home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава первая

Потолок с трещиной

Я стоял у карты Каменской губернии и указкой размашисто чертил стрелы длиной верст этак в пятьсот: сюда вот рубанем всей мощью – р-раз, р-раз, а если охватят, из горловины «мешка» выскочим – так, так и так, а потом ночной стремительный марш – и встречный бой!.. Едва толстенную бумагу острием не проткнул. Был я, что называется, в ударе, и казалось мне: все в наших руках, сдюжим – что бы ни случилось, надо только собрать силы в стальной кулак, размахнуться посильней и-и-и…

Собеседников своих я убедил. Зажглись глаза, прекратилось назойливое постукивание по крышке огромного стола. Следили за движением указки, каждое мое слово ловили. Сегодня я царил в штабе, я вершил судьбы тысяч людей, решал, кому жить, а кому умереть. По большей части – умереть. Весь вопрос: где, когда и ради чего…

Кто мы такие? Оперативный штаб Армии Белого Солнца – так теперь называется наше крыло Гильдии. Белое солнце изображено на стяге Истребителей Чудовищ. Этот цвет – цвет и-чу. Чудовища же всегда были черными. Ну а те, кто с ними связался, смешал цвета – им вовек не отмыться от серого, грязного…

И сейчас оперативный штаб определял судьбу осенне-зимней кампании. Докладывать поручили мне – очевидно, в свете недавних заслуг, ведь всеми признанного руководителя у нашей Армии пока нет. Его предстоит избрать – можно представить, какие закулисные баталии нас ожидают. А до тех пор Армию Белого Солнца возглавляет Военный Совет. Также у нас имеется «священный покровитель» – Великий Логик Сибири Феофан Васильчиков, который на словах поддержал наше крыло, но, правда, даже пальцем не шевельнул, чтобы нам помочь.

Да и Армии самой, по правде говоря, пока нет – только разрозненные, раскиданные по стране отряды. Из них еще предстоит выковать единый военный организм. Большая часть Гильдии по-прежнему не определилась и выжидает.

Противостоящая нам Армия Белого Меча собирается вокруг фигуры тобольского Воеводы Алексея Пушкарского – превосходного тактика, прирожденного оратора, умеющего зажечь любую аудиторию, и отчаянного храбреца. Но… все эти великие достоинства не могут перевесить одного-единственного недостатка: Пушкарский дьявольски тщеславен.

Армия Белого Меча готовится взять реванш. Там полным-полно горячих голов, которые уверены: достаточно нанести внезапный, разящий удар, и фортуна снова повернется к ним лицом. Они жаждут отмщения за «предательское нападение в Каменске» – так они теперь называют выигранный нами бой.

Кроме них, в Армии Белого Меча есть и другие и-чу – хладнокровные, расчетливые, способные заглянуть на десять ходов вперед. Например, амурский Воевода Арсений Дятел или начальник Академии и-чу Олег Старцев. Для меня они остаются загадкой. Не могу понять, чего ради эти блестящие стратеги, мозг Гильдии, побратались с Пушкарским. Какую выгоду они ищут для себя лично или для всей Гильдии Истребителей Чудовищ?

Итак, я живописал план операции под кодовым названием «Малая кровь». Чтобы собраться в кулак, нашим отрядам предстояло с боями преодолеть от ста до двух тысяч верст. На ходу громя мелкие группы неприятеля, они должны избегать регулярных сражений. Это скорее шахматная партия, чем полноценная война.

Все, или почти все, будет зависеть от полевых командиров. Никакие штабисты, пусть они семи пядей во лбу, не способны их заменить. Из штаба не уследить за быстрыми изменениями ситуации – особенно при наших средствах связи. Зачастую судьбу боя решает вера в тебя бойцов, без которой их не увлечь в смертельную атаку…

В оперативном штабе меня терпели – до поры до времени, надо полагать. Выскочек никто не любит. Конечно, тридцатилетние маршалы галльской революции еще полтора века назад били дряхлых генералов Священной Римской Империи, однако этот урок не пошел впрок. Служебная лестница высока, и офицеру надлежит пройти ее ступени, будь хоть война, хоть чума.

В штаб-квартире нарымской рати собрались командиры губернских и городских ратей, во всеуслышание поддержавшие штурм Блямбы. Не приехали только Воеводы Тулуна и Нерчинска – да и то не по злому умыслу: застряли в пути. Расписание поездов, когда-то почитаемое не меньше священного писания, с недавних пор превратилось в филькину грамоту. Даже литерные составы иногда сутками стоят.

После каменских событий и гибели Лиознова в стране отчего-то все пошло наперекосяк; служилые люди переставали исполнять возложенные на них обязанности, вековые традиции вдруг оказались нелепым пережитком имперских времен, непреложные правила, по которым строилась жизнь отлаженного государственного механизма, подвергнуты осмеянию. Временный Правитель больше занимался личными делами, чем страной. Любому мыслящему и-чу стало ясно: грядет что-то страшное, Сибирь – на пороге скорых, решительных перемен. И все зависит от того, кто именно возьмет на себя ответственность за судьбы семидесяти миллионов сибиряков и в какую степь понесет нового вершителя.

Стреляли из дальнего конца зала совещаний, из странного черного облака. Возникнув из обычной тени, облако мгновенно заволокло стену, увешанную батальными гравюрами, ряд стульев и витрины со старинным оружием. Невидимые стрелки расстреливали нас как в тире – одного за другим, на выбор.

Охрана не спешила к нам на помощь. Да жива ли она?.. А наши мечи и автоматы аккуратно сложены в приемной, в шкафу у адъютанта Воеводы. До них было не добежать.

Мой двоюродный дядя Никодим Ершов вскочил из-за стола и рухнул навзничь на роскошный парсианский ковер – две дырки возникли на его могучей груди, на кармане с серебряной эмблемой Гильдии. Ефим Копелев уткнулся лицом в столешницу – пуля вошла ему в затылок. Усть-ертский Воевода Фрол Полупанов швырнул тяжелую малахитовую чернильницу на вспышку выстрела и повалился вместе со стулом. Чернильница исчезла в черном облаке без следа.

Богатырь Максим Игрунок сделал к стрелкам целых шесть шагов. На каждом шагу его огромное тело принимало смертельную пулю, замирало на миг и снова устремлялось вперед. Если бы добрался – голыми руками… Не сумел. Шестая пуля, вошедшая в переносицу, оказалась последней. С грохотом обрушился нарымский Воевода на пустые стулья, стоящие у дальнего края стола, и разом сокрушил три штуки.

Метнув в облако остроконечную указку, я ускорился и был всего в паре прыжков от невидимых стрелков, когда меня на лету отбросил назад сатанинский удар в грудь.

…Когда я вывалился из мрака – тягучего, прилепившегося клейкой паучьей нитью к каждой моей клеточке – и обнаружил, что могу различать свет и тьму, я удивился и обрадовался. Ведь я был уверен: этот мрак уже не отпустит меня.

Не шевельнуть ни рукой, ни ногой. Главное – я еще не умер. Это точно. Я видел потолок! На том свете не бывает потолка с ветвистой трещиной наискосок. Вообще-то их было много, этих трещин, но сосчитать их не удавалось. Одна. Две. Три. Дальше сбился. Снова начал. Одна. Две… Больше не могу. Перекур.

Итак, я не один. У меня имелись трещины. И большая, правильной формы паутина с настоящим пауком посередке. Вокруг меня лежали мои товарищи, но я никого не видел и потому не думал о них. Я не помнил, что произошло. Мир сузился до этой аккуратной паутины, и сам я отныне был мухой, прилипшей к ее краю и с ужасом ждущей, когда появится хозяин, со скрипом раздвинет жуткие челюсти…

Меня куда-то волокли. Потолок уплывал за лоб, к темени. Я хотел спросить: куда, зачем? Язык не слушался, губы не слушались, гортань – тоже. Боли я не чувствовал – был словно ватный. И страха не осталось – только раздражение и обида. Кто-то все решил за меня, кто-то мной управляет, а я не желаю никому подчиняться, я не хо-чу!

И тут я вспомнил, что произошло в штабе. И застонал от боли. Я впервые ее ощутил. В сердце вонзили раскаленный прут – и вскоре пылала вся грудь и голова. А меня продолжали куда-то нести: белый потолок сменился серым небом, серое небо – белым потолком, который почему-то стал гораздо ниже.

«Это не убийцы, – решил я. – Они не стали бы откладывать контрольный выстрел и удар, отсекающий голову. Таков порядок. Значит, им понадобился „язык“.

– Игорь! Ты меня слышишь?

Дурацкий вопрос. Конечно слышу. Но что это меняет?

– Игорь! Если слышишь, моргни два раза. Или пальцем шевельни. Игорь!

Голос вроде знакомый, а никак не узнать. «Игорь…» Кто-то из своих. Непонятно… Я попытался моргнуть, как просили. Не получилось. Попробовал силою самозаговора овладеть веками, напрягся, вспоминая логические слова, и тотчас все стало меркнуть.

Когда снова пришел в себя, увидел рядом смутную белую фигуру. Она была неподвижна. Она не знала, что я уже в порядке. А я был рад, что у меня посетитель. Я успел отдохнуть от людей, и одному стало скучно. Я был очень рад. Теперь бы понять, кто это.

На меня пристально смотрел отец. Я сразу узнал с детства знакомый, душу вынимающий, полный осуждения взгляд, который он всегда маскировал под удивление. «Как ты мог это сделать? Ведь ты же мой сын». И в очередной раз я чувствовал себя экзотическим насекомым, которому не место среди людей.

– Ты пришел меня судить?

Отец молчал, но я слышал его голос. Он читал мне приговор, который был бесконечен, – отец все не мог добраться до назначенного мне наказания. Наказанием стал его взгляд, наклон головы, движение плеч… И я попытался оправдаться, остановив этот немой монолог, который почище расстрела.

– Я не сумел себя заставить… – Слова застревали в горле. Вот не думал, что придется оправдываться еще и в том, чего я не совершил в тот страшный день – день штурма Блямбы. До сих пор меня проклинали именно за содеянное.

Отец не отозвался. Мне даже почудилось, что глаза его закрыты.

– Использовать осадную артиллерию – против своих… Мы за пару минут уничтожили бы стрелков у окон… Но расстреливать Гильдию из орудий – это было выше моих сил. – Никак не удавалось собрать расползшиеся по пылающей черепушке мысли. – Меч и пуля еще дозволены… как последний аргумент в споре. Это было все еще наше внутреннее дело. А пушки и бомбы – нет. Это уже настоящая война. Самих с собой…

– Ты предпочел, чтобы напрасно гибли наши лучшие бойцы. – Когда отец заговорил, голос его показался странным, словно звучащим из огромной трубы. – Ты испугался обвинений. Люди злопамятны. На тебе до смерти висел бы ярлык: «Он расстрелял Гильдию из орудий». Ненависть и презрение – их тоже нужно уметь выдержать. Ноша оказалась бы тебе не по плечу.

– А как ты поступил бы на моем месте? – вырвалось у меня.

– Позволь мне остаться на моем, – ответил он все тем же искаженным голосом. – Это не лучшее из мест, но мне его не покинуть.

И исчез. То есть я потерял его из виду. Я долго вращал глазами и хотел повернуть голову, пока не заломило в висках и штырь снова не воткнулся в грудь. Я замычал от боли.

Ойкнула женщина. Оказывается, у дверей стояла медсестра. Она убежала, но вскоре вернулась, приведя с собой врача. Я пытался спросить, где отец. Меня не хотели понять. «Больной! Вам вредно говорить!» Мне вкатили лекарство, воткнув шприц в уже истыканную вену…

Утром я возобновил свои попытки. Лишь с пятого раза доктор Пронин наконец уразумел, чего я от него добиваюсь. И сказал:

– Вашего отца здесь не было и быть не могло. Потому что… – Прикусил язык.

– Поклянитесь, – до боли напрягая горло, с трудом выговорил я.

– Зуб даю, – с видимым облегчением сказал Пронин и, что-то шепнув сестре, кинулся к дверям.

По-моему, он всегда носится по коридорам госпиталя как сумасшедший. Боится опоздать.

Доктор был похож на синематографического злодея. Он носил длинные черные усы с закрученными концами, пепельные кудри с едва заметной проседью, нос – крутым крючком, грозящий проткнуть верхнюю губу, и глаза про фессионального шулера. Именно носил, потому что казался неумело загримированным актером. Белоснежный докторский халат усугублял впечатление.

При этом Пронин был добр, сказочно добр к своим пациентам и персоналу. Доброта излучалась из пор кожи, из морщинок у глаз, из уголков рта. Распространяясь по воздуху, она ощущалась вполне материально: у меня, например, вставали дыбом волосы и кожу щипало, словно в электрическом поле.

– А вы, батенька, в рубашке родились, – сказал доктор под конец своего следующего визита.

И он поведал мне, что пуля раздробила плечо и, срикошетив о лопатку, по счастью, избежала встречи с позвоночником. Доктор Пронин мне ее подарил. Кривая такая, набок свернутая – будто столкнувшаяся в полете не с Игорем Федоровичем Пришвиным, а по меньшей мере с броневой плитой. Это вторая. А та, первая… Она вошла в грудь, застряв у сердца, – полноготка бы вправо… Господь, в которого я не верую, хранил меня. Хранил, иное предназначение мне определив. Есть вещи пострашнее, чем смерть.

На следующее утро ни свет ни заря доктор Пронин влетел в палату и самолично начал обматывать мне голову пропитанными сукровицей бинтами. Я хотел было спросить его, уж не вторая ли это по счету галлюцинация, но доктор зашипел мне в ухо:

– Молчи! У тебя сожжена гортань.

Был он смертельно перепуган. Забинтовав меня от макушки до ключиц, доктор выскочил в коридор. Я ничегошеньки не видел из-за бинтов и стал напряженно прислушиваться к происходящему за стенкой. Звуков было не много: стук дверей, шаги, раздраженные голоса.

Затем в палату ворвались жандармы. Они грохотали сапогами, бряцали автоматами и шашками. От них пахло луком и пивом.

– А это кто?! – рявкнул один из них. – Только не врать мне! Не врать! – Жандарм будто не с главным врачом разговаривал, а с беглым каторжником. Видно, в государстве нашем что-то резко поменялось, и «голубые гусары» вдруг стали главнее всех.

– Старший брандмейстер Пятшщын. Обгорел во время тушения колокольни. Вот его история болезни.

– Пожарный, говоришь… Герой… – раздался язвительный голос второго жандарма. – А почему бинты не поменяны?

– Так ведь мы… За ночь-то… За всем не уследишь.

Сейчас пришлю сестру.

– Смотри у меня, с-ско-тина!.. – угрожающе выкрикнул первый жандарм и наверняка замахнулся на доктора рукой.

– Вы не имеете права! Я – дворянин и государственный служащий! – вскричал Пронин, вспыхнув благородным негодованием. – На войне у меня был бы чин полковника! В жизни не видал подобной наглости! – Играл он не ахти как, но бывает и хуже. – Я буду жаловаться в Департамент здравоохранения!

– Горлышко не надсади, – усмехнулся второй жандарм. – До рая не докричишься.

Ушли они, хлопнув дверью. Доктор шумно перевел дух.

– Рай, значит… Как это прикажете понимать? Они что, всех чиновников департаментских успели туда отправить? – Замолчал, а продолжил уже совсем другим, деловым тоном: – Здесь покоя не будет. Мы будто под микроскопом. И донести могут. Надо линять, или, как это вы, военные, говорите? Менять дислокацию. Придумают же словечко!.. – Пронин малость повеселел.

…Меня снова волокли. Только теперь лицом вниз. Я был крепко привязан к днищу каталки. А сверху стонала, вскрикивала при каждом толчке роженица. Идея принадлежала доктору Пронину. Идея безумная, а потому обреченная на успех. Меня должны были провезти через весь город – под носом у озверевших жандармов, рыскавших в поисках уцелевших и-чу, – и спрятать в надежном месте. Там и будут не спеша затягиваться мои дырки.

Доктора я больше не видел. Он растворился где-то в больничных недрах, найдя себе замену в лице грозного акушера с подозрительно знакомым голосом. Много лет пройдет, прежде чем мы свидимся с Прониным снова. И обстоятельства нашей следующей встречи будут не радостней нынешних.

Пол уплывал назад. Был он истоптанным, заплеванным незваными гостями. Уплывал сначала медленно, потом все быстрее. Кусочек того, что было впереди, я тоже видел.

Больничные коридоры закончились, и нас с роженицей катили по пандусу приемного покоя. У дверей дожидался санитарный мотор. Рядом с мотором околачивались два жандарма – я видел их ноги в до блеска начищенных сапогах – и служебная собака.

– Осторожно. Не дергайте. Ей вредны толчки, – с нарочитым раздражением бухтел знакомый, но пока не узнанный мною голос акушера. По легенде, он прибыл забрать роженицу с неправильным положением плода.

Собака заволновалась, сунула под каталку мокрый черный нос – не нос, а настоящий хобот. Гавкнула призывно: дескать, непорядок, хозяин, – надо обшмонать.

– Да уберите же овчарку! – Акушер пришел в ярость. – Испугаете до смерти! Кто грех на душу возьмет?!

Он орал и орал, и жандармы, не выдержав атаки, начали пятиться. Собаку тянул назад прочный кожаный поводок, а она упиралась всеми четырьмя лапами и заходилась в лае. Поводок пережимал ей гортань, собака хрипела, но не сдавалась. В любое мгновение жандармы могли сообразить, что к чему. Роженица от ужаса перестала стонать и издавала только нескончаемое «ой-ёй-ёй-ёй-ёй!».

– Дайте пистолет! – рявкнул акушер, и жандармы, уцепившись за поводок вдвоем, наконец уволокли пса от санитарного мотора. Только тут я сообразил, что знаю слово, которое бы заткнуло собачью пасть.

Когда карета «скорой помощи» тронулась, роженица снова принялась подвывать. Мне вдруг показалось, что ей даже нравится ее «пение».

– Мокрый насквозь! – радостно воскликнул акушер. Он фыркал и отдувался, как скаковой жеребец после галопа. И мне стало смешно – перед дорогой меня чем-то накололи.

Мотор ехал по Нарыму с полчаса. Легонько подскакивая на брусчатке, миновал пригороды, выкатился на бетонку и, прибавив скорость, устремился на запад. Потом «скорая» свернула на проселок. Шины зашуршали по мокрому плотному песку. Прошло три часа, как мы покинули госпиталь, а конца пути не предвиделось.

Тело мое затекло, бинты, хоть и широкие, все сильнее врезались в кожу. Меня кинуло в жар, рана в груди заныла, высверливая тупой дрелью до самого нутра. А в раску-роченном плече тукал, ерзал, толкался, пытаясь выбраться наружу, осколок кости.

Я потерял сознание. Очнулся и понял, что карета «скорой помощи» стоит.

– Его спасем – уже немало, – сказал кому-то акушер. Еще чуть-чуть – и узнаю его голос. – Не зря, значит, рисковали…

– Что за шишка такая? – недоверчивым тоном спросил собеседник. У него был внушительный рокочущий бас. – Министер небось опальный? Али енерал боевой?

– Да ну их к бесу! – воскликнул акушер. – Человек это… хороший. Нужный человек.

– Тады ладно, – с готовностью согласился Басистый. – Схороню. А с девкой что прикажешь?..

– Что, что… Домой отправлю – пусть борщ варит да носки штопает. А там, глядишь, и взаправду понесет. Давно пора, – загоготали оба.

Когда каталку наконец перевернули, меня отвязали и положили на скамью, я обнаружил, что акушер-то мой старый знакомый – отставной подполковник Перышкин. В его бытность штабс-капитаном мы мотались по Каменской губернии, преследуя неуловимого вервольфа. И вот после расстрела штаба Армии Белого Солнца к бодрому отставнику, который недавно обзавелся семьей и переехал в Нарым, заявился кто-то из моих людей и попросил помощи. Так пятидесятилетний Петр Фомич Перышкин вдруг попал в акушеры, а поработать роженицей пришлось его молодой жене.

Отлеживался я в хибаре старого затворника Пантелеймона по кличке Горластый. В наши края его сослали полвека назад – из ополяченной Московии, в недолгое безалаберное царствование Его Величества Гавриила Второго. Было тогда заключено секретное соглашение об обмене ссыльными поселенцами. Это поразительное творение бюрократической мысли доныне никто не отменял, хотя давно оно пылью покрылось да паутиной заросло. За какие именно прегрешения отправили Горластого в тайгу, уже никто не знает. Скорей всего за сектантство. Каждый сибиряк для москалей – сектант, так что всяким там хлыстам и жидовствующим у нас самое место.

Кстати, о Московии. В результате победоносной польской интервенции и разгрома ярославского ополчения Московское царство было упразднено. На его месте Сейм Речи Посполитой учредил наместничество в составе осьмнадца-ти воеводств. Само собой, ляхам было не сожрать столь огромный кусок – подавились. Однако кровь православная текла не ручьями и даже не реками полноводными – море крови было пролито, а слез еще поболе. Стон стоял над раздираемой на части Московией. Татары казанские да астраханские восстали. Крымский хан ударил в подбрюшье Руси, сжег Рязань и Тулу, увел в полон столько землепашцев, что все дороги от Калуги до Бахчисарая были забиты пыльными колоннами.

И тогда уже не в Дикую степь и не к Волге-матушке, а в Сибирь побежали тьмы и тьмы русских людей с Белого моря и берегов Ильменя, из донских степей и приокских пущ. Хоть немало переселенцев пали по дороге от голода и мора, под ножами татей ночных да под стрелами мстительных кочевников-башкирцев, все же половина великороссов постепенно собралась под крылом воеводы Ермака Тимофеевича и его наследников. Собралась и расплодилась, заселяя тучные, не ведавшие плуга степи и кишащие дичью леса.

К двадцатым годам семнадцатого века сложилась на русских землях такая вот печальная картина: Новгород Великий попал под власть шведов, Поморье, отколотое от Москвы и формально ставшее «вольной землей», платило Стокгольму немалую дань. Шведский гарнизон стоял на Соловках, а посольство в Холмогорах больше напоминало военную крепость.

Ляхи с литовцами, прирезав к Речи Посполитой Псков, Смоленск и Курск, посадили на московский престол Лже-дмитрия Третьего и были вполне довольны политикой своего ставленника. Когда «Сидорка» погиб при странных обстоятельствах и в Москве вспыхнул бунт, на ляшских штыках в Кремль въехал новый правитель – князь Вишневецкий. Его участь тоже была плачевной. Жестокого князя привязали за ноги к двум жеребцам и пустили их вскачь.

И только к середине века ляхи наконец вынуждены были отступиться. Земский собор избрал нового царя из знатного боярского рода. Но к тому времени Московское царство превратилось в небольшое государство, зависимое от могущественных соседей. Оно лишилось пограничных земель, многих крепостей, арсеналов и всякого выхода к морю.

Юг и восток Руси, казалось бы навечно закрепленные за Москвой Иоанном Четвертым, тоже были утеряны. Крымский хан, пользуясь поддержкой Порты, наголову разбил донских казаков. Заключив союз с ногайскими и калмыцкими ханами, он вывел свои тумены к Каспию, чтобы поддержать братьев по крови и вере.

Ханов подстегивал и умасливал Стамбул. И пять лет спустя, смирив гордыню и пойдя на взаимные уступки, они наконец съехались в Бахчисарай. Там был подписан договор о создании Татарской конфедерации. Образовался так называемый «зеленый полумесяц», охвативший Мос-ковию с юга и востока. Он окончательно отколол от нее Сибирь, которая к тому времени фактически уже обрела самостоятельность.

Потом Конфедерация не раз пыталась продвинуться на восток, но Уральский Камень так и остался для нее непреодолимым препятствием. Когда Конфедерация распалась (а иначе и быть не могло), молодое сибирское государство могло вздохнуть спокойно. Правда, нападения отдельных татарских князьков, стремительные набеги башкирской конницы продолжались еще долго. Рабы и металл – вот что неудержимо влекло врагов в Сибирь.

Как бы то ни было, на два долгих века Сибирь оказалась отрезанной от христианского мира и ориентировалась исключительно на Восток. Торговля с фаньцами, бухарцами и моголами процветала. Крепла империя, которую по образу и подобию соседей провозгласил правнук Ермака Тимофеевича Ферапонт Крутой после того, как разгромил джунгарские тумены и замирился с неукротимым ханом.

Лишь в начале прошлого века Сибирь заявила о себе на европейской арене, отправив экспедиционный корпус в помощь окруженной врагами Галлии. Первый блин вышел комом, однако сибирские императоры были упорны, и в ходе гражданской войны, охватившей земли Священной Римской Империи, именно сибирские дивизии поддержали миротворческие усилия Венеции. После окончания междоусобицы сибиряки целых десять лет стояли в Вене и Мюнхене. Впрочем, это особая история…

Да, именно Сибирь стала местом консолидации новой русской нации. А надолго утратившая самостоятельность, лишившаяся окраинных земель Белокаменная потеряла всякую надежду стать Третьим Римом. Сейчас католиков и мусульман там много больше, чем православных. И вот уже четвертый век кряду единственное истинно русское государство – наша необъятная Сибирь, протянувшаяся от Камы до Охотского моря, от Ледовитого океана до джунгарских пустынь.

Поразительный бас старика не часто звучал в моей светелке. Пантелеймон, поспешая ввиду скорого наступления зимы, с утра до ночи разъезжал по окрестным лесам, занятый какими-то неотложными делами. Казалось бы, грибы-ягоды заготовлены, дичь и рыба засолена и завялена, травы насушены, настои да настойки по полкам стоят, вызревают. Ледник и кладовые в убогом с виду жилище Горластого ломились от запасов. ан нет, нашлись еще заботы У старика…

Охранявший меня Перышкин постепенно, строго дозируя горькую правду, рассказал мне о том, что произошло в Сибири. Операция «Падший ангел» началась одновременно по всей стране. Готовили ее высшие чины Корпуса Охраны – в строжайшей тайне от полиции и армии и даже от Временного Правителя. Утечки не случилось – все организаторы «Падшего ангела» были надежно заговорены.

Только накануне в ночь Сёмин-Ворчалов был поставлен перед фактом и после недолгих раздумий дал добро. В случае отказа (он это прекрасно понимал) ему был гарантирован внезапный «сердечный приступ». Однако вся ответственность за начавшееся кровопролитие, само собой, ляжет на него.

В операции участвовали все войсковые подразделения Сибири. В каждом городе и уезде командование взял на себя старший офицер Корпуса Охраны. Ему обязаны были подчиняться и полицейские участки, и армейский гарнизон, и казачий курень. Этот жандарм мог расстрелять без суда и следствия любого.

Лишь в пяти городах и-чу оказали серьезное сопротивление и отступили с боем. Так было в Кедрине, Охотске, Копях-на-Шилке, Нерчинске и Морских Воротах. Плюс, конечно, Дикие Лагеря, куда без бронеходов власти и сунуться-то боялись. Авиация отбомбилась на них с большой высоты, опасаясь противолетных заговоров, и вернулась на аэродромы. А когда по проложенным гатям и вырубленным и расчищенным просекам подошла наконец тяжелая техника, «дикари» давным-давно растворились в лесах.

Дикие Лагеря – еще совсем недавно секретные лагеря, где мы готовили ударные отряды Армии Белого Солнца. Лучшие из лучших и-чу обучали там новобранцев. Тсс! У нас тоже была своя строжайшая тайна: мы набрали обычных сибирских парней, которые не имели ни малейшего отношения к Гильдии, но страстно желали стать великими воинами. Ради высокой цели мы преступили еще одну священную заповедь и-чу: ни при каких обстоятельствах не разбавлять свои ряды мирянами.

Мы взяли на себя страшный грех – и все впустую. Операция «Малая кровь» так и не состоялась. Нам не хватило считанных недель на ее подготовку. И теперь Дикие Лагеря – что-то вроде партизанских баз времен Мировой войны. И-чу использовали опыт пинских и беловежских партизан, которые годами терзали имперские тылы.

За одну ночь по стране взяли больше половины членов Гильдии – из обеих Армий, не разбирая. И почти всю ее верхушку. Старших чинов и-чу выследили заранее. Почему те не почуяли за собой «хвост»? Тайна сия велика. И в ее разгадке, быть может, кроются ответы на главные вопросы, что встали перед нами.

В ту роковую ночь множество семей и-чу были взяты в заложники. Верхушку Гильдии брали силами отборных пластунских эскадронов. Порой это были жаркие схватки, но чаще офицеры сдавались без боя, чтобы не пострадала семья. Остальные Истребители Чудовищ попрятались кто куда.

Ночь накануне Дня святого мученика Ферапонта Уральского позже назвали Ферапонтовской. Но дальнейшие потрясения выветрили из памяти народной этот незначительный, как потом казалось, эпизод страшных испытаний, обрушившихся на Сибирскую Республику.

И началась охота. На стенах домов появились надписи: «Убей и-чу» Добровольцы из «дружин очистки» помогали прочесывать городские кварталы, не пропуская ни одного сарая, чердака и подвала. Пойманных Истребителей Чудовищ грузили в фургоны и увозили незнамо куда.

Даже жандармы (те, на кого удалось выйти) не имели ни малейшего представления, куда отправляли наших – то ли в новые, засекреченные остроги, то ли на тайную ликвидацию. Как бы то ни было, оттуда не возвращались.

Младший логик Алекса Чекмень вскоре остался самым старшим по званию в губернии. Мы вместе слушали курс в Академии боевой логики. Сидя в затерянной лесной сторожке, он принял командование жалкими остатками рати и издал указ о переходе всех поголовно и-чу на нелегальное положение. Будь мы разведчиками в чужой стране, такое длительное перемогание называлось бы консервацией. Но ведь мы были у себя дома! Страшное время настало, немыслимое еще год, да что там год – всего месяц назад.

А затем и Чекменя выследили жандармские ищейки. Принял он свой последний бой в Соболином распадке и, как разнесла потом людская молва, вызвал на себя и окруживших его врагов огонь небесный, отчего загорелась окрестная тайга. Быть бы большому пожару, не затяни вскорости небосвод обложными тучами и не хлынь на землю настоящий потоп – словно небеса оплакивали пламенную кончину Чекменя…


История третья ПАСТЬ ДРАКОНА | Умереть и воскреснуть, или Последний и-чу | Глава вторая Серебряный браунинг