home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава четвертая

Выход из одиночества

Мы стояли на обрыве, прижавшись друг к другу, а под ногами, далеко внизу, бурлила и пенилась, набрасываясь на острые зубья скальных обломков, речка Танжерка. Берег здесь был до того крут, что спуститься к воде можно, лишь ласточкой сиганув с высоты – или о камни расшибет, или о воду расплющит.

С трех сторон река. Когда-нибудь подмоет Танжерка обрыв, и рухнет гигантская глыба, перегородив русло. Нам некуда бежать. Остается лишь, по-прежнему обнявшись, прыгнуть вниз. Один шаг – и готово. Так просто, так легко. И всем нашим мучениям конец.

Мы стояли на обрыве. В извилистом ущелье разъяренные волны набрасывались на гранит, пытаясь его разгрызть, но только облизывали камень и уносились прочь, посрамленные. Извечное противоборство двух стихий – земли и воды. И никому из них не познать окончательной победы. Вот и наша жизнь – вечное коловращение, череда атак и отступлений, чересполосица удач и провалов. Только в конце пути – так скоро и так не скоро – неотвратимое исчезновение из мира.

Мы не думали о смерти. Мы ни о чем не думали в этот затянувшийся миг счастья. Мы были вместе – больше ничего не нужно.

Встретились мы в Верхнем Вычегае, на ярмарке. Я старательно делал вид, будто продаю фаньские бусы из фальшивого жемчуга, полудрагоценных камней и чудесных морских ракушек. Настя приехала из Тутолова – купить сладостей для младшего брата и отрез на платье для матери, но не сумела себя пересилить, заглянула в торговый ряд с украшениями.

Остановилась у моего лотка, щупала розовые и голубые ракушки, нанизанные на суровую нитку. Покупать не покупала, жаль было денег, но и уйти не могла – глаз не оторвать от такой прелести. Одета она была бедно, но чисто и со вкусом. Интересно, сама пошила эту шубку из обрезков бросовых шкур или кто помогал?

Видя девичье мучение, я решил подарить ей ожерелье. Хоть кому-то могу сделать приятное – уж если спасти никого не в силах… Она наотрез отказалась от дорогого, как ей думалось, подарка, но я был настойчив. Я прямо златоустом заделался, я не принимал отказов, я был смертельно обижен, я готов был на колени перед ней пасть прямо в снег и в конце концов победил.

Мне было доверено повесить ожерелье на шею. Насти. И я, дрожа, как мальчик, касался кончиками пальцев ее нежной розовой кожи. Повесил. Сумел. Н-да…

Мы разговорились, и вскоре я знал ее нехитрую историю.

Настя была дочерью ссыльного профессора антропологии Николая Павловича Дудицкого, который по завершении срока остался в здешних местах. Все равно его любимая наука по-прежнему была под запретом. Во время долгой ссылки он женился на местной учительнице Марии Федоровне; у них успела вырасти дочь, а младшему сыну Степе исполнилось десять лет. Мальчик учился в ломовской гимназии за казенный счет – как лучший ученик. Вместе семья Дудицких собиралась только на зимних и летних каникулах, когда бывший профессор ездил в город и забирал сына домой. Работал он на медном руднике бухгалтером.

Дочь, Анастасия Николаевна Дудицкая, получила прекрасное домашнее образование, в совершенстве владела тремя языками, играла на гитаре и клавесине, который каким-то чудом попал в здешние края, знала приемы сиамской борьбы. Но применить все эти таланты в Ломовском уезде Илимской губернии было никак невозможно.

Ее приняли в гувернантки к малолетнему наследнику графа Нахметьева, владельца Тутоловского и еще десятка других рудников в разных частях губернии. Граф был щедр и весьма либерален. Казалось, будущее Насти обеспечено. Однако проработала она в особняке Нахметьевых недолго. Девушка сразу приглянулась старому ловеласу. Он выбрал подходящий момент и… Только умело проведенный прием спас ее девичью честь.

Можно себе представить бешенство графа. Настю, понятное дело, немедленно погнали со службы. Для родителей она сочинила весьма убедительную историю – боялась, что отец не стерпит обиды, и тогда быть беде. Но истина вскоре выплыла на свет – графская прислуга проболталась. Теперь вся волость знала, отчего «барин» цельных две недели ходит с рукой на перевязи.

Николай Павлович вызвал графа на дуэль, а когда Нахметьев отказался, дал ему пощечину. Охрана избила профессора и вышвырнула из дверей конторы в сугроб. Никто не смел помочь потерявшему сознание старику. Пока Насте сообщили об отце, пока она примчалась к нему, он успел обморозиться и схватить тяжелейшее воспаление легких. Об антибиотиках в здешней больнице и слыхом не слыхивали. Словом, похоронили Николая Павловича через двенадцать дней.

Впоследствии господин Нахметьев охолонул, пожалел о случившемся, искренне посочувствовал вдове, прислал письмо с извинениями и конверт с круглой суммой. Но отца этим не вернешь. Настя хотела швырнуть деньги графу в лицо, но, стиснув зубы, сдержала порыв: брат за зиму вырос из одежек и по весне ему нечего было носить. Кормить семью некому, а последние деньги ушли на лечение и похороны.

Мать за время болезни мужа истратила все свои невеликие силы, исхудала и за считанные дни постарела лет на двадцать. Отныне ее удел – отчаянная слабость и непрерывные головные боли. А значит, ей нужен уход, дорогие лекарства и хорошее питание.

И теперь Настя с утра до ночи шьет женам рудничных инженеров и конторщиков платья да жакеты по ромейским и галльским выкройкам. Надо полагать, сама фасоны выдумывает – где ж ей взять такую ценность?.. О замужестве и не мечтает – по крайней мере, до тех пор, пока не выучится в гимназии братик. Да и потом… Разве больную мать одну оставишь?

С ярмарки Настя уехала домой, найдя местечко на порожней телеге, которая возвращалась с торжища. Возница прикатил на ярмарку с десятком мешков муки, с окороками, бочонками масла и другой провизией, а домой вез какую-то длинную штуковину, тщательно обернутую в рогожу. То ли ружье, то ли что получше. Лихие нынче времена.

Настя уселась на присыпанную мукой солому, положила на колени торбочку с отрезом и сладостями. Мы договорились встретиться на том же самом месте на следующий год. Я проводил Настю, помахал вслед рукой, прекрасно зная, что мы никогда не увидимся.

«Милая девушка… Еще одна милая девушка, которая не для меня – обложенного волка, – думал я, возвращаясь на ярмарку. – Разделив мою судьбу, Настя тоже станет мишенью, и вряд ли я сумею уберечь ее от смерти или иного лиха».

Распустив остатки партизанского отряда, я перешел на нелегальное положение. Законспирировался как следует – пришлось повозиться, но зато у меня была надежная легенда и почти подлинные документы аж до седьмого колена.

Сдаваться я не собирался и задачу перед собой поставил не то что многотрудную, а пожалуй, и вовсе невыполнимую: выявить и истребить под корень тех, кто устроил бойню в Нарыме, в штабе Армии Белого Солнца.

В прошлый раз «змеюки» истребили колонну и-чу на кедринской бетонке, но потом мы достали их – всех до единой. Однако тогда у меня были бойцы, а теперь придется начинать с нуля. Значит, первым делом надо звать подмогу.

Самое трудное было найти кого-то из своих. Из тех, кто не просто зарылся в ил, боясь высунуть голову на поверхность, а продолжает действовать. Не могли же перебить всех до одного. Обязательно кто-то уцелел. Значит, надо искать. Как долго? Сколько понадобится. Быть может, несколько лет. Всю жизнь… Да какая разница? Что мне еще оставалось делать? Разве что уйти за кордон – туда, где Гильдия до сих пор в почете. Вот только не могу я жить на чужбине, загнусь я там от тоски. Видит бог, загнусь – и года не пройдет.

О судьбе двоих своих товарищей узнал я довольно скоро. Мы условились давать в газету «Биржевой вестник» заранее условленные объявления: «куплю» – «продам». И вот в одно прекрасное утро раскрыл я запоздавший на неделю номер «Вестника», пробежал его глазами и нашел в уголке на последней странице обведенные в рамочку семь строк: «Сниму в Канске квартиру с мебелью на длительный срок. Недорого, срочно. Вдовец без вредных привычек. Порядок гарантирую. Нижняя Уда, почтамт, Павлу Нилову, до востребования». Что означало: Миллер погиб; Петров направляется в Канск и отлеживаться не собирается; хвоста нет; срочно нужна надежная ксива.

Ловцу Игорю Петрову, вместе с которым мы перебили ночнух и партизанили в тайге, непременно надо было помочь. Вдобавок он был нужен мне как связующее звено с Каменской губернией. И я, собрав нехитрые пожитки, рванул в уездный городок Канск.

Меня перехитрили как последнего мирянина: история с беглым и-чу, который ищет моей поддержки, была изобретена Охранкой. А канал связи выдавили из Петрова пытками. Почему опытный Истребитель Чудовищ не смог заговорить себя насмерть или хотя бы запечатать свой рот – понятия не имею. Возможно, жандармам удалось взять кого-нибудь из его родных или в их арсенале появились мощные магические приемы. Так или иначе, Корпус Охраны все разыграл как по нотам. Газета попала мне в руки, и я тотчас устремился навстречу виселице.

Продумывая детали предстоящей операции, жандармы не учли одну малость – мое звериное чутье. На самом пороге явочной квартиры я вдруг ощутил: что-то не то. Необъяснимое чувство тревоги. А я привык доверять своей интуиции.

Спускаться по лестнице не имело смысла – в парадном уже была толчея. И я понесся наверх. Зачем? Ведь до соседних крыш слишком далеко: дом одиноким утесом высился над торговыми палатками и сквером. Очутившись на крыше, я обнаружил, что дом окружен плотным кольцом, а может, и не одним.

Засевший около трубы наблюдатель тут же покинул свою позицию и прямым ходом направился к земле, намереваясь поближе ознакомиться с недавно уложенной брусчаткой. Если бы можно было скинуть вниз всю жандармерию страны…

Разобравшись с наблюдателем, я осмотрел крышу, удостоверился, что спуститься не удастся, затем встал на краю и с любопытством глядел на выбегающих из дома жандармов в форме, агентов наружки в цивильном и дворников в фартуках с надраенными бляхами и свистками. Как будто я находился в синематографе и смотрел какую-то приключенческую ленту. Все это происходило не со мной.

И вдруг я понял, как уйти. У меня в руке была трость с выкидывающимся лезвием – мой боевой партизанский трофей. Я добыл ее в скоротечной яростной схватке под селом Чебота-рево. Становой пристав страсть как любил охаживать ею арестантов. Так что полированная древесина трости хранила мельчайшие частички человеческой плоти и крови, а значит, стала сильнейшим логическим атрибутом, хоть и можно было ею воспользоваться лишь один раз.

Вылезать на крышу жандармы не спешили – понимали, что я дорого продам свою жизнь. Я успел раздеться, вызвав удивленные возгласы у толпящихся на улице людей. Взял револьвер, подошел к двери на чердак и ринулся навстречу жандармскому наряду. При виде голого и-чу жандармы на секунду растерялись. Этого времени мне вполне хватило.

Я берег патроны: двоим офицерам размозжил головы стальным набалдашником. Еще двое, идущие следом, встретили тонкое острое лезвие, которое выскочило из кончика трости, когда я нажал неприметную кнопку. И я тут же выскочил обратно на крышу.

Из чердачной полутьмы грянули выстрелы. Жандармы палили наугад – а потому без пользы. Вспышки на миг осветили поле боя, и я тотчас нашел цели. Человеческие фигуры снова поглотил сумрак, но я запомнил, где расположились стрелки, и мне не нужно было прицеливаться. Выверенным движением я переводил револьвер с одной мишени на другую и жал на курок. Три выстрела – три падающих тела. И все. Пока все…

Пока на крышу не поднялась следующая группа жандармов, я мог заняться логической процедурой. Я привалил дверь мертвецами, положил трость на ребро жестяного листа, которыми была обита крыша. Положил так, чтобы от малейшего толчка она могла завертеться, подобно стрелке компаса, и начал читать заклинание. Я чуточку помог трости, а затем она закрутилась сама собой, набирая обороты.

Когда мелькающие спицы несуществующего колеса слились в единый сверкающий круг, я прочитал самозаговор ускорения и впрыгнул внутрь круга, рискуя переломать себе ноги. В тот же миг я начал с невероятной частотой подпрыгивать на месте. Как будто прыгал через скакалку, только в десятки раз быстрее любого нормального человека. Сейчас я жил в ритме трости, а она отдавала мне энергию.

В это время вторая группа жандармов, поднявшись на чердак, обнаружила убитых и стала методично выбивать дверь на крышу. Баррикада из четырех трупов начала разваливаться. Сейчас жандармы вырвутся с чердака и откроют стрельбу… Трость, вращавшаяся, словно пропеллер аэроплана, вдруг запела. Ее голос был тонок и визглив, временами он напоминал арию циркулярной пилы.

Безвинные жертвы и отъявленные негодяи – все, кто отдал этой трости свою боль, страх, ненависть, – подпитывали мою логическую энергию. И когда резервуар переполнился, я завибрировал, словно вонзившийся в стену нож, и стал растворяться в воздухе. Что я чувствовал при этом? Блаженство.

Я растворялся в окружающем пространстве. С чем это можно сравнить? С погружением в горячие воды южного моря. Но для сибиряка там слишком жарко, и ты разомлеваешь, а не воспаряешь. С затяжным парашютным прыжком в самой гуще теплого тумана, где нет верха и низа, нет времени и пространства. Но там ветер свистит в ушах и лижет лицо, и ты не можешь расслабиться, помня, что придется дергать кольцо. С любовным экстазом – мгновением полного и потому столь редкого слияния женщины и мужчины. Но он слишком краток…

Наконец трупы раскатились, дверь распахнулась, и прямо с порога жандармы открыли беглый огонь. Они раздумали брать меня живьем. Пули проходили сквозь мерцающий силуэт и летели дальше – в безоблачное небо, в покрытую разводами далекую стену соседнего дома. Меня больше не было здесь. Разделенный на отдельные стихии, составляющие всякую живую материю – Логос, огонь, воду, землю и воздух, – я изменил форму существования. Я истаял. Снова я соберусь воедино там и тогда, где и когда само собою возникнет нужное изгибание мировой линии, и «отдельные песчинки, попав в водоворот и ссыпаясь на дно воронки, уже не смогут не собраться вместе…».

Отчего я испробовал именно этот логический прием? Учась в Академии, я, как и другие и-чу, вбивал себе в голову больше тысячи заговоров, самозаговоров и заклинаний. И тут же их благополучно забывал. Они хранятся в дальних уголках памяти, всплывая, лишь когда меня обложат со всех сторон. При этом я должен находиться в состоянии «просветленности», как говорят наши восточные коллеги, обладать нужным количеством логической энергии и соответствующими атрибутами.

Я спасся, но потерял свою одежду, оружие, деньги и документы. С немалым трудом я снова раздобыл все необходимое. Выбравшись из негостеприимного Канска, я продолжил свой бег по южным губерниям.

А затем я нашел то, что искал. Почти случайно. Когда успел отчаяться и долгими зимними вечерами стал всерьез подумывать, не наложить ли на себя руки. Я был совсем один, я не знал, живы ли мои родные, мне казалось, всех и-чу уже выловили и перебили. Иначе я непременно отыскал бы кого-нибудь. Непозволительные мысли я безжалостно сек и топтал, но они упрямо лезли в голову снова и снова.

На привокзальном рынке города Нижняя Уда я обнаружил кончик тонкой, редкой, но весьма разветвленной подпольной сети, которую израненная Гильдия сумела сплести за эти полгода. Сеть для того и создавалась, чтобы спасать чудом уцелевших, мечущихся по стране и-чу. Беглецов укрывали, выхаживали, если в том была надобность, а потом, выправив надежные документы, снабдив паролями и адресами явок, переправляли через границу. На родине Истребителям Чудовищ делать было больше нечего.

Я отказался бежать из Сибири и попросил принять меня в сеть. Я был готов взяться за любую работу. После тщательной проверки меня сделали одним из ее «узелков». Зная мой характер и понимая, что я вряд ли смогу долго усидеть на одном месте, меня превратили в коробейника, разъезжающего по Илимской губернии с самыми разными поручениями.

В Верхнем Вычегае мне нужно было дождаться связника из города Ломова и, получив сведения о местонахождении атамана Лиховцева, отправиться на встречу с ним. Атаман интересовал Гильдию в качестве потенциального союзника, ибо господин Лиховцев выступил против нового Правителя, поднял мятеж в Саянском уезде, был разбит и пустился в бега. При необходимости он за неделю мог собрать до тысячи сабель при сорока пулеметах и двух легких орудиях. Невелика сила, однако на безрыбье и рак – в чешуе.

Я вел бойкую торговлю – это нетрудно, если продаешь Себе в убыток. Лишь бы конкуренты не поколотили. Но на сей раз я был на ярмарке единственным продавцом фань-ских товаров, так что обошлось. И я ждал…

Сейчас бы меня и мать родная не узнала – так здорово я замаскировался. Волосы стали огненно-рыжими, глаза – зелеными, как малахит, кожа приобрела устойчивый кирпичный оттенок. Появились щегольски завитые, напомаженные усики и модная в глубинке шкиперская бородка. Да и смой я грим, не каждый знакомец признал бы во мне младшего логика Игоря Федоровича Пришвина – уж больно переменился за время лихолетья ваш покорный слуга.

Мама… Где она? Связник сообщил: после начала событий мою семью успели надежно спрятать. Знает ли мама о судьбе великовозрастных детей? Каждый день может прийти страшная весть, ведь большая охота продолжается. Велик ли запас прочности у материнского сердца? У скольких матерей оно разорвалось от одного лишь ожидания новостей…

Связник из Ломова не явился к намеченной дате, не приехал он и до контрольного срока. Мне следовало свернуть торговлю и мчать на. запасную явку – в Нижний Вычегай. Но вместо этого я занялся личной жизнью.

Настя… Она не давала мне покоя ни днем ни ночью. Я думать ни о ком и ни о чем другом не мог. Пока ждал связника, еще держался – в жизни никого не подводил. Но теперь за мной долгов нет. Так я решил. Закрыв торговлю и оставив непроданный товар на складе у знакомого купца, я налегке отправился в Тутолово. Мне нужно было увидеть ее. Только и всего.

Согласившийся подвезти меня приказчик лихо правил каурой кобылкой. Бричка неслась по ухабам и порой подбрасывала седоков, как дикая лошадь – объездчика. Будь на моем месте мирянин, он непременно сверзился бы в кювет. Сам же приказчик в прошлой жизни наверняка выступал акробатом в цирке.

С каждым часом я приближался к той, что лишила меня сна и аппетита. Но что дальше? Что я могу предложить Насте, даже если приглянулся ей? Бросить семью и умчаться со мной в неизвестность? Ни в жисть не согласится… На какое чудо я рассчитывал, трясясь по уездному тракту, слегка подмерзшему после осенней распутицы? Сам не знаю.

– В Ломове бывали? – перекрикивая рессорный скрип, спрашивал приказчик. У нас еще и разговор происходил при этой бешеной езде. Отвлекал от тревожных мыслей.

– Само собой.

– Что там о гадерах говорят? Придет ли войско?

Я не сразу понял, о чем идет речь. «Галеры… Войско…» Аллигаторы! Вот в чем дело. Великое и могучая, русский языка…

Действительно, этим летом в сибирских реках появились огромные аллигаторы-убийцы: серые спины, желтые животы, рифленые хвосты и сотни мелких зубов – острых как бритвы, способных перегрызть трехвершковое бревно.

Одним ударом хвоста аллигаторы перешибали лошади хребет или сбрасывали телегу с парома в воду. Длиной они были три сажени и более.

Далеко от воды «гадеры» не уходили, так что люди постепенно приучились сосуществовать с жуткими соседями. Понятное дело, теперь больше никто не рыбачит и белье в реках не стирает – все в точности предсказал мой отец пятнадцать лет назад, когда пугал кедринского градоначальника. С одной лишь разницей: тогда речь шла не об аллигаторах, а о ехидне, что «завелась» в Архиерейском пруду.

– Не будет войск. Раньше не слали, потому что солдат не хватало. «Гадеры» ведь эти чуть ли не в каждой речке завелись. А теперь говорят, в рождественские морозы сами собой передохнут. В кои-то веки и от холода польза будет.

– Ваши бы слова да богу в уши… До поселка Тутолово оставалось не больше версты, когда приказчик вдруг завопил:

– Тпру!!! Тпру, родимая!

Изо всех сил натянул поводья. Кобыла поднялась на дыбы, захрапев от ужаса, бричку тряхнуло, едва не скинув нас с облучка. Приказчик с трудом утихомирил лошадь. Поперек дороги лежало странное серое бревно, слегка «припудренное» изморозью. Оно вдруг шевельнулось и, переваливаясь с ноги на ногу, беззвучно спустилось с пологого откоса. Я хорошо разглядел крепкие короткие лапы и мощный длинный хвост.

– Мама родная! – прошипел приказчик и повернулся ко мне. Лицо у него было серое – почти как аллигаторова кожа, только бледнее. Не дождавшись моего ответа, приказчик спросил: – Чего делать-то?

– Стой тут. Я схожу гляну…

Поселок был в осаде. Аллигаторы сотнями выбирались из реки и огромными серыми клиньями устремлялись к Тутолову. Начались заморозки, а это для холоднокровных верная смерть. Им нужно было тепло, и всесильный инстинкт самосохранения повел чудовищ к человеческому жилью.

Трижды я натыкался на сбившихся в кучу аллигаторов. Они пытались согреться, тесно прижимаясь телами. Наползали друг на дружку, залезали вторым и даже третьим этажом – как лягухи во время брачных игр.

Если бы все чудовища занимались таким вот сугревом, людям ничего не стоило бы уйти из окруженного поселка. Но далеко не каждый аллигатор от холода стал вялым и медлительным, превратившись в хорошую мишень, – их взбодрил хлынувший в кровь адреналин. Молодые, агрессивные особи могли ползать со скоростью пешехода и бдительно следили за жителями Тутолова. К тому же сибирские аллигаторы, в отличие от африканских собратьев, существа стайные.

Наверное, здоровые взрослые тутоловцы сумели бы бегом выскочить из кольца, но что делать с малолетками, стариками и больными? Да и разве бросишь домашний скот, без которого многодетной семье не выжить? Горняцкий заработок скуден.

Мне пришлось продираться сквозь бурелом, когда три здоровенных самца задумали полакомиться пришвинским мяском. Крылья бы им отрастить – вот уж точно не будет спасения.

Вернувшись к бричке, я с удивлением обнаружил, что приказчик, несмотря на охватившую его трясучку, дождался меня, не дал деру.

– Ну что там?!

– «Гадеры» напали на поселок. Долго тутоловским не продержаться. Мчись назад, телеграфируй в Ломов – пусть срочно шлют солдат. А я останусь. Девушка моя тут…

Приказчик поглядел на меня с уважением и жалостью и зачем-то снял картуз. Развернул бричку и, взмахнув кнутом, погнал кобылу в сторону Верхнего Вычегая. А я пошел обратно. Надо было найти Настю.

Войск и жандармов в Тутолове нет – только полицейский участок. Пулеметы народ в сараях не прятал – это рабочий поселок, а не привыкшие ко всему деревни в Пограничье. Разрывных пуль или гранат на ярмарке не купишь. А охотничьими ружьями аллигаторов не остановить. Слишком их много, да и попасть в уязвимые точки нелегко. Жаканов опять же не напасешься, а дробью в хищников палить – лучше уж сырой картошкой кидать. Хоть шишек им набьешь…

Даже если пуля попала в чудовище и пробила толстенную шкуру, это не значит, что оно больше неопасно. Чтобы уложить аллигатора, нужно попасть либо в глаз, либо через разинутую пасть (под строго определенным углом) – в мозг, либо под лопатку – попробуй пойми, где она у него! Сделать это непросто и при спокойной, выверенной стрельбе, а когда кругом чудовища и руки трясутся… Никудышные охотники из рудокопов, да и страх всех обуял. «Нечистая сила! За грехи наши – воздаяние!» – вопил батюшка с амвона, и народ верил, крестился истово, на колени падал, поклоны бил. До снайперства ли тут?..

К поселку легче всего подобраться по длинному глубокому оврагу, ведущему к реке Казаринке. Им-то и воспользовались основные силы аллигаторов, пока авангард штурмовал Тутолово в лоб.

Местные жители не могли получить подмоги. Телефонный провод был перекушен – вот и пойми, случайно или вполне осмысленно. А трое гонцов, один за другим отправленные в Верхний Вычегай, до цели не добрались. Ноги-то у парней крепкие и длинные, зато ум короткий. Убежали бы от «гадеров» по открытой местности, но эти олухи царя небесного выбрали для прорыва тот самый овраг. Увидев аллигаторов, они начинали карабкаться наверх по мокрой глине, соскальзывали и срывались прямо в разинутые пасти. Лишь один сумел выбраться из оврага – но тут же напоролся на караулящих его чудовищ.

Позже я узнал: горняки успели заминировать ближний конец оврага рудничным толом и взорвали его вместе с подобравшимися вплотную к поселку хищниками. Земля содрогнулась, и в двух ближних шахтах рухнули перекрытия.

Теперь главные силы чудовищ двигались через давным-давно убранное ржаное поле. Обойдя передовой дозор с тыла, аллигаторы отсекли рудокопов от поселка. Звуки дружной пальбы я услыхал издалека. Вскоре она стала лихорадочной – началась паника, стрелки спешили, мазали… А потом раздался душераздирающий крик. И еще один. И еще. Так кричат только упавшие в огонь или съедаемые живьем.

К месту бойни спешили десятки аллигаторов. Они отнимали друг у друга добычу, порой вступая в настоящие схватки. На время жора стая распадалась. Желудки отныне командовали головами.

Пока чудовища пожирали дозорных, я ринулся по заросшему малиной ольшанику – узкому свободному коридору между оврагом и полем. А по полю тем временем, словно приземистые бронеходы-амфибии, ползли старые, замшелые «гадеры», опоздавшие к трапезе.

Когда я добрался до крайних домов, у виска вжикнула пуля. Второй я ждать не стал и откатился в придорожную канаву. Стреляли горняки из ополчения, хоть я и ничуть не походил на аллигатора. Совсем от страха разум потеряли.

– Вы что, сдурели?! – закричал я. – Чего в людей палите?!

– Ты откуда, мужик? – спросили меня, опомнясь.

И после недолгих переговоров я вышел к баррикаде из опрокинутых набок саней и поленниц, перетасканных на улицу из дровенников.

– С ярмарки ехал. Наткнулся на дороге на «галера». Послал возницу в Верхний Вычегай, а сам – сюды. Глядишь, помощь будет к завтрему. А день, значит, продержаться надо и ночь перебдеть.

– Хрен тут продержишься! – запричитал басом чумазый дядька в дубленом полушубке без единой пуговицы или завязки. – Глаза нам нечисть отводит, и пули от них отскакиват! Сгинем мы – все до единого!

Остальные стрелки понуро молчали. Были они обречены – по глазам видно. Воля к сопротивлению – на нуле, «котелок» не варит, руки дрожмя дрожат. Хоть сейчас в гроб ложись.

– Дай-ка мне ружо. – Я протянул руку, и двустволка оказалась у меня. – Патронташ, – велел я.

Дали и патронташ. Я проверил ружье, патроны – вроде в порядке, подвести не должны.

– А теперь вы трое, – показал на чумазого и ближних к нему, – пошли со мной. Покажу, как надо пулять. Больше не отскочит.

Понимал ведь, что могут признать во мне скрытого и-чу и тогда жди неприятностей, но не удержался. Людей жалко. Сказано ведь: «Не щадя живота своего», а мы теперь только и делаем, что прячемся…

Мужики сомневались недолго, хотя страх не исчез. Просто подчиняться они привыкли, да и выбор-то невелик: или чуть позже тут вот, у баррикады, скопытиться, или судьбу вместе со мной попытать.

Пошли мы неспешно. Я – в полный рост, троица – пригибаясь, будто под огнем. И чем дальше шли, тем страшнее становилось рудокопам. Надо бы их чем-то отвлечь.

Неподалеку от баррикады валялись дохлые аллигаторы – на мелкие кусочки их порвало. Видно, без рудничной взрывчатки не обошлось. Толовые шашки швыряли в хищников – вместо гранат.

– Много еще тола в поселке? – спросил я чумазого. – Взорвать бы их к чертовой матери… А он вдруг на меня окрысился:

– Не твово ума дело! Хозяйский тол – хозяину и решать!

– А дохнуть-то – вам! – разозлился я. – Граф небось давно в Ломов умахал! – На этом конец разговору. Отвлеклись, называется…

Потом увидели мы на голом буром поле серую пену. Чудовища накатывались волнами – плотно, медленно, неудержимо. Впереди ползли десятка два самых борзых аллигаторов. Они опережали прочих на сотню саженей. В самый раз – нетерпеливые эти зверюги при виде нас прибавили ходу, – казалось, они мчат по полю, будто на колесах. Я остановился. Рудокопы стояли позади меня – шагах в десяти, готовые в любой миг дать деру.

Ждать осталось недолго. Хищники приближались, охватывая нас в полукольцо. Передние были уже в пределах досягаемости. Я не спешил, подпуская их ближе.

Аллигаторы еще ускорились: они уже почти бежали. Совсем не по-крокодильи. В них словно кто-то встроил движки. Наконец дистанция сократилась до тридцати саженей, и тогда я показал тутоловцам призовую стрельбу. Я был совершенно спокоен, я был уверен, что мне все удастся. Вовремя прочитанный самозаговор дороже ста заклинаний и тысячи тренировок. Каждая пуля попала в цель.

– Правый глаз, – комментировал я свои выстрелы. – А теперь – левый. Бей в глаз – не порти шкуру… Отсюда под лопатку не попасть. Значит, снова – в правый глаз-Пасть распахнул – соседа жрет. Ну-ка, ну-ка… Нет, так не получится. Боком развернулся. Счас… Вот – и в сердце. Видели, как кувырнулся?

Рудокопы видели. Пять, десять дохлых «гадеров» – это уже много. Страх стал слабеть, и тутоловцы тоже открыли огонь, следуя моему примеру. Одна пуля из трех попадала в цель – неплохо для начала.

И вот самые борзые аллигаторы мертвы. Мы подошли к их телам. Рудокопы для верности попинали «гадеров» ногами. Трупы чудовищ больше их не страшили. Они были готовы воевать и дальше, но патронов осталось маловато – на это сонмище «гадеров» явно не хватит.

Вторая волна чудовищ докатилась до поверженных собратьев, но нас атаковать не спешила. Чтобы согреться, им нужно было поесть. И, забыв о нас, «гадеры» начали трапезу – она же тризна. Можно было безбоязненно возвращаться к баррикаде.

На полпути к ней мы услышали впереди, в поселке, приглушенные расстоянием крики и выстрелы. Бросились бегом, проскочив мимо саней и поленниц. В Тутолове вовсю шла бойня.

«Опоздал! Опоздал!..» – молотом стучало в висках. Я наддал, и рудокопы безнадежно отстали. Несся по улице, перепрыгивая через живые бревна и уворачиваясь от хищников, которые пытались наброситься на меня. Я не стрелял – берег патроны. Чувствовал: очень скоро они мне понадобятся.

«Гадеры» прорвались в поселок с тыла и стали теперь его полновластными хозяевами. Они заполонили улицы и штурмовали один дом за другим. Забаррикадировавшиеся жители стреляли в них из окон, обливали кипятком, пытались поджечь – но «гадеры» были хитры и неустрашимы. Долго тутоловцам не продержаться.

Часть жилищ была захвачена чудовищами, и там шел пир. Некоторые «гадеры» вдруг раздумывали осаждать очередной дом и бросались в завоеванные – в надежде урвать кусок у более удачливых собратьев. Начиналась жестокая драка.

Настин дом я нашел быстро – она описала его, когда мы встретились на ярмарке. Да и трудно заблудиться в поселке, выстроенном в виде квадрата с открытыми углами. Нашел, обогнул бегом глухую стену и остановился как вкопанный. На мгновение я едва не потерял сознание – до того мне стало страшно. Мертвый «гадер» застрял в деревянных воротах. Значит, хищники уже здесь.

Перебираясь через труп чудовища, я увидел, что голова его искромсана. Рядом с ним лежал мужик с окровавленным топором в руке. Ног ниже колен у него не было, и он истек кровью. Больше человеческих тел видно не было.

– Не стреляйте! – на всякий случай крикнул я, чтобы не выпалили со страху в меня. Но здесь некому было стрелять.

Добротные двери дома, изнутри припертые мебелью, «галерам» пробить так и не удалось, хотя еловые доски были все в расщелинах. Хищники попали внутрь, проломив хлипкую дверь черного хода. Изнутри не раздавались человеческие голоса – только скрип половиц, тяжелый топот и жуткий хруст.

Не помня себя, я кинулся в дом по следам чудовищ. Влетев в сени, я наступил на хвост «гадера», который пожирал тушу другого хищника. Хвост взвился в воздух и со страшной силой обрушился на то место, где я только что стоял. На доли секунды я успел опередить «гадера» и отпрыгнуть в сторону. А потом я выстрелил. И промазал. Чудовище было ранено в шею. Еще один выстрел, и пуля пробила мозг. Первый!..

Из пролома доносился треск и топот. В доме хозяйничали несколько «гадеров». С следующим хищником я столкнулся на крутой деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. Это была хитрая бестия. Увидев человека с ружьем, он не попытался убежать или броситься на меня – понимал: не успеть. Свернувшись в кольцо, «гадер» покатился по ступеням вниз. Сбей он меня с ног – Игорю Пришвину конец.

Я ускорился и успел трижды выстрелить, прежде чем чудовище вывалилось в сени. Первая пуля угодила ему в позвоночник. Живое кольцо ударилось о перила и проломило их. Разворачиваясь на лету в облаке летящих обломков, «гадер» бился о стены и падал, падал… Вторая пуля вошла ему в брюхо, немного не достав сердце. Третья ударилась чуть выше и пронзила «движок». Готов…

Людей я нашел в одном месте – вернее, то, что от них осталось. Матери не прижимали к груди детей, отцы не стискивали в окоченевших руках топоры и кочерги. Окровавленные куски тел лежали посреди огромной кухни, окружая большущую русскую печь с несколькими плитами. На сей раз я был точен. Тремя выстрелами положив трех лакомящихся человечиной «гадеров», я убедился, что здесь только мертвецы. Я наклонялся к человеческим останкам, чтобы определить, кто здесь – кто. Подобрал с пола откушенную женскую руку, пытаясь понять, не Настина ли она. Чужая! Слишком натружены пальцы. Потом разглядывал обрывок платья. Нет, такое бы она не надела. Насти не было. Нет ее! Нет! Господи, как я был счастлив! Мне даже не было стыдно за эту радость.

Я начал обшаривать дом. Он был довольно велик: на двух этажах жило двенадцать семей. Я звал:

– Настя!!! Настя! Это Михаил! Вылезай – не бойся!

Она не отвечала, и меня вновь начал охватывать ужас. Я заглядывал под кровати, распахивал дверцы одежных шкафов, лез в чуланы. Ни-ко-го. В комнатах только что кипела жизнь – и вот все мертвы. Поверить в это можно только умом, но не сердцем.

Во время поисков я убил еще двух «гадеров», – похоже, они, как и я, искали девушку. Убил походя, почти не целясь – руки все сделали сами. Итого восемь. В доме их больше не осталось. Но и патроны в моем патронташе подходили к концу.

Настя пряталась на самом верху – на чердаке, забившись под застреху. Только поэтому хищники ее не нашли. Она сидела сжавшись в комочек и не отвечала мне, даже когда я добрался до нее. Была она в домашнем платье и тапочках, а на чердаке холодрыга.

– Настя! Слава богу! – по-бабьи причитал я, обнимая и гладя ее по голове. – Все будет хорошо. Все обойдется. Больше ничего не бойся.

Девушка не вскрикнула, не пыталась вырваться из моих рук. Она меня словно не замечала. Ее била мелкая дрожь, да глаза часто-часто моргали. Я понимал: Настя в глубоком шоке, и нужно поскорей вытащить ее отсюда. Если она сможет идти своими ногами, спастись нам будет гораздо проще.

Наконец девушка сумела разжать намертво стиснутые зубы. Я влил ей в рот из фляжки глоток настойки «тимофеич», она закашлялась, на глазах выступили слезы. Она по-прежнему не могла вымолвить ни слова, только благодарно смотрела мне в глаза.

– Настенька, хорошая моя… Надо идти. Вставай-ка.

Зашевелилась, задвигалась еле-еле. А время стремительно убегало, унося с собой надежду выжить.

Я помог ей встать на ноги, и мы побрели вниз, к выходу из дома. Мы шли обнявшись, и на миг я даже позабыл о свирепых «галерах», которые сейчас расправляются с останками местных жителей. Против всякой логики и здравого смысла мне казалось, будто нам больше уже ничто не угрожает, ведь отныне мы вместе!

Пока я возился с Настей на чердаке, в доме появились новые чудовища. Они производили много шума. Я оставил девушку на лестничной площадке между первым и вторым этажом. Мертвый «гадер» лежал внизу кверху брюхом и выглядел совсем не страшным.

– Только никуда не уходи, – наставлял я ее, теряя драгоценные секунды. – Жди меня. Если что – кричи.

Она согласно моргала ресницами. Но стоило мне исчезнуть в коридоре первого этажа, Настя тоже стала, хоть и медленно, спускаться вниз – туда, где оставила мать и приехавшего на каникулы младшего брата.

Расстреляв очередного аллигатора, я ощутил движение за спиной. Девушка шла прямиком на кухню. Она перешагнула через труп издырявленного мною «гадера», будто через обычное бревно, и как сомнамбула пошла дальше.

– Не ходи туда! – закричал я, чувствуя, что кричать бесполезно. – Не смотри! – Я никак не успевал добежать до Насти, схватить ее и силком утащить с того страшного места, где скорее всего нашли свою смерть ее родные: передо мной возник еще один «гадер» – старый самец, изукрашенный шрамами, словно мхом поросший.

«Сейчас она увидит и умрет, – крутилась в моей голове единственная мысль. – Сейчас она увидит и умрет…»

Я застрелил старика. Ноги чудовища продолжали двигаться, хотя головной мозг был уже пробит, словно «гадер» был бессмертен. Не дожидаясь, пока он рухнет, я кинулся на кухню и обнаружил Настю на груде мертвых тел. Она нашла коричневый ботинок своего брата, прижала к груди и упала навзничь, ударившись головой об угол плиты. Я бросился к ней, нащупал пульс. Жива!!! Из раны над ухом, склеивая ее чудесные волосы, текла малиновая кровь.

Пришлось нести девушку на руках. Стрелять я теперь не мог, быстро бежать – тоже. Мы становились легкой добычей для тех «гадеров», что насытились, пополнив запас энергии, но еще не успели обожраться и впасть в спячку ради долгого и тщательного переваривания проглоченной пищи.

Поселок умер. Ни выстрела, ни крика. Я шел через Тутолово наискосок, пересекая его единственную площадь по диагонали – мимо рудничной конторы. Это был последний очаг обороны, бой здесь кончился совсем недавно, и «гадеры» пировали внутри.

Около парадного подъезда валялся кверху сошками пулемет «кедрач» с заправленной лентой. Он не пострадал – зато у пулеметчика была откушена голова. Я не удержался и поменял на «кедрач» свое ружье с последней парой зарядов.

Ручник висел у меня на спине – на ремне через плечо, Настю я прижимал к груди, обхватив за поясницу и под колени. Чтобы открыть огонь, мне нужно было опустить ее на землю, сорвать с плеча «кедрач», прицелиться и уж затем давить на спуск. Однако все встретившиеся на нашем пути «гадеры» оказались слишком заняты своими делами и позволили нам уйти.


Глава третья Глоток воздуха | Умереть и воскреснуть, или Последний и-чу | Глава пятая Прыжок с кручи