home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава вторая

Повышение

Получив долгожданное повышение, я собрал манатки, попрощался с родными и курьерским поездом убыл в славный город Каменск. Теперь я – младший логик. Не бегать мне больше по бурелому, размахивая дедовским мечом, не ползать с «дыроделом» по подвалам и чердакам. Мое дело отныне – обмозговывать и доводить до блеска те дурные или толковые идеи, что взбредут в голову губернскому Воеводе и нашим патриархам-логикам. Сто лет им жизни и еще столько. Аминь.

Непыльная работенка. Если, конечно, ты способен дни и ночи напролет просиживать в штабе, всухомятку сжевывая свои собственные гениальные планы и разрабатывая начальственные, которые куда как хуже. И не слишком мучиться, посылая в огонь родных и друзей…

Кедрин я покинул с легкой душой. За родителей – по крайней мере, первое время – я был спокоен. Оправившись после экспедиции в «замок» нгомбо, отец решил как следует отдохнуть – половить стерлядку в реке Горюн, побродить по золотой от осенних лиственниц тайге. И мать с собой забрал. Хватит ей как заводной крутиться на кухне да из стирки не вылезать. Дети уже взрослые – прекрасно могут себя обслужить. Пришла пора малость пожить в свое удовольствие.

Поселились мои родители на заимке у лесничего Фильки. Филька – этакий пятидесятилетний мальчик, неисправимый растрепай и оболтус, но при этом лучший следопыт и охотник во всем уезде, а может, и в губернии. Изба у него просторная, с отличной русской печью – матери должно понравиться. Отца же вовсе будет не вытащить из леса-

Курьерский прибыл на Южный вокзал строго по расписанию. На перроне меня встретил ординарец. Мотор дожидался на привокзальной площади. Водитель, в кожаной куртке, фуражке и в очках-консервах, с ветерком промчал нас по городу.

Могучее семиэтажное здание каменской рати занимало целый квартал на северной стороне Триумфальной площади. Было оно грязно-серое, нелепо увенчанное островерхими башнями. Как рассказывали и-чу, приезжая на побывку в Кедрин, в народе сие сооружение прозвали Блямбой. Остры на язык наши сибиряки – хоть просвещенная Европа и почитает их за лесных дикарей.

Семь этажей, семь парадных, семь башен – магия цифр!.. Массивные колонны с натугой удерживали тяжеленные портики, покрытые героическими барельефами из древней истории Гильдии. Справа и слева от главной лестницы обнаженные атлеты и-чу попирали ногами поверженных драконов. Над дверями – золоченая эмблема Гильдии: орел, клюющий змею. И подыхающий гад, и торжествующая птица казались частями единого целого.

Охрана на главном входе оказалась невелика – шестеро меченосцев с автоматами наперевес, – но то были лучшие из лучших бойцы губернии. Временный бумажный пропуск, который мне вручил ординарец, был тщательно изучен и даже обнюхан приведенной из дежурки служебной собакой. Новое удостоверение в кожаных корочках с золотым тиснением ожидало меня в канцелярии.

Широкие коридоры штаб-кварткры были немноголюдны. Темный паркет натерт до зеркального блеска. Пахло мастикой – едва заметно – и вечностью – гораздо сильней. Шаги гулко отдавались в тишине. Висящие в простенках огромные полотна с баталиями и сценами охоты навевали воспоминания о золотом веке Империи. Наша кед-ринская штаб-квартира была намного скромней и скорее напоминала человеческое жилье, а не музей.

Воевода лично со мной побеседовал. Он оказался невысоким, жилистым, чрезвычайно подвижным и-чу. А вот лицо у него было холодное, застывшее – порой оно казалось маской. За ней прятался совсем другой человек, а сам Назар Шульгин в эти мгновения становился похож на вер-вольфа, за которым наш отряд охотился битых три месяца.

Воевода непрерывно скакал по кабинету, оказываясь то у двери, то за письменным столом, то у зашторенного окна. Уследить за ним было трудно даже и-чу. А когда Шульгин наконец угнездился за столом, его гибкие, словно членистые, руки ни минуты не оставались в покое – беспрестанно перебирали какие-то вещицы. А на письменном столе их было разложено великое множество.

Поймав мой взгляд на своих руках, Воевода не смутился и продолжал в течение всего разговора трогать и перекладывать с места на место портсигары, пепельницы, зажигалки, губные гармошки, ножи для бумаг, ручки, коло-кольцы, брелоки, наручные часы без ремешков и браслетов и прочие разности.

Поинтересовавшись здоровьем моего глубокоуважаемого батюшки и расспросив о положении в уезде, он любезно предложил мне передохнуть недельку, а уж потом начинать работу. Наверное, проверял меня. Я сказал, что готов приступить к делу немедленно.

Зазвонил телефон. Я хотел подняться из-за стола.

– Сидите-сидите! – всплеснул он руками. – От вас, Игорь Федорович, у меня секретов нет! – Воевода с равнодушным видом выслушал чей-то доклад, произнес тускло: – Я сам решу. Ждите. Скоро подойду.

Я не поверил его спокойствию – на другом конце провода орали благим матом. Любой на месте Шульгина рявкнул бы в ответ, а он, аккуратно повесив трубку, извинился и быстро закруглил наш разговор. Мы сошлись на трех днях отпуска. Признаться, я с облегчением покинул его мрачноватый кабинет, обшитый панелями из мореного дуба и заставленный великолепными чучелами побежденных чудовищ. Не понравился мне Воевода – что уж лукавить. Но я отгонял неприятное чувство: мало ли, кто кому несимпатичен…

В кассе я получил весьма солидные подъемные и тут же – по наводке адъютанта Воеводы – снял отличную трехкомнатную квартиру в престижном квартале Быстрый Ручей. Внеся задаток и вежливо увильнув от предложенного хозяйкой чая, я кинул вещи посреди гостиной и пошел осматривать город. Смешно – к своим тридцати трем годам я умудрился ни разу не побывать в губернской столице.

Город был большой и очень разный. Не такой уютный, как Кедрин, но гораздо просторнее и, главное, на любой вкус. Можно выбрать квартал по душе и прожить в нем целую жизнь. И не поверится, что в какой-то полуверсте – совсем иной мир, другой ритм жизни, не такие лица, запахи, звуки…

Я пообедал в маленьком тихом кафе и снова гулял по центру Каменска. Неоднократно против воли возвращался к Триумфальной площади с Блямбой и еще несколькими парадными громадами, от которых веяло забытыми победами сибирского оружия.

Выбирал новый маршрут, и снова меня выворачивало, приводя на площадь то узкими торговыми улочками, то широкими, светлыми бульварами, которые были засажены липами и кленами. Словно леший по болоту водил. Да я не слишком и сопротивлялся этим выворотам – даже любопытно стало: сколько можно ориентировку терять при моих-то навыках и генах следопыта? Но в конце концов мурашки по коже побежали – заколдованное это место, а может, и вовсе проклятое…

Набродившись до ломоты в ногах и обнаружив, что пошел третий час ночи, я без особого труда нашел дорогу домой. Домой… Удивительное дело: я уже считал эту необжитую квартиру своим домом. А ведь только сутки назад покинул родное гнездо Пришвиных…

Работать с Воеводой было трудно, но интересно. Когда на Кобылкинский уезд опустилась гигантская туча кровавой саранчи, Назар Шульгин инспектировал приграничные рати и-чу. Крылатые насекомые размером с большой палец руки грозили сожрать не только посевы, домашнюю птицу и скот, но и самих местных жителей. Безжалостные и неустрашимые хищники были невероятно прожорливы и могли поглотить за день пищу, равную их собственному весу.

Воевода не стал возвращаться в Каменск из Шишков-ца, где его застала дурная весть. Не захотел руководить операцией из своего обихоженного кабинета в Блямбе. Не полетел он и в Кобылкин – на месте командовать спешно переброшенными туда отрядами. Он вызвал в Шишковец меня и еще десяток офицеров губернского штаба; мы захватили с собой несколько пудов оружия и амуниции.

Мы летели на юг на армейском аэроплане. Ураганный ветер трепал машину, она то и дело ухала в воздушные ямы, и казалось, пришел наш смертный час. Вцепившись в скамейку, стоящую вдоль борта, я проклинал Воеводу, кровавую саранчу, военную авиацию и даже неугомонных духов воздуха. По-моему, аэропланы – одна из разновидностей чудовищ.

«Под крылом ероплана о чем-то поет зеленое море тайги…» – в рокоте моторов звучала популярная песня. Тайга с высоты действительно походила на море, вот только молчала она – пели пропеллеры, пели который час. Я заметил в иллюминаторе пятнышко родного Кедрина – мы летели в Шишковец напрямки, пронизывая западную часть уезда.

– Назар – голова! – перекрикивал гул мой новый приятель Ефим Копелев, такой же младший логик, как я. Он работал в Блямбе третий год и считал себя старожилом, а потому пытался мне покровительствовать. Я терпел его повадки, хоть и не нравились они мне. Но без помощи Ефима я наверняка бы наделал ляпов и попал под горячую руку Воеводы. – Который раз спасает положение, хорошенько раскинув мозгами.

– Не говори «гоп»…

– Ай! – отмахнулся Ефим. – За ним – как за каменной стеной. Уверен: сейчас тоже сдюжим. Бывало и хреновей. Прошлым летом в Симагинском уезде взошли «зубы дракона». По стерне поперли – того гляди, из коконов вылупятся грызлы и начнут всех резать направо и налево. Надо туда полтыщи бойцов по воздуху перебросить, а никак: армейские аэропланы на учениях, посадочной площадки в Симагине нет, земля от дождей раскисла. Жителям – один выход: немедля бежать, пожитки бросив. И тут Назар придумал на грызл новорожденных, пока панцири не затвердели, кожеедов напустить. Сбрасывали мы их с пассажирского аэроплана – словно рожь сеяли.

– А с кожеедами что потом? Они ведь сами…

Ефим заулыбался. У него была неотразимая улыбка – белоснежные зубы, добрые складки у рта, сияющие весельем глаза. Да и сам он был красив: высоченный плечистый блондин с осиной талией – из соловецких поморов. Барышень каменских хоть штабелями укладывай.

– Воевода все предусмотрел, ничего не упустил. Кожеедов мы потом горлохватами травили, а горлохватов – болотной «блохой». «Блохи» же сами передохли, едва корм закончился.

Я лишь головой качал. Рисковый человек Шульгин: этак можно весь уезд перезаразить. Вдруг одна мразь другую жрать не захочет или устоит перед хищником? Меняются ведь чудовища быстро: оглянуться не успеешь, а старое средство против них бессильно. Пробуй ищи что поновей, коли •времени хватит…

С кровавой саранчой трудно бороться – в схватке эти насекомые ведут себя как разумные существа. Обнаружив противника, «кровавки» тучей атакуют его, стараясь ослепить, а затем роговыми челюстями перегрызть сонную артерию. Они прекрасно знают человеческую анатомию и даже психологию, умеют хорошенько испугать врага.

Большая часть саранчи умудряется спастись от огнеметной струи и тотчас обрушивается на бойца, а другое оружие против них бессильно. Конечно, над пораженной местностью можно распылять яды. Но убить «кровавку» можно лишь отравой, смертельной и для людей.

Стаей управляет Царица Роя, остающаяся во время боевого похода в огромном «саранчовнике» – искусственном сооружении высотой с трехэтажный дом и с множеством подземных помещений. По волнам эфира, преодолевая сотни верст, несутся ее беспрестанные приказы – словно командующий сидит в штабном бункере и по радио руководит продвижением войск.

Царица Роя – одно из самых опасных чудовищ. Она является на свет в год наибольшей активности солнца (каждые одиннадцать лет) и уже несколько месяцев спустя начинает откладывать яички. Сама Царица бескрыла, вскоре после рождения она теряет подвижность, до самой смерти не покидая «саранчовника». А из яичек наряду с рабочими особями вылупляются и боевые «кровавки». Они в десятки раз меньше Царицы, бесплодны и лишены разума.

Плодятся Царицы только в жарком сухом климате – в раскаленных пустынях глубинной Азии, то бишь у соседей Сибири. При благоприятных условиях Царица может прожить не одну сотню лет, наплодив миллионы «кровавок». Под старость она вырастает размером с кита.

Накопленный жизненный опыт делает ее еще более опасным противником, а сам «саранчовник» к тому времени превращается в неприступную крепость. Порой Царицу охраняют попавшие в рабство, управляемые ею люди. И уж непременно служит ей глазами, ушами, жалами, когтями и клювами вся живность на десять верст окрест – от змей до шакалов, от скорпионов до летучих мышей.

Мудрый и человеколюбивый наш Воевода решил и бойцов поберечь, и мирных селян спасти. А потому нам предстояло ударить в самое сердце Роя. Если Царице придет конец, боевые и рабочие особи, лишившись командования, умрут от жажды в течение двух-трех дней – самостоятельно они не способны ни есть, ни пить.

Наши наблюдатели проворонили стаю, когда она пересекала границу. Наверняка «кровавки» летели безлунной и беззвездной ночью. Учитывая розу ветров и хорошо зная сезонные миграции этой нечисти, Шульгин вычислил начальную точку перелета, а значит, и местонахождение «саранчовника». Разведка подтвердила его правоту: «саранчовник» действительно находился в Джунгарии.

Никаких дипломатических нот Президент Сибири хану Джунгарии не направлял, и разрешения на пролет над своей территорией хан Чугучак, конечно же, не давал, не говоря уж о самой карательной операции. Воевода изрядно рисковал, вторгаясь на сопредельную территорию без ведома гражданских и военных властей Сибири. Он рассчитывал провести операцию молниеносно, чтобы не засекли ни пограничники, ни караванщики.

– Долго летели! – встретив нас на шишковецком аэродроме, буркнул Назар Шульгин. Благодарности мы от него, само собой, не ждали. И все ж таки обидно.

– Думаешь, небось: слова доброго не скажет – как с цепи сорвался, – зашептал мне Копелев. – Но он отходчив во гневе и щедр на похвалу. Когда все позади. Злость – она пройдет, от волнения это. Тут уж надо потерпеть. Стоит того…

Твердой земле под ногами мы радовались до заката. Аэроплан снова заправили, и он поднялся в воздух, как только солнце ухнуло за Шимханский хребет. Воевода и его адъютант летели с нами. Шульгин никому не доверил командование вылазкой – лично возглавил бойцов. В который раз он Ставил на кон собственную жизнь – к вящему неудовольствию уездных Воевод.

Армейский пилот, давным-давно работавший на Гильдию и немало повидавший, был мрачен. Он боялся сбиться с курса, опасался повредить машину при посадке и был убежден, что взлететь снова не удастся. А во мне сидела непонятная уверенность: Воевода прав, и мы покончим с Царицей Роя. Если долетим. Ночной полет пугал меня гораздо сильнее, чем предстоящая битва.

Незаметно мы пересекли джунгарскую границу и оказались вне закона. Теперь мы на чужой территории, и, случись что, нам никто не поможет. Хан в полном праве растереть незваных гостей в порошок.

За бортом царил мрак. Едва мы миновали последний сибирский поселок с освещенными окошками изб-пятистенок, земля словно бы исчезла вовсе. Пилот летел по приборам, а отечественному «железу» я не очень-то доверяю. Знаю, как порой халтурят сибиряки. Одна надежда на лет-чика-пилотчика: наверняка довел свою «птицу» до блеска, каждую гайку и тросик проверил сотню раз.

Сесть нам предстояло на освещенную кострами гладкую базальтовую плиту. Их разожгут два разведчика и-чу, на долгие годы обосновавшиеся в Джунгарии. Выйдя на верблюдах из разных оазисов и совершив изнурительный дневной переход по пустыне, они должны сойтись в одну точку, чтобы встретить нас. Вполне возможно, после операции они будут раскрыты. И тогда многолетняя конспирация, тщательно разработанные легенды – все насмарку. Но, похоже, Воеводу это не слишком волновало.

Время шло, а долгожданных огоньков во мраке все не было. Неужто аэроплан сбился с курса? Даже Назар Шульгин забеспокоился – то и дело заглядывал в кабину, с трудом пробираясь через заваленный тюками салон. И хотя лицо его было непроницаемо, мы чувствовали: плохи дела. Если промахнемся, придется кружить, раскручивая спираль. Риск, что нас обнаружат, вырастет многократно.

– Вижу огни! – на третьем часу полета радостно выкрикнул пилот. Воевода передал его слова, и мы воспрянули духом.

Конечно, это могла быть ловушка. Если кого-то из наших разведчиков поймали, ханские костоломы сумеют разговорить и камень. В их распоряжении богатейший арсенал восточных пыток. Но что такое джунгарские нукеры для тех, кто идет штурмовать «саранчовник»?

Аэроплан сделал круг над треугольником костров и пошел на посадку. Нас потянуло вперед, валя друг на дружку.

– Держи-и-ись!!! – прошипел Ефим, вцепившись в кожаную петлю.

Движки завыли, словно машина вошла в пике. И тут плита ударила по шасси, машина подпрыгнула. Взболтнуло всю аэроплановую начинку. Скакнул на полу груз. Слетев с сиденья, я упал на тюк с амуницией и вместе с ним сажень ехал по проходу, пока не уткнулся лбом в ящик с бомбометами.

Машину дернуло в бок, крутануло. Раздался треск, аэроплан затрясся. Машина рванулась и, будто освободившись, снова подпрыгнула. А потом опять, уже много легче, ударилась о плиту и побежала по ней. Наконец аэроплан замер. Скрип и скрежет затихли. Все!..

Пилот выпрыгнул из кабины, посветил фонариком, осмотрел крыло, затем выдвинул лесенку, поднялся по ней и распахнул дверь в салон. Внутрь ворвались прохлада и неповторимый аромат остывающего от летнего жара камня. Воздух имел здесь удивительный сладковато-горький привкус, он был совсем другой, чем в Сибири, хотя не так далеко мы улетели от родных мест.

Пилот стоял на фоне ночи, сняв шлем с наушниками, и пытался утереть им пот со лба.

– Ну что там? – спросил Назар Шульгин, единственный из нас, кто не оказался погребен под тюками.

– Угробили «птичку»… – пробормотал пилот. – Угробили, гады…

Аэроплан зацепил крылом за выступ базальтовой плиты, и крыло разломилось. Так что обратно пойдем на своих двоих.

– Да мы тебе новую купим, лучше прежней, – сказал летчику Воевода. Он был зол, но старался не подать виду.

– А ну вас!.. – Пилот хрястнул дверцей кабины.

И-чу поодиночке выбрались из заваленного амуницией и оружием салона. Оказалось, аэроплан замер на краю посадочной полосы. Еще десяток саженей – и мы бы ухнули на песчаные барханы с уступа высотой в трехэтажный дом.

Снаружи царила безлунная ночь – хоть глаз коли. Разведчики сразу потушили свои костры. Если нам повезло и огонь до сих пор никто не заметил, теперь нас сам черт не разглядит.

– Разгружаемся! – скомандовал Назар Шульгин.

И в свете карманных фонариков мы забегали, вытаскивая тюки и ящики из аэроплана. Разведчики нам помогали. Это были узкоглазые коренастые мужчины в светлых рубахах, шароварах и мягких сапогах. Они беззвучно сновали взад-вперед – будто не люди, а духи ночи.

Жара спала, и скоро холод вступит в свои права; а пока настали краткие минуты идеальной свежести, нежной, ласкающей кожу и легкие прохлады.

Мы грузили поклажу на двугорбых верблюдов. Это было непросто. Упрямые животные не хотели признавать чужаков и при каждом удобном случае норовили куснуть нас или хотя бы плюнуть. Мы успевали увернуться, и все же в этом идиотском соревновании приятного было мало.

Воевода посчитал, что ночью идти к «саранчовнику» слишком опасно. На пути полчища песчаных гадов, для которых эта проклятая пустыня – дом родной. В тысячах щелей, норок и гнезд сидят они, готовые выскочить и наброситься. Утром хотя бы видно, в кого стрелять. И потому в поход мы двинулись на рассвете – едва забагровел лилово-черный горизонт.

Незаметно подобраться к «саранчовнику» нам не удалось. Подвластные Царице Роя летучие мыши засекли аэроплан еще на подлете к базальтовой плите. И Царица имела в своем распоряжении полночи, чтобы собраться с силами и встретить незваных гостей.

Восемь верблюдов, которых вели разведчики, несли на себе часть нашего оружия, боеприпасы, амуницию и провиант. Мы шли пешком, зато налегке. Воевода шел во главе каравана, задавал темп и первым встречал опасность.

Мы добрались бы до «саранчовника» всего за пару часов, не мешай нам Царица. Однако наш поход затянулся и захватил самое жаркое время суток. Пекло было такое, что и грешникам в аду не снилось. Неподвижный воздух ложился нам на головы и плечи раскаленным тяжелым покрывалом. Нагревшаяся во флягах подсоленная вода была отвратительна. Я плавился, как сыр на сковородке, я подыхал от жары, ибо впервые в жизни очутился в самой настоящей пустыне, среди раскаленного песка. Он прожигал насквозь подошвы сапог и портянки, и только благодаря самозаговорам мы шли, не замечая боли.

Кто бы мог подумать, что жалкие пять верст мы будем преодолевать целых семь часов? Птицы пикировали, держа в когтях ядовитых скорпионов или тарантулов, и сбрасывали их нам на головы. Нужно было одновременно задирать голову, следя за сверкающими небесами, и внимательно смотреть под ноги – не такое это простое дело. Ядовитые змеи возникали словно ниоткуда и бросались на людей и несчастных верблюдов. Не всегда мы успевали вовремя заметить их и сделать точный выстрел.

Укушенные эфами и степными гадюками бактрианы опускались на колени, клали голову на землю и закрывали глаза. Хорошо хоть не глядели на нас с тоской и укоризной. Все приспособления верблюдов к суровой пустынной жизни не могли им помочь – ни способность обходиться без воды два месяца, ни умение делать по полсотни верст в сутки с поклажей до пятнадцати пудов, ни наличие толстых мозолей, спасающих от раскаленного песка. На каждого бактриана приходилось сразу по нескольку смертельных укусов.

Еще на первой версте мы потеряли четырех верблюдов. Часть поклажи перегрузили на уцелевших животных, но одеяла, половину еды и пять коробок с патронами и гранатами пришлось зарыть в песок. Потом атак стало меньше: жара действует на всех. Но теперь мы боялись шагнуть: вдруг из невидимой норы выскочит очередная ядовитая тварь и вопьется тебе в ногу? Рано или поздно даже самые натренированные органы чувств начинают уставать. И наша способность к сопротивлению слабела с каждым часом. Враги беспрерывно мерещились нам в танцующем от жара воздухе. Мы пытались разглядеть их сквозь черные круги, роящиеся перед глазами. Мы пытались услышать их сквозь кладбищенский звон в ушах. И медленно, страшно медленно шли вперед.

На третьей версте мы попали в заросли белого саксаула. Там была мертвенная тишина, и похожие на скелеты деревья тянули к небу свои белесые сучья толщиной с руку. Их окружали кучи сухих веток, которые отмирают в начале каждого лета. Скопившиеся за долгие годы ветви кое-где погребали под собой материнский ствол. Многие деревья давно погибли, но так и стояли мертвые. Ведь древесина саксаула никогда не гниет и настолько тверда, что о нее затупится самый острый топор.

Мы шли по извилистым проходам в саксаульнике. Хоть и густы были заросли, в них нет ни малейшей тени, и, казалось, жара душила еще сильнее – голые ветви ничуть не защищали от солнца, а переплетенные стволы преграждали дорогу возникшему было ветерку.

Когда позади осталась половина пути, наш караван растянулся. Мы едва передвигали ноги. Чудо, что ни с кем из нас не случился тепловой удар.

Ефим Копелев вдруг провалился по пояс в какую-то яму. Мы тотчас вытащили его за руки. Слава богу, он ничего себе не сломал и даже не вывихнул – лишь потянул связки. Это было начало нового испытания. Дальше ловушки встречались на каждом шагу. На ближних подступах к «саранчовнику» какие-то звери успели нарыть сотни, если не тысячи подземных ходов.

Наши уцелевшие к тому времени верблюды неминуемо поломали бы ноги. Пришлось оставить их под охраной разведчика и двоих офицеров. Верблюды очень пригодятся нам на обратном пути. Там же мы сгрузили запасы пищи, амуницию и даже часть личного оружия. Ведь нам теперь тащить на себе бомбомет и ящики со снарядами.

Глотнув мерзкой водицы, мы взгромоздили на себя тяжеленный груз. Только Воевода и хромающий Ефим Копелев шли налегке, зато они должны были прикрывать остальных.

На мою долю выпало нести двухпудовый ствол бомбомета. В паре со мной был второй разведчик, не проронивший за всю дорогу и двух слов.

Полуторасаженный металлический ствол был обмотан покрывалом и все равно раскалился, так что не было терпежу. То и дело повторяя самозаговор, мы с разведчиком пытались выдержать эту боль. Из-за его действия меня охватило тупое безразличие ко всему на свете, но после я обнаружил на плече огромный лопнувший пузырь, и мясо было стерто чуть не до кости. Вытекшая лимфа и кровь пропитали одежку и засохли на ней серо-бурой коркой.

Мы шли вперед через не могу, пошатываясь, оступаясь, с трудом разбирая дорогу. Едва не теряли сознание, но упрямо передвигали ноги. Казалось, сама природа была против нас. А вдруг именно мы, и-чу, а не чудовища – выродки, смертельно опасные для мироздания, и мать-природа справедливо желает стереть нас с лица Земли?

И вот наконец вдалеке показался он – проклятый и долгожданный «саранчовник». Это было грандиозное сооружение – пятнадцати саженей в высоту и восьми в диаметре у основания. Кривоватая, чуть склоненная к западу крепостная башня, изрытая множеством отверстий. Воевода потом сказал, что таких больших «саранчовников» он еще никогда не встречал. А ведь в бытность свою разведчиком в пустыне Гоби Шульгин повидал их десятка два. Самое трудное было подобраться к «саранчовнику». Когда он оказался в пределах досягаемости бомбомета, все подумали, что судьба боя решена. Разнести в клочья этот рассадник чудовищ – дело техники. Офицеры спешно устанавливали трубу бомбомета на треноге, а из песка десятками выпрыгивали обезумевшие суслики, пытаясь вцепиться нам в руки. Воевода и разведчик стремительно поворачивались и взмахивали мечами, словно и не было изнурительного перехода по пустыне. Лезвия рассекали несчастных сусликов пополам.

И тут из кривой башни к нам потекла красная река – миллионы слепых рабочих особей, посланные своей Царицей. Они не имели ни ядовитых жвал, ни острых когтей, ни сильных челюстей. Они должны были задавить нас массой, затопить, погрести под собой…

Пули разбрызгивали насекомых, но через окровавленные ошметки тут же перетекал неостановимый красный поток. Насекомые не обращали внимания на огонь, они не боялись смерти, не зная, что это такое. А мы не могли расстреливать их всех – для этого понадобились бы сотни тысяч патронов. Живая река катилась на нас.

Подпустив саранчу ближе, мы разрядили в нее огнеметы. Остатков горючей смеси хватило лишь на полминуты: мы изрядно потратились по дороге сюда. Затем мы начали забрасывать красную реку гранатами. Надолго их не хватит.

Назар Шульгин зарядил фугасную бомбу в ствол и сделал первый выстрел. Грохот ударил в уши, бомбомет дернулся и пропал в едком вонючем дыму. Бомба взорвалась, ударив в основание кривой башни. Башня содрогнулась.

– Снаряд! – рявкнул Воевода.

Ему поднесли новую фугаску. Выстрел. Башня снова вздрогнула, но устояла. Когда дым и песчаная пыль рассеялись, в основании мы увидели саженную дыру.

Нас захлестнула первая волна «кровавок». Мы топтали их, молотили прикладами. Они хрустели, поскрипывали, шелестели. «Кровавки» накатывались, и вскоре мы погрузились в них по колени. Заряжать бомбомет стало труднее. Однако Шульгин продолжал вести огонь.

Выстрел. Попадание! Выстрел. Точно! Выстрел. В цель! Река продолжала течь, изливаясь из огромных пробоин в «саранчовнике». Я больше не мог топтать «кровавок». Не мог я и подносить снаряды. Ноги мои до бедер увязли в липкой беловато-красной гуще.

Тугой напор тысяч хитиновых телец опрокинул меня на спину. Медленно и оттого еще более страшно я стал погружаться в месиво из живых и мертвых «кровавок». «Конец!» – промелькнула мысль, и я, зачем-то набрав в грудь воздуха, скрылся с головой.

Выстрел… Это была последняя бомба Воеводы. Грохот докатился до меня сквозь толщу копошащихся насекомых. И тут в мире что-то изменилось. Звуки внезапно смолкли, прекратилось вокруг меня и всякое движение. «Кровавки» застыли в ожидании нового приказа – а его не было. Затем они начали расползаться. Мы перестали быть их врагами. Теперь они не замечали нас, они уже не замечали никого и ничего. Значит, Царица Роя убита.

Выбравшись из гущи мертвых «кровавок», отплевавшись, продышавшись и очистив лицо от мерзостной, вязкой массы, мы без сил повалились на песок. Шульгин один остался стоять, вцепившись в свой бомбомет. Он привязал себя к треноге, чтоб не снесла живая волна, и только поэтому смог сделать решающий выстрел. А теперь у него просто не было сил освободиться.

Обратный путь к сибирской границе был долог и труден, но куда легче прорыва к «саранчовнику» сквозь раскаленную пустыню. И неделю спустя мы уже сидели в купе скорого поезда и, не веря своему счастью, попивали крепко заваренный чай с настоечкой пополам, а потом блаженствовали на чистых накрахмаленных простынях.

Подъезжая к Каменску, я решился задать Воеводе давно занимавший меня вопрос:

– Почему вы взяли с собой именно нас, а не алтайцев или, скажем, беглых уйгуров? Мы ведь не знаем пустыни, не привыкли к такому пеклу и могли погубить экспедицию.

Назар усмехнулся и покачал головой. Оказывается, он всего-навсего решил проверить в деле нас, штабников. Ему было необходимо знать, чего мы стоим и можно ли полагаться на нас в трудный момент.

«Он хотел пропустить нас через самую лихую мясорубку – и пропустил, рискуя собственной жизнью, – думал я, пораженный. – Он никогда не останавливается на полпути, ни в чем не знает удержу. Не дай бог, грянет лихая година…»


Глава первая Замок людоеда | Умереть и воскреснуть, или Последний и-чу | Глава третья Раскол