home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


СПУСТЯ ТРИ ГОДА

Самолет — блестящий, громадный снаружи — внутри оказался очень уютным, но все равно было страшно, и от коленок к груди поднималась дрожь, и в горле пересохло, и первым делом, усевшись в кресло, она попросила:

— Кир, дай водички.

Он протянул лимонную бурду, которую она теперь пила постоянно, не доверяя искусственным витаминизированным напиткам, и посмотрел с беспокойством.

— Ты уверена, что…

— Мы сто раз это обсуждали, — отрезала Алена, — я чувствую себя великолепно!

— Ну да, ну да, — он сжал ее ладонь и машинально отпил из той же бутылочки.

Скривился, закашлялся, и пока Алена растерянно таращилась на мужа, Ташка, перегнувшись через кресло, с удовольствием постучала по широкой спине.

— Иваныч, чего ты паникуешь? Вот Степка говорит, что беременным очень даже полезны новые ощущения и сильные эмоции!

Степка учился в медицинском колледже, и последние несколько месяцев был у Ташки в ба-а-альшом авторитете. И не только в вопросах медицины.

Алена немного поразмышляла на эту тему, привычно беспокоясь, не рановато ли в тринадцать лет… мм… обзаводиться… ммм… кавалером.

В общем, как всегда, ни до чего не додумалась.

— А вот Григорий Максимович утверждает, что… — заспорил было Кирилл, но Ташка с досадой отмахнулась:

— Твой Григорий Максимович — хирург, и ни фига не соображает в беременностях!

— А твой Степка учится на первом курсе, к тому же сессию чуть не завалил!

— Он не мой!

— Григорий Максимович тем более не мой.

Григорий Максимович был Ольгин, и Алена на некоторое время перекинулась мыслями на них. Это были чрезвычайно приятные мысли, если не вспоминать последний разговор с золовкой, которая обзывала их с Кириллом сумасшедшими, а Ташку — бедным ребенком, и орала, как оглашенная, что с пятимесячным пупком в самолет садятся только идиотки.

Алена покосилась на свой пупок и стала думать о том, кто там. Впрочем, предыдущие мысли тоже слегка разбавлялись этими думами. Почти полгода все в ней подчинялось именно ему — тому, кто там. Или ей. Вот это было совершенно непринципиально, как заявлял будущий папаша.

Он вдруг громко зевнул рядом с ней, вероятно, утомившись от переживаний. И Алена ни с того ни с сего поцеловала его тугую, слегка шершавую щеку.

— Смотри, — Кирилл кивнул в окно, — взлетаем.

— Ага, — сказала она и не пошевелилась даже. Ей нравилось смотреть на него.

— Вы так и в Париже ни черта не увидите! — вылезла Ташка.

— Чья бы корова мычала, — ехидно заметил Кирилл, — кто это на прошлой неделе с лестницы чуть на брякнулся, когда Степан с букетом заявился и при галстуке! А?

— Бэ!

— Ну, вот и все.

— Грубый ты дядька, Иваныч.

— Наташа!

— Алена, тебе нельзя волноваться. Смотри в окно. Мы больше не будем. Дать водички?

Ладонью он взялся за ее живот, а глазами за ее взгляд, и мелькнуло подозрение, что, пожалуй, Ташка права и не много они увидят там — в Париже. Да и на что смотреть-то?!

Эйфелевой башней были их поцелуи, когда дыхания не хватало, а сердце гремело, будто шли по нему колонны, и распирало изнутри, будто воздушный шар, рвущийся к облакам. И каждый раз казалось, что вот-вот оборвется струна, обрушится небо, обломками осыплется сердце, но — нет, все оставалось по-прежнему, и все было вновь.

Сеной — прохладной, свежей, извилистой, с солнцем, покачивающимся в спокойной воде, — была дорога к дому.

Так зачем им Париж?!

Просто однажды Алена сказала:

— А может, все-таки ты возьмешь отпуск? Съездили бы куда-нибудь.

И Кирилл сказал:

— Давай!

А Ташка сказала:

— Все вы врете. Никуда не ездили сроду, а тут — поедут!

Но они поехали, и даже Ташка поехала, хотя очень ей не хотелось расставаться со Степаном на — целую! — неделю.

Самолет вдруг как будто присел на задние ноги — тьфу ты, колеса! — и Алена все-таки посмотрела в окно.

Ой-ой-ой, куда это они?! Как же так?! А земля, почему уплывает земля? Остановите, я не хочу, я боюсь, мне нельзя волноваться!

— Алена! — завопил Кирилл так, что из-за синей занавески показалась стюардесса.

— Ничего. Я в порядке.

Она же смелая. Только он знает, какая она смелая, даже если ей очень страшно.

Она просто прижмется к нему и будет ждать, когда все это закончится. Но это не кончалось, и прижиматься просто так, от страха, ей стало скучно. Алена снова посмотрела в окно.

— Кир, какая красотища! Ты видишь? Ой, а речка, глянь, это речка! Как будто ниточка, да? Ой, облака поплыли! Или это не облака? Смотри, смотри, море! Вот это да!

Он летал десятки раз. Он видел это все. Почему же сейчас он восторженно хлопает глазами, будто впервые уселся у иллюминатора?!

Да вовсе не в окно он смотрит, вот в чем дело.

Эй, угомонись. Тебе не шестнадцать лет, и ты знаешь эту женщину три года! Страшно подумать — три года! Как это мало, Господи. Господи, дай мне силы, нет, дай мне и дальше смотреть на нее, пугаться за нее, растопыривать глаза, словно наивный школьник, вместе с ней любуясь закатом, рассветом и слушая соловьев — обыкновенных, весьма банальных соловьев!

И пусть родится сын. Или дочь. Их персональное чудо. Пусть Ташка влюбляется, взрослеет, капризничает, трубит, как стадо слонов, завидев прыщ на подбородке, ревнует иногда, зовет его Иванычем и ехидно тыкает в бок, когда он начинает слишком волноваться за все это и от волнения забывает слова, выкрикивая на весь дом одни междометия.

Да! Да!

Только это. Больше просить нечего.

Когда самолет приземлился, и по эскалатору, блесткой лентой скользящему под стеклянным колпаком, они прошли к выходу и очутились в чужом, сногсшибательном, сказочном городе, Кирилл понял, что попросил бы еще кое-что.

Чтобы родные глаза никогда, никогда не уставали вот так сиять, чтобы повторилось это снова и длилось вечно.

— Это правда, да? — выдохнула Алена.

— Нет, мам, ты бредишь, — бойко возразила Ташка, — такое случается у беременных!

— Откуда тебе знать, как и что случается у беременных? — с притворной сердитостью спросил Кирилл, прижав ее к боку, и все смотрел исподтишка в лучистые, огромные глаза.

А вокруг шумела многоязычная толпа, у ног лежала огромная, выложенная камнем площадь, шуршали страницами путеводителей туристы, ворковали голуби, убегали от взгляда кривые, горбатые улочки, сверкали огни, трепыхали на ветру яркие полотняные козырьки кафе, осыпались золотом каштаны, и Алена узнала ее — забытую, никчемную, чужую — осень мечты.

И полюбила ее снова — освобождение.

Не глядя, она взялась за ладонь мужа и потянула его вперед.

— Осталось только купить белое пальто, — задумчиво изрек Кирилл, осторожно ухватив ее поперек живота.

— Какое еще пальто? Это Ольга тебе сказала?

— Плюнь, Иваныч! Белое — оно не ноское, враз испачкаешь.

— Я не себе, я — маме.

— Я и говорю, плюнь. Это она от скуки придумала. Сроду стильные вещи не носила, чего уж начинать! Да и смешно на старости-то лет!

Получив затрещину — довольно хиленькую, на взгляд Алены, — Ташка упрыгала вперед и показала им язык, будто вовсе ей было не тринадцать лет, и не должна была она в чинном спокойствии примерной барышней вышагивать рядом с пожилыми родителями, ставшими к старости весьма занудными и с прибабахами.

Сюда бы Макаренко…

— Ташка! — погрозил Кирилл и сказал Алене с веселой решимостью, — вернемся, займусь ее воспитанием всерьез!

— Ну, конечно, дорогой. Самое время.

И они пошли вслед за своей дочерью по незнакомому, шумному городу, препираясь, купить ли белое пальто или ну его вообще, и как назвать сына — или дочь?! — и что сияет там впереди — огни Елисейских Полей или это звезды сыплются с неба.


* * * | Семь верст до небес |



Loading...