home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава пятая

Прыжок с кручи

Нас приютила семья приходского священника отца Феогноста – человека сурового на вид, но добросердечного. Настю пришлось выхаживать целых две недели.

После сытного ужина батюшка страсть как любил вести долгие беседы на отвлеченные темы – лучше всего философские, ведь собеседник ему попался благодарный. Зажигая толстенные восковые свечи и разливая в объемистые фарфоровые кружки подогретый и сдобренный специями кагор, отец Феогност блаженствовал, предвкушал сказочный вечер. Надеясь отвлечься от тяжких мыслей, я с готовностью включался в беседу. С Настей в это время сидела дородная супруга батюшки – Прасковья Макаровна. Прелесть она была – не попадья: нежнейшей души и неколебимого милосердия женщина.

Отец Феогност сразу догадался, кто мы такие и от кого бежим, хотя виду не подал. Дескать, всякий странник достоин приюта, а любая жизненная тягота – содействия и облегчения. Я понял это его знание через считанные часы и решил сам признаться. Конечно, не во всем. Я изложил батюшке наспех сочиненную легенду: был я некогда рядовым Истребителем Чудовищ Михаилом Галкиным – согласно моей поддельной, но безупречно выполненной паспортине, потом прятался, встретил девушку, в которую безумно влюбился. Ее родных загрызли «гадеры», и, кроме меня, у нее никого не осталось. Поверил мне хозяин дома или нет, не знаю, но вот в чем совершенно убежден: он ни при каких обстоятельствах не выдаст меня и Настю.

– Уважаемый Михаил Иванович, – отхлебнув кагора, заговорил святой отец. – Возвращаясь к нашему вчерашнему разговору… – Отец Феогност сделал паузу, чтобы недопитый кагор не остыл в кружке. Потом наши сосуды еще будут наполнены – и не раз. – Я говорил о том, что месть недопустима. О том, что дело отнюдь не в угодном Богу смирении, а в ее бессмысленности. Нельзя создавать замкнутый круг ненависти, из которого один выход – всеобщая смерть. Нельзя переносить свою войну в загробный мир, ждать Страшного Суда, дабы разрешить мирской конфликт. Все надо решать здесь и сейчас. А для этого кто-то должен сделать первый, самый трудный шаг – и прекратить смертоубийство. Вы согласны со мной?

– Нет, батюшка… – Я тоже сделал паузу, но для того, чтобы выбрать выражения помягче, – не хотелось обижать священника даже в малом. – Вернее, согласен, но лишь отчасти. То, что справедливо для людских отношений, нельзя механически переносить на отношения двух враждебных, взаимоисключающих миров – мира людей и мира чудовищ. Запрещено не только логикой и здравым смыслом, но и чем-то большим. Глубинным, потаенным знанием, если хотите. Самим устройством Вселенной, которое – от матушки-природы… ну или от бога.

Помрачнев, отец Феогност едва заметно покачал головой, встал с оттоманки, чтобы принести со стола тарелку сушеных яблок, но так и остался стоять, грея руки у прекрасной русской печки.

– Люди и чудовища, – продолжал я, – в принципе не могут договориться, потому что… Вы ведь не пробовали договориться с осой, чтобы она вас не кусала? А с постельным клопом или медведем-шатуном?

– Спору нет – удачные сравнения, – не отрывая ладоней от горячего беленого бока печки, отозвался батюшка. – Однако у клопов нет разума, а у некоторых чудовищ его даже слишком много. У вервольфа, например, или у «змеюки». Или, скажем… – он сморщил лоб, напрягая память, – у песчаного дракона.

– Не в бровь, а в глаз, батюшка. – Я развел руки и чуток наклонил голову, как бы сдаваясь на милость победителя. – Но вы бы сами вряд ли поверили, что охотник не станет стрелять, вдруг узнав, что пойманный им на мушку волк – разумен. Их роли, от века затверженные, вошедшие в плоть и кровь роли смертельных врагов не позволят им изменить правила игры.

– Но вы же, Михаил Иванович, не какой-нибудь темный таежник. Вы – умнейший человек. Я знаю… – Властным движением руки он пресек мой вялый протест. – Вы обязаны попытаться. Признайтесь: вам ведь уже приходилось сталкиваться с разумными чудовищами нос к носу. И вы могли переговорить с ними, если бы захотели…

– И говорил, – бесцеремонно перебил я, внезапно ощутив, что этот разговор страшно меня утомил. – Не один раз. Отсюда моя уверенность. Полная и безоговорочная, – рубил я фразы, словно гвозди вбивая в крышку гроба надежды.

– Вы скажете: со стороны легко судить. И все-таки мне кажется… – упорствовал батюшка.

– Миша! Федя! Идите сюда! – вдруг донесся из спаленки взволнованный голос Прасковьи Макаровны. – Настя в себя приходит. Зовет какого-то Степу.

Мы кинулись на зов.

Явочные квартиры были провалены. Я проверял их одну за другой и всякий раз натыкался на устроенную Корпусом Охраны засаду или видел условный знак – поставленный на подоконник горшок с геранью. Дважды, когда я обнаруживал жандармов слишком поздно, за мной устраивали слежку. И я уходил от шпиков проходными дворами, в последний момент вспрыгивая на подножку трамвая или пассажирского мотора.

Итак, подпольной сети уже не существовало. Не получив помощи, мы с Настей подались в верховье Томи, в предгорья Кузнецкого Алатау. Там, среди сотен рудничных поселков и кустарных слобод, я надеялся затеряться как иголка в стоге сена. Ничуть не бывало.

Наша непохожесть сразу бросалась в глаза старожилам, хоть мы и прибыли из такого же рудничного края. А чужаков здесь не привечали. Почему? Боялись пришлых пуще моровой язвы, резонно полагая, что по стране в лютую годину гуляют одни только чудовища да беглые каторжане.

Местные власти требовали докладывать обо всех мало-мальски подозрительных субъектах, и о нас добросовестно стучали околоточным да урядникам. Меня и Настю трижды задерживала конная стража. Всякий раз нас сажали в кутузку и после тщательного дознания отпускали, промариновав для верности пару лишних дней в околотке. На прощание мне шептали на ухо:

– Ехал бы ты отсюда, парень, подобру-поздорову. Не ровен час, случится что.

Мы скитались по Кузнецкой губернии, пытаясь найти себе пристанище, и с каждым днем надежды наши таяли – равно как и звонкие «рамзинские» червонцы, зашитые в специальный денежный пояс, который я надевал под нижнюю рубаху. Еще немного – и мы останемся без копейки на каком-нибудь богом забытом полустанке, и придется мне пропитания ради идти с кистенем на большую дорогу.

Ничего не поделаешь: вернулись в губернскую столицу – Кузнецк-на-Томи. В трехсоттысячном городе литейщиков и металлистов затеряться нетрудно. Настя могла снова пойти в гувернантки, а я бы устроился конторщиком или, на худой конец, приказчиком в лавку. Как-никак, мой ярмарочный опыт кое-что стоил.

Но кузнецкая страничка наших скитаний продлилась меньше недели. Нас выдал бывший каменский осведомитель Охранки, за какие-то прегрешения сосланный в здешние края. Надеясь заслужить прощение, он расстарался и настрочил донос в несколько страниц, где живописал мои былые деяния. Читать его красочные сочинения в губернском полку Охраны не стали, ограничившись первыми строками: «Игорь Федорович Пришвин, беглый логик Гильдии Истребителей Чудовищ…»

Слава богу, я был вместе с Настей, когда начали окружать дом, где нам удалось снять пристойную и не слишком дорогую комнату. Я вовремя почуял приближение вооруженных людей. Нюх у меня – как у хорошей лайки.

– Надо бежать, – только и сказал я девушке.

Она глянула мне в глаза – словно обожгла, и ее невысказанный вопрос тут же растаял без следа. Настя была готова идти со мной куда угодно.

Бросив свой небогатый скарб, мы ушли через чердак на соседнюю крышу, оттуда – миновав богадельню и молельный дом баптистов – спустились в харчевню «Три барана». Смешались с толпой, гуляющей по случаю воскресного дня на Казацкой площади, где было устроено торжище и выступал цирк на колесах. И, незамеченные, пробрались в соседний квартал, где жил народ побогаче. Там взяли извозчика.

Опустив верх пролетки, я принялся за работу. Когда спустя полчаса мы добрались до постоялого двора на южном выезде из города, меня было не узнать: я надел парик, наклеил усы, с помощью линз сменил цвет глаз, добавил себе лет пятнадцать, умело организовав морщины на лбу и складки у рта. Нос мой приобрел кавказскую горбинку, а цвет кожи стал более смуглым.

Настя, широко раскрыв глаза, следила за этими превращениями, но так ни о чем и не спросила. Заговорив извозчика, чтобы он ничего не заметил и не запомнил, я подал девушке руку, и мы сошли на деревянные, местами утонувшие в грязи мостки. Теперь у нас одна задача – выбраться из города. Но как это сделать, если все дороги из Кузнецка намертво перекрыты?

На базаре я нашел цыгана и «уговорил» его уступить мне за гроши две ходкие лошадки и старенькую, но недавно починенную кибитку. Этот конокрад еще не скоро поймет, что его крепко обдурили.

Я выбрал южный выезд из города по одной простой причине: Кондомский тракт короток и ведет в тупик, упираясь в поселок Таштагол, за которым только горы. А потому именно этот тракт всегда охраняли хуже других. Но заговорить разом дюжину жандармов при исполнении не смог бы даже матерый старший логик – не то что я. Перебить их на кордоне – порезать финкой, пострелять из их же собственных автоматов – я, наверное, сумел бы, но не захотел. Настя не переживет такого испытания. Даже если я заранее уведу ее подальше – все равно потом узнает по глазам, что искупался в людской крови. Надо было напрячь извилины и придумать какую-нибудь хитрость.

Документы и форма, принадлежащие командиру эскадрона конной стражи, достались мне без особого труда. Опытный и-чу может заговорить любого мирянина – будь тот хоть ста пядей во лбу. И я стал Марабеком Айниевым, выходцем из знойной Гянджи. Вместе с юной супругой я направлялся в Темиртау к новому месту службы; в Куз-нецке-на-Томи мы были проездом. Все честь по чести. Если, конечно, не встретится мне на кордоне – дьявольским попущением – кто-нибудь из бывших сослуживцев этого ярого джигита.

Сослуживцев на кордоне не обнаружилось, зато столкнулся я там нос к носу с каким-то оч-чень странным типом. Это был тусклый и блеклый человечишка, кутающийся в лошадиную попону. Правда, не пахло от него лошадью. И человеком тоже. Ну совершенно ничем не пахло – а с живыми существами так не бывает.

Он пристально смотрел на меня, никак не желая отвести глубоко посаженные и словно бы тончайшей пленкой затянутые глазки, – так что, несмотря на мощный самозаговор, мурашки побежали у меня по спине. Хорошо хоть на мою Настю он не обратил внимания. Она, конечно, была надежно заговорена мной, однако такое «высверливание» выдержит не каждый заговоренный – тем более девушка, едва-едва пришедшая в себя после смерти родных.

Внешне я был совершенно спокоен, а ведь этот чудик едва не проковырял меня насквозь. Быть может, он все-таки что-то сумел во мне разглядеть. По крайней мере, прекратив игру в гляделки, «попонщик» этакими беззвучными прыжочками подскакал к начальнику кордона. Довольно долго он шептал жандарму на ухо, искоса посматривая в мою сторону. Каждая секунда этого назойливого шептания показалась мне часом. И вскоре уже весь кордон уставился на меня, словно я был говорящим медведем или вышел на плац-парад без штанов.

Мы ждали. Очередь двигалась еле-еле. И тогда я, как истый горец – вернее сказать, нетерпеливый и гордый житель Востока, – не выдержал получасового стояния среди ждущих своей очереди нижних чинов. Я закатил грандиозный скандал. Издавая гортанные крики, я махал кинжалом перед носом у часовых, пинал полосатый шлагбаум и даже выплясывал лезгинку. То, что в муслимской Гяндже подобные танцы не в почете, сейчас не имело значения.

Настя тянула меня за фалды, пытаясь оттащить от разъяренных жандармов. Причем делала это совершенно искренне, без моей подсказки – от девичьего стыда. Тем ценней были ее трогательные попытки урезонить вошедшего в раж супруга. Как бы то ни было, жандармы нам поверили.

Начальник кордона, пожилой, потрепанный жизнью ротмистр, давно утративший молодецкий азарт, но не профессиональную бдительность, к моей самодеятельности отнесся довольно-таки равнодушно. Не орал в ответ, не грозил гауптвахтой и тем более судом. Он подождал, пока мой запал сам собой исчерпается. И пришлось мне с Настей отстоять очередь на общих основаниях. Ротмистр внимательно проверил мои бумаженции, даже позвонил, доложив обо мне по команде. Но наверху к Марабеку Айниеву интереса не проявили.

Наконец нас выпустили из города. Понятное дело, ни в какой Темиртау ехать мы не собирались. В горы нам было нужно – махануть через Абаканский хребет и дать деру из этого негостеприимного края.

Настя поволновалась и успокоилась. Она во всем уповала на меня, раз и навсегда поверив в мои едва ли не сверхъестественные способности. Еще в доме батюшки я признался ей, что был и остаюсь беглым и-чу. И это ее ни капельки не испугало.

Я погонял пару каурых лошадей, и кибитка неслась по бетонке, подскакивая на поросших травой стыках плит. Потом бетон кончился, и кибитку начала сотрясать мелкая дрожь. Колеса разбрызгивали дорожную грязь, словно отбрасывая назад всю нашу прошлую жизнь.

Да, мы вырвались из города. Но наша маленькая победа еще ничего не значила. То ли закутанный в попону «крысеныш» убедил-таки ротмистра, что мы – не те, за кого себя выдаем, то ли еще какая напасть свалилась, но жандармский разъезд кинулся за нами вдогон через полчаса после отъезда из города.

Через пару часов жандармы замаячили у нас за спиной. Когда я почувствовал всадников позади, сразу все понял. Случайности тут быть не могло. Я взял Настю за руку. Она вздрогнула, посмотрела на меня и кивнула.

Мы съехали с тракта на проселок. По прямой в кибитке от верховых нам было не уйти. Впрочем, разве на проселке наши лошади отрастят крылья? Преследователи нагоняли. Их было что-то уж больно много – едва ли не эскадрон.

Мы бросили кибитку и пустились через густой березняк, обходя стороной заросли кедрового стланика. Жандармы тоже спешились и, развернувшись в цепь, двинулись следом. И все-таки на этот раз мы ушли. Однако впереди нас ждала изнурительная трехнедельная погоня.

Мы бежали из Лоскутовки среди ночи. Я за полверсты почуял приближение жандармского эскадрона. Будто ледянал рука вцепилась в загривок и встряхнула так, что искры сыпанули из глаз. Я вырвался из удушливой полудремы, подскочил на расстеленных на полу медвежьих шкурах. Не сразу сообразил, что к чему.

Потом разбудил Настю, прошептав несколько раз ее имя, жадно поцеловал в маленькое розовое ушко и тут же отстранился – не время. Настя продрала слипшиеся глаза. Я протянул ей одежду и сам стал быстро одеваться, приплясывая голыми ступнями на стылых половиках. Мы собирались шумно, но не разбудили спящих хозяев. Мой сонный заговор был хорош.

Жуть как не хотелось покидать жарко натопленную, гостеприимную избу. За окном улица тонула в молочном мареве. Капли медленно стекали по стеклу. Раннее утро. Нежданная оттепель. А назавтра, быть может, новый заморозок… Куда идти, где искать приют?

Ночевать в тайге – дело привычное. Перетерпеть можно что угодно – даже гнус, от которого, как ни странно, с каждым годом все меньше помогали стократно проверенные заговоры. Но если нет впереди ясной цели, то воля к сопротивлению тает день ото дня и никакой логикой ты не заставишь себя переться через топи. Да что там топи: нет сил пробиться сквозь бурелом, обогнуть по каменистым кряжам опасное жилье. Ноги сами ведут к лесным дорогам, тореным тропам, где нас и поджидают жандармские дозоры да казачьи разъезды.

Плохо смазанные дверные петли скрипнули напоследок – будто провожали нас в сумрак и туман. Уже брехали на дальнем конце деревни собаки, почуяв приближение чужих, когда мы с Настей перелезли через плетень и, пригибаясь, сиганули по убранному полю к лесу.

В шерстяных шароварах, бесформенном свитере и кепке, скрывавшей ее собранные в узел волосы, Настя была похожа на сбежавшего из дому мальчишку. Туго набитый вещмешок заставлял ее чуть горбиться. У меня был свой собственный неподъемный рюкзачина, и я не мог забрать себе весь груз.

Моя любимая бежала хорошо, дышала ровно и почти беззвучно. Еще не успело укатать ее наше затянувшееся бегство. Стерня пружинила под ногами, мы рассекали грудью плотную, влажную пелену, прохлада омывала нас бодрящими струями, так что хотелось взять лодку и плыть. Стена деревьев была все ближе и ближе.

– Стой! – гаркнули позади.

Словно пуля вошла в хребет… И я понял – не успеть. Если нас заметили, то по этому лесу не уйти – редкий он, почти прозрачный: конные настигнут на рысях.

– Ма-амочки!!! Уби-и-ва-а-ют!!! – истошно заголосили в ответ.

– Да стой ты, дура! – басил кто-то с досадой. – Юбку порвешь!

– Лучше без юбки остаться, чем в подоле принести! – отвечала женщина уже спокойней. – А ну не подходи, кобель окаянный!

– Ух ты-ы! Пронесло! – выдохнул я задержанный в груди воздух – полминуты несся не дыша. – На всю деревню вопят. Мы под шумок и уйдем…

Настя на бегу испуганно глянула на меня. Я подмигнул и, по-моему, только еще больше ее напугал. Когда мы влетели под деревья, я затормозил, придержал девочку мою, обнял. Грудь ее яростно вздымалась под рукой. А чему вздыматься-то вроде?..

Желанная моя показалась мне сейчас такой маленькой, беззащитной – почти ребенком. И до того стало ее жаль – хоть волком вой. Зачем я навязал ей свою любовь, не сдержав данную самому себе клятву? Ноженьки ведь истопчет, личенько ветками исхлещет, сердчишко сорвет – вон оно, как у зайчонка перепуганного, колотится, из груди рвется. Загоню ведь, вусмерть загоню… Господи спаси! – в который уж раз обратился я к небывшему нашему богу.

– Ничего, милая. Все обойдется, – шептал я, потеревшись лбом о ее шелковистый, пахнущий конопляным маслом затылок. – Ушли мы от них. Очень вовремя ушли. Теперь все будет хорошо.

– Убьют нас, Игореша. Не сегодня – так завтра, – тихо говорила она, и я не решался возразить. – Но я не жалею. То, что мы нашли друг друга, – чудо. Значит, так угодно судьбе.

Она повернулась ко мне лицом и прижалась к моей груди с такой силой, будто хотела войти внутрь, слиться с моими легкими, сердцем, стать частью моего тела. Обхватила меня руками, чтобы уж больше не отпускать.

– Мы будем жить, – собравшись с силами, заговорил я. – Всем назло. Мы теперь всегда будем вместе – что бы ни случилось. Но сейчас надо уходить. Они слишком близко. Пойдем, родная.

Мне вдруг почудилось, что Настя заплакала, но я так и не узнал этого наверняка, потому что она побежала, огибая стволы осин и берез. Я пустился за ней. Мы растворились в тумане, будто и не было нас. Кидайте сети, ребятки, багрите дно…

Девочка моя слишком устала бегать по тайге. Нам не оторваться.

Жандармы прижимают нас к речному обрыву. Березняк давно кончился, дальше одни сплошные елки – сотни, тысячи, миллионы елок, которые цепляют нас за одежду, хлещут ветками по лицу. Конца и края им нет. А жандармы неутомимо идут по нашим следам. Слышно, как они весело перекрикиваются, дурачатся, кто-то даже запел «Мурку», пока начальник не приказал заткнуть пасть.

Танжерка уже совсем близко. Загонная охота подошла к концу. Редкая цепь жандармов уплотняется. Они не торопятся – деваться нам некуда.

И вот мы стоим на обрыве, прижавшись друг к другу, а под ногами, далеко внизу, бурлит и пенится, набрасываясь на острые зубья скальных обломков, речка Танжерка. Берег здесь до того крут, что спуститься к воде можно, лишь ласточкой сиганув с высоты, – или о камни расшибет, или о воду расплющит.

С трех сторон река. Когда-нибудь подмоет Танжерка обрыв, и рухнет гигантская глыба, перегородив русло. Нам некуда бежать. Остается лишь, по-прежнему обнявшись, прыгнуть вниз. Один шаг – и готово. Так просто, так легко. И всем нашим мучениям конец…

Мы стояли на обрыве, а под ногами, в извилистом ущелье, разъяренные волны набрасывались на гранит, пытаясь его разгрызть, но только облизывали камень и уносились прочь, посрамленные. Извечное противоборство двух стихий – земли и воды. И никому из них не познать окончательной победы. Вот и наша жизнь – вечное коловращение, череда атак и отступлений, чересполосица удач и провалов. Только в конце пути – так скоро и так не скоро – неотвратимое исчезновение из мира.

Мы не думали о смерти. Мы ни о чем не думали в этот затянувшийся миг счастья. Мы были вместе – больше ничего не нужно. Да больше ничего и нет в этом озлобленном мире.

Жандармы увидели Настю – и я почуял: облизываются как коты на сметану. Меня-то они скрутят и отвезут в Ломов, чтобы сдать командиру эскадрона Охраны. А там – спецвагоном до Столицы. Скорее всего в сопровождение по такому случаю выделят эскадрон жандармов. Меня непременно должны судить в Верховном суде, на публичном процессе. Громкое дело будет – так решено в верхах. И непременно закончится оно показательной казнью.

А вот девочку мою они… Насчет Насти приказов не поступало – руки у них развязаны.

– Чтобы превратиться в зверя или птицу, нужно раздеться догола и перескочить через нож, – спокойным голосом произнес я. Свой страх я подавил усилием воли и самозаговором. Нельзя было пугать Настю.

По всем правилам нужно прыгать через двенадцать ножей, но не таскать же их повсюду с собой. Впрочем, и одного хватит, если с чувством прочитать хорошее заклинание.

– Ты уже пробовал? – затаив дыхание, она ждала ответа.

– Этот фокус мы проходили только в теории, – честно признался я. – Но другого выхода нет.

– Ты не боишься?

– Чего?

Настя молчала, смотрела на меня испуганной птицей. Наверное, ей будет совсем легко перевоплотиться.

– Что не сможем вернуться? – догадался я. – Лучше быть живым и свободным зверем, чем мертвым или закованным в кандалы и-чу.

– Что не получится, – наконец выдохнула она. И только тут я понял, насколько ей страшно.

Я вытащил из-за голенища и воткнул в землю отличный метательный нож настоящей дамасской стали. Давным-давно лучший кедринский кузнец по заказу Гильдии из сломанного оттоманского ятагана ухитрился изготовить аж целых три штуки.

Я собрал в кулак все свои силы и трижды прочитал один и тот же заговор. Жандармы встали, когда до обрыва оставалось пройти каких-то полсотни саженей. Им казалось, что они по-прежнему идут, а на самом деле лишь переступали с ноги на ногу.

– Начинай раздеваться и повторяй за мной, – велел я Насте. – Только не ошибись. И смотри на меня: как только взмахну рукой, прыгай через нож. – Она покорно кивнула, и я начал читать по памяти: – Именем богини Артемиды, покровительницы перевоплощений…

– Именем богини Артемиды… – зазвучал ее срывающийся голосок. Это было похоже на школьный урок, правда, вместо парт – валуны, а вместо лоботрясов-учеников – солдаты да унтера в пропыленной голубой форме.

Я загораживал Настю от жандармов, раскинув руки и широко распахнув поношенный армяк. Они так и не разглядели, что она разоблачилась, сложив вещички у ног. Взмах руки, и на последнем слове заговора Настя, скинув последние одежки, прыгнула через нож. В глазах у меня на миг потемнело, а когда вновь прояснилось, рядом никого не было.

Сердце сжалось в груди. Глянул на реку. Ниже кромки обрыва – над пегими пенными волнами – судорожно махала крыльями огромная белая птица, ловила воздушную струю и тут же снова обрывалась, теряя сажень-другую высоты.

«Вышло! Вышло, черт дери!» – беззвучно выкрикнул я. Пласт земли не выдержал моего веса, оторвался от обрыва и, рассыпаясь в воздухе, полетел вниз. Я потерял равновесие и едва не рухнул следом за ним в пропасть. В последний миг исполошно взмахнул руками – и меня отбросило на шаг от края.

– Успокойся! Держись! Жди меня! – кричал я птице. Вряд ли Настя меня слышала, вся отдавшись борьбе с непокорными воздусями.

Я не знал птиц такой породы. Закон сохранения должен соблюдаться: люди превращаются в животных равной массы, так что матери-природе нужно напрячь фантазию, создавая новый вид живых тварей. Тоже своего рода чудовищ – противных законам эволюции…

Жандармы вообразили, будто девушка спрыгнула с обрыва, чтоб не даться им живой, и, преодолев заговор, гурьбой бросились ко мне – вдруг решу последовать за ней? В моем распоряжении оставались секунды. Срывая с себя телогрейку и шаровары, скороговоркой бормотал я слова заговора, но все равно не успел. Когда оставалось произнести две последние, ключевые фразы, очухавшийся первым жандарм набросился на меня.

Простым рукопашным приемом я перекинул его через себя. Жандарм шмякнулся спиной о край обрыва и исчез. Вопль ужаса вырвался из него уже в полете – по ту сторону жизни и смерти. Я не хотел его убивать, но война есть война.

Предпоследняя фраза заклинания произнесена. Осталась последняя. Теперь жандармов было двое – тех, что опередили остальных. Эта пара летела на меня, словно таран. В мгновение ока сжавшись в тугой комок, я поднырнул им под руки. Жандармы пронеслись мимо и ласточкой нырнули в никуда.

Остальные затормозили, остановились в пяти шагах от меня. И тут я прочитал заключительные слова заговора, скинул исподнее. Можно прыгать. Глянул под ноги, и сердце оборвалось. Ножа не было. Кто-то из жандармов зацепил его ногой, и мой «оборачиватель» улетел вместе с ними в пропасть. Сейчас действие заговора кончится, и я не смогу его повторить.

Один миг на размышление. Я бросился к застывшим неподалеку жандармам. Время для меня замедлилось, а они не ожидали подобной наглости от загнанного в угол, безоружного, а теперь еще и голого противника. В прыжке я ударил тощего унтера ногой в лицо. Унтер начал падать, и, пока он, словно завязнув в густом воздухе, все никак не мог грохнуться оземь, я выхватил из его ножен шашку. Однако стоявший рядом подхорунжий не сплоховал и успел-таки выбить ее у меня из рук. Шашка вонзилась в грунт у нас под ногами.

«Поздно! Поздно!» Ужас долбил мою голову. На меня кинулись все разом. И от отчаяния повторив последнюю, ключевую фразу заклинания, я перепрыгнул через воткнутую в землю шашку.

Вспышка в глазах. Валящиеся грудой тела. Могучая птица, раздирая сабельными когтями лица и руки людей, выкарабкивается из-под них. Руки тянутся за ней, хватают ее за ноги, за хвост, выдирая пучки перьев. Она яростно взмахивает крыльями, пытаясь оторваться от земли, тянет с собой кого-то из жандармов…

Наконец руки разжимаются, и птица кидается с обрыва, на лету расправляя паруса крыльев. Запоздало ударяют выстрелы – палят те, кто не сунулся в кутерьму. Пуля прошивает левое крыло, не задев кости. Можно лететь. Взмах, взмах, еще один…

Вскоре я догнал Настю – за поворотом реки, там, где не достанут жандармские пули. Она планировала, следуя речной стремнине, едва не чиркая маховыми перьями волны.

Черная и белая птицы – огромная и чуть поменьше – соединились в сажени над водой, коснувшись друг друга кончиками крыльев. Одновременно взмыли вверх, соприкоснувшись на миг грудками, и снова разлетелись в стороны. Они кружились, то сближаясь, то удаляясь друг от друга. Затем, поймав воздушный поток, плавно поднялись над Танжеркой, чтобы начать дальний перелет. Они устремились на юг – в сторону чужеземных гор и пустынь.


Глава четвертая Выход из одиночества | Умереть и воскреснуть, или Последний и-чу | Глава шестая Мумия на корточках