливалась по полу. Роза Сарона шепнула что-то матери, и мать сунула руку под одеяло, потрогала ей грудь и кивнула.

В другом конце вагона Уэйнрайты стучали молотками, сооружая настил. Дождь усилился, но ненадолго и скоро стих.

Мать посмотрела себе под ноги. Вода в вагоне поднялась на дюйм.

– Руфь, Уинфилд, – испуганно крикнула она, – залезайте наверх. Еще простудитесь. – Они забрались туда с ее помощью и неловко примостились на матраце рядом с Розой Сарона. И мать вдруг сказала: – Надо уходить отсюда.

– Нельзя, – сказал отец. – Эл верно говорит: все наше добро здесь. Мы еще дверь снимем и положим наверх, не так тесно там будет.


Они сбились в кучу на высоком настиле и сидели молчаливые, хмурые. Вода в вагоне поднялась на шесть дюймов и только потом залила шоссе и хлопковое поле по ту сторону дорожной насыпи. Остаток этого дня и всю ночь промокшие насквозь мужчины спали на снятой с петель двери. Мать лежала рядом с Розой Сарона. Она то перешептывалась с ней, то садилась на матраце, в тяжелом раздумье глядя перед собой. Оставшийся от завтрака хлеб был спрятан под одеялом.

Дождь шел теперь с перерывами – короткие шквалы сменялись затишьем. На следующий день утром отец ушел куда-то, прямо по воде, и вернулся с десятком картофелин в кармане. Мать хмуро смотрела, как он выломал несколько досок из внутренней обшивки вагона, разжег печку и зачерпнул воды в котелок. Они ели горячую картошку руками. И когда эта последняя пища была съедена, все сидели молча, не отводя глаз от серой воды, и легли спать только за полночь.

Наступило утро, тревожный сон оборвался сразу. Роза Сарона шепнула что-то матери.

Мать кивнула.

– Да, – сказала она. – Пора. – Потом повернулась к мужчинам, лежавшим на снятой с петель двери. – Мы уходим, – яростно сказала она, – будем искать, где повыше. Вы – хотите оставайтесь, хотите нет, а я заберу с собой Розу и ребятишек и уйду.

– Нельзя отсюда уходить, – слабо запротестовал отец.

– Хорошо. Тогда, может, вы донесете Розу до шоссе и вернетесь обратно? Дождя сейчас нет. Мы уходим.

– Хорошо. Мы тоже пойдем.

Эл сказал:

– Я не пойду, ма.

– Почему?

– Мы с Эгги…

Мать улыбнулась.

– Конечно, Эл, – сказала она. – Оставайся. Присмотришь тут за вещами. Вода спадет, мы вернемся. Скорее, пока нет дождя, – торопила она отца. – Вставай, Роза. Поищем, где посуше.

– Я сама пойду.

– Потом попробуешь, когда выберемся на дорогу. Ну, подставляй спину, па.

Отец спрыгнул в воду и стал там. Мать помогла Розе Сарона слезть и подвела ее к двери. Отец взял ее на руки, поднял как можно выше и, осторожно ступая по глубокой воде, обогнул вагон и пошел к шоссе. Там он спустил ее с рук и обнял за плечи. Дядя Джон шел за ними следом, неся Руфь. Мать соскользнула в воду, и платье вздулось вокруг нее пузырем.

– Уинфилд, садись ко мне на плечи. Эл, вода спадет, мы вернемся. Эл… – Она помолчала. – Если… если придет Том… скажи ему, что мы вернемся. Скажи, чтобы поосторожнее был. Уинфилд, садись на плечи… вот так. Не болтай ногами.

Пошатываясь из стороны в сторону, она пошла по глубокой – по грудь – воде. Мужчины помогли ей взобраться на дорожную насыпь и приняли от нее Уинфилда.

Они стояли на шоссе, глядя назад, на красные квадраты товарных вагонов, на грузовики и легковые машины, залитые медленно колыхавшейся водой. И дождь пошел снова, но легкий, моросящий.

– Пойдемте, – сказала мать. – Роза, ты сможешь идти сама?

– Голова немного кружится, – ответила Роза Сарона. – И такая ломота во всем теле, будто меня избили.

Отец жалобно протянул:

– Пойдем, – а куда пойдем?

– Не знаю. Ну, пошли. Помоги Розе. – Мать взяла ее под правую руку, отец под левую. – Поищем сухое место. Что же делать? Вы второй день ходите во всем мокром.

Они медленно двинулись дальше. Они слышали, как несется вода в речке вдоль дороги. Руфь и Уинфилд шагали впереди, разбрызгивая лужи. Небо потемнело, дождь хлынул сильнее. Движения на шоссе не было.

– Надо торопиться, – сказала мать. – Если Роза у нас промокнет, просто не знаю, что с ней будет.

– А куда нам торопиться, этого ты не сказала, – язвительно заметил отец.

Дорога свернула в сторону, следуя излучине речки. Мать окинула взглядом залитое водой поле. Далеко впереди, немного левее, на невысоком холме стоял потемневший от дождя сарай.

– Смотрите! – сказала мать. – Смотрите! Там, наверно, сухо. Пойдемте туда, переждем дождь.

Отец вздохнул.

– Как бы хозяева не выгнали.

Впереди у дороги Руфь приметила красное пятнышко. Она кинулась туда. Жалкий кустик дикой герани, на нем единственный цветок, побитый дождем. Руфь сорвала его. Она бережно отделила один лепесток от венчика и прилепила его себе на нос. Уинфилд подбежал к ней.

– А мне дашь? – спросил он.

– Ну уж нет, сэр! Это мое. Я сама нашла. – Она прилепила – теперь уже на лоб – еще один красный лепесток, похожий на ярко-красное сердце.

– Руфь! Дай мне! Ну дай! – Уинфилд хотел вырвать у нее цветок, но промахнулся, и Руфь ударила его по лицу. Он застыл на месте от неожиданности, потом губы у него дрогнули, из глаз полились слезы.

В это время подошли остальные.

– Ну, что такое? – спросила мать. – Что такое?

– Он хотел отнять мой цветок.

Уинфилд проговорил сквозь слезы:

– Мне только один… я тоже хочу на нос.

– Дай ему, Руфь.

– Пусть сам найдет. Это мое.

– Руфь! Дай ему лепесток.

Руфь почувствовала угрозу в словах матери и решила переменить тактику.

– Ну ладно, – сказала она добреньким голосом. – Я сама тебе прилеплю. – Старшие пошли дальше. Уинфилд вытянул шею. Руфь лизнула лепесток и больно пришлепнула его к носу Уинфилда. – Ах ты сволочь! – тихо сказала она. Уинфилд потрогал лепесток и прижал его плотнее. Они побежали догонять старших. Руфь уже потеряла всякий интерес к своей находке. – Вот, – сказала она, – возьми еще. Прилепи на лоб.

Справа от дороги дождь снова стал сечь воду. Мать крикнула:

– Скорее! Сейчас хлынет. Давайте через изгородь. Тут ближе. Скорее! Ничего, Роза, ничего.

Они почти волоком перетащили Розу Сарона на другую сторону канавы, помогли ей перелезть через изгородь. И тут ливень настиг их. Он лил потоками. Они прошли размытым полем и поднялись на невысокий косогор. Темного сарая почти не было видно за пеленой дождя. Дождь свистел, шумел, и порывы ветра сгоняли его струями. Роза Сарона поскользнулась и повисла на руках отца и матери.

– Па! Ты донесешь ее?

Отец нагнулся и подхватил Розу Сарона на руки.

– Все равно промокли, – сказал он. – Скорее! Уинфилд, Руфь! Бегите вперед.

Они кое-как добрались до сарая и, пошатываясь от усталости, вошли туда. Двери с этой стороны не было. В сарае валялся старый инвентарь – дисковый плуг, поломанный культиватор, колесо. Дождь барабанил по крыше и занавеской закрывал вход. Отец осторожно посадил Розу Сарона на измазанный маслом ящик.

– О господи! – вырвалось у него.

Мать сказала:

– Может, там дальше есть сено. Вон там, за дверью. – Она распахнула заскрипевшую на ржавых петлях дверь. Сено! – крикнула она. – Идите все сюда.

За дверью было темно. Свет проникал туда только сквозь щели в стене.

– Ложись, Роза, – сказала мать. – Ложись, отдохни. Тебе надо обсохнуть.

Уинфилд сказал:

– Ма! – Но дождь, грохотавший по крыше, заглушил его голос. – Ма!

– Ну что? Что тебе?

– Смотри! Вон там!

Мать оглянулась. В полумраке виднелись две фигуры: в углу лежал на спине мужчина, рядом с ним сидел мальчик, смотревший на пришельцев широко открытыми глазами. Мальчик медленно поднялся и подошел к матери.

– Вы хозяева? – спросил он. Голос у него был хриплый.

– Нет, – ответила мать. – Мы просто спрятались здесь от дождя. У нас больная. Нет ли у тебя одеяла, накинуть на нее, пока платье не просохнет?

Мальчик вернулся в свой угол, принес оттуда грязное ватное одеяло и протянул его матери.

– Спасибо, – сказала она. – А что с тем человеком?

Мальчик проговорил хриплым монотонным голосом:

– Он сначала болел… а теперь умирает с голода.

– Что?

– Умирает с голода. Собирали хлопок, заболел. У него шесть дней ни крошки во рту не было.

Мать прошла в угол сарая и посмотрела на лежавшего там человека. Ему было лет пятьдесят. Заросшее щетиной, призрачно худое лицо: широко открытые глаза, взгляд бессмысленный, остановившийся. Мальчик стал рядом с ней.

– Твой отец? – спросила мать.

– Да. Он все отказывался от еды – то, говорит, не хочется, то недавно поел. Все мне отдавал. А сейчас совсем ослаб. Шагу ступить не может.

Дождь немного стих, и стук капель по крыше перешел в ласковый шорох. Худой, как призрак, человек шевельнул губами. Мать опустилась на колени и подставила ему ухо. Губы шевельнулись снова.

– Да, да, – сказала мать. – Вы не беспокойтесь. Ничего с ним не будет. Подождите, я только сниму мокрое платье с дочери.

Мать вернулась к Розе Сарона.

– Раздевайся. – Она загородила ее одеялом. И когда Роза Сарона сняла с себя все, мать накинула ей одеяло на плечи.

Мальчик снова подошел к ней.

– Я ничего не знал. Он все отказывался от еды – то, говорит, недавно поел, то не хочется. Вчера я пошел, разбил окно, украл хлеба. Дал ему пожевать немного. А его стошнило, он после этого еще больше ослабел. Ему бы супу или молока. У вас нет денег на молоко?

Мать сказала:

– Ты перестань. Не беспокойся. Мы что-нибудь придумаем.

Мальчик вдруг закричал:

– Да он умирает! Я вам говорю, он с голоду умирает.

– Перестань, – повторила мать. Она посмотрела на отца и дядю Джона, с беспомощным видом стоявших около умирающего. Она посмотрела на Розу Сарона, закутанную в одеяло. Взгляд матери сначала только на секунду встретился со взглядом Розы Сарона, но потом она снова посмотрела на нее. И обе женщины глубоко заглянули в глаза друг другу. Роза Сарона задышала тяжело, прерывисто.

Она сказала:

– Да.

Мать улыбнулась:

– Я знала. Я так и знала. – Она потупилась и посмотрела на свои руки, сжимающие одна другую.

Роза Сарона шепнула:

– Вы… вы уйдете отсюда… все уйдете?

Дождь еле слышно шуршал по крыше.

Мать протянула руку, откинула спутанные волосы со лба дочери и поцеловала ее в лоб. Мать быстро встала.

– Пойдемте отсюда, – сказала она. – Пойдемте все в пристройку.

Руфь открыла рот, собираясь спросить что-то.

– Молчи, – сказала мать. – Молчи и марш отсюда. Она пропустила их мимо себя в пристройку, увела туда же и мальчика и прикрыла за собой скрипучую дверь.

Минуту Роза Сарона неподвижно сидела в наполненном шорохом дождя сарае. Потом она с трудом подняла с земли свое усталое тело и закуталась одеялом. Она медленно прошла в угол сарая и остановилась, глядя на изможденное лицо, глядя в широко открытые испуганные глаза. Она медленно легла рядом с ним. Он покачал головой. Роза Сарона откинула одеяло с плеча и обнажила грудь.

– Так надо, – сказала Роза Сарона. Она прижалась к нему и притянула его голову к груди. – Ну вот… вот… – Ее рука передвинулась к его затылку, пальцы нежно поглаживали его волосы. Она подняла глаза, губы ее сомкнулись и застыли в таинственной улыбке.


Глава двадцать девятая | Гроздья гнева | Примечания