home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ШЕСТАЯ

САД

Жители Мерилона знают, что сердце любого дома — это внутренний сад, или домашний сад, как его еще называют. Возле каждого жилища, не важно, насколько маленького и тесного, есть свой внутренний сад — пусть даже это всего лишь грядка с цветами посреди мощеной дорожки. Безмятежность зелени дарует радость и утешение всем, кто живет в доме. Легенды гласят, что Жизнь, которую Олмин дарует семейству, произрастает в домашнем саду.

Конечно же, богатые мерилонцы владеют самыми прекрасными садами. Ухоженный и правильно обустроенный внутренний сад может осчастливить семью и другими способами, и лорд Самуэлс хорошо это знал. Положение в обществе коренится и вырастает в домашнем саду. Поэтому сады лорда Самуэлса были не просто прекрасны. Как и многое другое в его жизни, эти сады были солидным капиталовложением.

Ухаживать за домашним садом не так-то просто. Лорд Самуэлс мог бы позволить себе нанять садовника, но это выглядело бы так, будто он слишком высоко вознесся при своем общественном положении. Поэтому лорд Самуэлс сам ухаживал за садом. Он заходил в сад каждое утро, перед работой, и проверял, все ли там в порядке. Драконьи лилии, например, имели возмутительную привычку выплевывать голубое пламя в определенные часы дня. Эти весьма красивые и полезные цветы могли причинить вред, если за ними не присматривать как следует. Кроме того, лорду Самуэлсу приходилось каждый день подстригать поющий бамбук. Некоторые побеги вырастали быстрее других и постоянно выбивались из общей мелодии. Пальмы-опахала нужно было каждое утро настраивать по погоде. Их раскачивающиеся кроны создавали легкий бриз, приятный в теплые дни, но неуместный, когда на улице прохладно. В прохладные дни приходилось применять магию, чтобы пальмы-опахала не раскачивались.

Но все это были небольшие затруднения. В целом сад лорда Самуэлса был хорошо распланирован, ухожен и весьма привлекателен и нравился всем. Конечно, по размеру он уступал садам представителей высшего класса. Но изобретательный лорд Самуэлс нашел способ сделать свой сад больше — хотя бы зрительно. Садовые дорожки, которые вились среди высоких, пышных кустарников, деревьев и цветов, представляли собой настоящий лабиринт, состоящий из множества поворотов и пересечений. Оказавшись в саду, гость не только терял из виду дом, но вскоре переставал понимать, с какой стороны он находиться. Бродя по дорожкам, направление которых лорд Самуэлс каждый день старательно изменял, гость мог заблудиться в саду и с удовольствием проблуждать здесь несколько часов.

Прогулки в саду были самым любимым занятием Гвендолин — после флирта, конечно.

У Гвендолин было неплохое образование. Сейчас у Альбанара было модно давать дочерям образование. Каждое утро девушка вместе с Марией сидела за уроками, предположительно — изучая теорию и философию магии и религии. Лорду Самуэлсу нравилось каждое утро видеть, как дочь сидит в своей комнате, склонив златокудрую головку над книгой. Уходя на работу, он с удовольствием об этом вспоминал. Но лорд Самуэлс не знал, что стоило ему уйти, как книга тотчас же исчезала или на ее месте появлялась другая, гораздо более интересная — об отважном сэре Хьюго, разбойнике с большой дороги.

Время от времени леди Розамунда тоже давала дочери уроки. Миледи обучала Гвендолин вести домашнее хозяйство, управлять слугами, воспитывать детей. Эти уроки нравились Гвендолин почти так же, как и ее матери. Обе подолгу и с наслаждением возводили и обставляли мебелью роскошные воздушные замки. Но как бы Гвендолин ни нравились уроки матери или книжки Марии о сэре Хьюго, девушка каждый день с нетерпением ждала окончания занятий, после которых они с Марией уходили в сад.

Леди Розамунда говорила, смеясь, что в жилах Гвен течет кровь друидов, потому что девушке на удивление хорошо удавалось справляться со всем, что касается растений, особенно для человека, не рожденного для этого Таинства. От одного только голоса Гвен на самом сухом кусте шиповника могли распуститься цветы. Поникшие, увядающие ростки поднимались от ее нежных прикосновений, а сорная трава прижималась к земле при приближении девушки и старалась не попасться ей на глаза.

Гвендолин никогда не была так счастлива, как во время утренних прогулок по саду. И конечно, по чистой случайности Джорам в это время тоже оказался в саду. По крайней мере, он сказал, что это случайность. Он просто хотел немного подышать свежим воздухом. Молодой человек как будто и вправду удивился, увидев Гвендолин, парящую над ним в воздухе, среди розовых деревьев. Золотые волосы девушки, заплетенные в косы и красиво уложенные вокруг ее головы, сияли на солнце. В легком розовом платье с ленточками Гвендолин и сама казалась похожей на розу.

— Доброе утро, сэр, — сказала Гвендолин, и на ее щеках вспыхнул румянец.

— Доброе утро, миледи, — мрачно ответил Джорам, глядя на нее снизу вверх. Он так и остался стоять на земле.

— Прошу вас, присоединяйтесь ко мне, — предложила Гвендолин и показала на место в воздухе рядом с собой.

К ее удивлению, Джорам еще больше помрачнел, густые черные брови сошлись на переносице в одну суровую, прямую линию.

— Нет, благодарю вас, миледи, — ровным голосом ответил он. — У меня недостаточно Жизни...

— О! — воскликнула Гвендолин. — Мария даст вам Жизнь, раз уж вашего каталиста сейчас нет с вами. Мария! Где ты?

Оглядываясь в поисках каталистки, девушка не заметила, как болезненно исказилось лицо Джорама. Но Мария, которая как раз приближалась к своей госпоже и смотрела прямо на молодого человека, все прекрасно видела. Хотя каталистка и не поняла, что это может означать, она все-таки догадалась, что по какой-то причине он не может сейчас использовать свою магию. Как любой хороший слуга, каталистка предложила юноше извиняющее обстоятельство — свою собственную несостоятельность.

— Прошу простить меня, миледи, — сказала Мария. — Я что-то не очень хорошо себя чувствую. Я не спала всю ночь, возилась с малютками.

— А я, эгоистичное чудовище, все утро вытягиваю у тебя энергию! — всплеснула руками Гвендолин. — Прости меня, Мария! Я сейчас спущусь вниз. Не двигайтесь.

Невесомое платье девушки обернулось вокруг нее, словно розовое облачко, Гвендолин опустилась и зависла над самой землей, чтобы не поранить босые ноги о камни на дорожке.

Мария посмотрела на Джорама и увидела, что юноша смотрит на нее с благодарностью. Но потом в его темных глазах промелькнула внезапная подозрительность, взгляд юноши стал испытующим — как будто он пытался понять, что известно каталистке. Мария почувствовала себя неуютно под этим взглядом.

— Если хотите, я покажу вам сад, сэр, — робко предложила Гвендолин.

— Благодарю вас, миледи. Я буду очень рад вашему обществу, — ответил Джорам, продолжая сверлить темным взглядом Марию. — Мой отец был каталистом, — добавил юноша, желая как-то объясниться. — Я — Альбанара, но во мне очень мало Жизненной силы.

— В самом деле, сэр? — вежливо спросила Мария. Ее смущал и, как ни странно, почему-то пугал взгляд молодого человека.

— Каталист? — невинно переспросила Гвендолин. — И при этом вы — не каталист, как ваш отец? Это очень необычно.

— У меня была очень необычная жизнь, — мрачно сказал Джорам, отвернувшись от Марии. Он предложил Гвендолин руку, чтобы поддержать ее, когда девушка медленно поплыла по воздуху рядом с ним.

— Мне очень интересно послушать рассказ о вашей жизни, — призналась Гвендолин. — Вы жили снаружи, не правда ли? — Девушка вздохнула и посмотрела на сад. — Вся моя жизнь прошла здесь. Я никогда не бывала за пределами Мерилона. Расскажите мне о мире. Какой он?

— Иногда — очень неприятный, — негромко сказал Джорам.

Темные глаза юноши стали задумчивыми и печальными. Он посмотрел на белую ручку девушки в своей мозолистой руке — ее кожа была такая нежная и мягкая, а его кожу покрывали шрамы от работы в кузнице.

— Я расскажу вам свою историю, если вы хотите ее услышать, — сказал Джорам, переводя взгляд на великолепную клумбу с тигровыми лилиями. — Я уже рассказал о себе вашему отцу этой ночью. Моя мать, как и вы, родилась и выросла в Мерилоне. Ее звали Анджа. Она была Альбанара...

Он продолжал говорить, рассказывая о трагической судьбе Анджи (столько, сколько считал допустимым рассказать юной девушке). Временами его голос дрожал, и тогда юноша говорил так тихо, что Гвендолин приходилось подплывать к нему поближе, чтобы расслышать слова.

Мария следовала за молодыми людьми на почтительном расстоянии и слушала, делая вид, что не слышит, и наблюдала, притворяясь, что ничего не замечает.

— Ваша мать умерла, и теперь вы явились сюда, чтобы получить свое имя и состояние? — спросила Гвендолин, когда юноша закончил рассказ. Глаза девушки блестели от слез.

— Да, — решительно сказал Джорам.

— По-моему, это прекрасно — то, что вы делаете, — сказала Гвендолин. — И я надеюсь, что вы найдете семью своей матери и заставите этих людей понять и прочувствовать, как ужасно они с ней поступили. Не могу себе представить большей жестокости! Ее заставили смотреть, как казнят ее возлюбленного — да еще такой страшной казнью! — Гвендолин покачала головой, слезы покатились у нее по щекам. — Не удивительно, что она обезумела, бедняжка. Наверное, она очень любила вашего отца.

— И он тоже любил ее, — сказал Джорам. Он повернулся к девушке и взял ее за вторую руку. — Ради нее он принял смерть, стал живым камнем.

Гвендолин покраснела до корней волос, от волнения ее дыхание сбилось и участилось. Девушка ясно видела невысказанные слова в глазах Джорама, чувствовала, как некая волнующая, непонятная энергия перетекает в ее руку из его ладони. Сладкая, томительная боль пронзила ее сердце — восторг, смешанный со страхом. Гвендолин внезапно показалось, что вот так держаться за руки — очень неправильно. Виновато оглянувшись на Марию, девушка отняла свои руки у молодого человека. Он не пытался ее удержать.

Спрятав руки за спиной — от греха подальше, — Гвендолин отвернулась, чтобы не видеть волнующих темных глаз Джорама, и заговорила о первом, что пришло в голову.

— Я одного только не понимаю, — сказала она, задумчиво приподняв брови. — Если Церковь запретила вашим отцу и матери пожениться, как же они могли зачать ребенка? Разве каталисты...

В это мгновение Мария поспешила к своей госпоже.

— Гвен, дитя мое, ты вся дрожишь. Кажется, Сиф-ханар сегодня ошиблись с погодой. Вам не кажется, что утро слишком прохладное для весны? — спросила каталистка, обращаясь к Джораму.

— Нет, сестра, — ответил молодой человек. — Впрочем, я привык к любым переменам погоды.

— Мне совсем не холодно, Мария, — начала говорить Гвендолин, как вдруг ей в голову пришла неожиданная мысль. — Но, впрочем, ты, Мария, как всегда, права, — сказала девушка, потирая руки. — Я и вправду немножко замерзла. Будь так добра, сходи в дом и принеси мою шаль.

Каталистка слишком поздно поняла свою оплошность.

— Миледи может наворожить себе шаль, — сказала Мария, немного резковато.

— Нет. — Гвендолин покачала головой и лукаво улыбнулась. — Я растратила слишком много Жизни, а ты слишком устала, чтобы дать мне еще. Прошу тебя, принеси мне шаль, Мария. Ты ведь знаешь, как мама волнуется, когда я простужаюсь. Мы подождем тебя здесь. Мне кажется, господин Джорам не откажется составить мне компанию, не так ли?

Господин Джорам, конечно же, не возражал. И Марии пришлось идти в дом и искать шаль. Гвендолин молилась, чтобы шаль не находилась подольше.

Все еще держа руки за спиной, но ощущая странное желание снова почувствовать эту сладкую, щемящую боль, Гвендолин повернулась к Джораму. Она подняла голову и заглянула молодому человеку в глаза — и боль вернулась, хотя и не такая сладкая, как прежде. Снова появилось чувство, будто молодой человек поглощает все тепло и радость ее души, утоляя свой голод, но не возвращает ничего взамен.

Взгляд темных глаз пугал Гвендолин, пугал даже больше, чем прикосновения молодого человека, и она отвела глаза.

— Я... я замерзла, — пролепетала девушка и чуть отстранилась от молодого человека. — Наверное, мне нужно пойти в дом...

— Не уходите, Гвендолин, — сказал Джорам. От его голоса Гвендолин пробрала дрожь, как будто она вдруг оказалась внутри грозовой тучи и прикоснулась к молнии. — Вы знаете, что я чувствую к вам...

— Я не знаю, что вы чувствуете, не имею ни малейшего понятия! — Гвендолин неожиданно успокоилась, испуг сменился наслаждением от игры. Теперь они играли по правилам, которые девушка знала и понимала. — И более того, — надменно добавила она, отворачиваясь и протягивая руку, чтобы потрогать цветок лилии. — Мне это совершенно безразлично.

То же самое она говорила, флиртуя с сыном герцога Манчуа, и этот пылкий юноша бросился к ее ногам — да, в самом деле бросился на колени, — заявляя о своей вечной преданности и множестве других приятных глупостей, над которыми Гвендолин и ее кузины хихикали весь вечер. Протянув руку к лилии, Гвендолин ожидала, что Джорам скажет и сделает то же самое.

Но он молчал.

Взглянув на молодого человека из-под полуопущенных длинных ресниц, Гвендолин испугалась того, что увидела.

Джорам выглядел как человек, осужденный на смерть. Его загорелое лицо побледнело, губы стали серыми, как пепел, и крепко сжались, чтобы незаметно было, как они дрожат, и, может быть, чтобы не произнести слова, которые пылали в глазах молодого человека и готовы были сорваться с уст. На его щеках вздулись желваки. Потом Джорам заговорил, с заметным усилием.

— Простите меня, — сказал он. — Я вел себя как дурак. Очевидно, я ошибся, приняв вашу доброту... Позвольте мне вас покинуть...

Гвендолин ахнула. Что он говорит? Что он делает? Он уходит! Он повернулся и пошел прочь, и сверкающие на солнце мраморные плитки дорожки шуршали под его сапогами! Но это совсем не по правилам игры!

И внезапно Гвендолин поняла, что для него это была совсем не игра. Она вспомнила историю его жизни и прочувствовала ее, на этот раз — сердцем взрослой женщины. Она прочувствовала его мрачность, его суровость. Вспомнила страстное желание в его глазах, темное желание.

На мгновение Гвендолин замешкалась, вся дрожа. Часть ее хотела позволить ему уйти, хотела остаться прежней маленькой девочкой и играть в свои игры, но другая ее часть нашептывала, что если она так сделает, то потеряет нечто драгоценное, некое сокровище, подобного которому она не найдет за всю оставшуюся жизнь. Джорам уходил все дальше. Сердце Гвендолин снова сжалось от боли, но теперь боль была не приятной, а холодной и глубокой.

Магия покинула тело Гвендолин, и девушка рухнула на дорожку. Джорам уходил все дальше и дальше. Не обращая внимания на боль — твердые камни врезались в нежную кожу на ее ступнях, — Гвендолин побежала по дорожке.

— Стой, о, стой! — задыхаясь, закричала она.

Джорам застыл на месте и повернулся на голос.

— Прошу тебя, не уходи! — умоляла Гвендолин, протягивая к нему руки. Она наступила на край своей длинной развевающейся юбки и едва не упала. Джорам подхватил девушку и прижал к себе.

— Не покидай меня, Джорам, — прошептала Гвендолин и заглянула ему в глаза. Молодой человек прижимал ее к груди, очень нежно и осторожно, и его руки дрожали. Гвендолин тоже дрожала. — Мне не безразлично! Совсем не безразлично! Сама не знаю, почему я так говорила! Это было так жестоко, так дурно с моей стороны... — Спрятав лицо в ладонях, она разрыдалась.

Джорам крепко обнял девушку и погладил ее шелковистые золотые волосы. Кровь стучала у него в ушах. Его опьянил аромат ее духов, мягкость ее тела, которое было так близко.

— Гвендолин, — сказал Джорам срывающимся от волнения голосом. — Могу я просить у твоего отца позволения жениться на тебе?

Гвендолин не смотрела на него, а не то увидела бы темноту в его душе — темноту, которая затаилась там, словно дикий зверь. Сам Джорам верил, что держит этого зверя на цепи и способен им управлять. Если бы Гвендолин, совсем юная девушка, увидела эту темноту, она бы убежала прочь. Потому что только зрелая женщина, поборовшая такую же темноту в своей собственной душе, смогла бы смотреть на это без страха. Но Гвендолин прятала лицо в ладонях и только кивнула в ответ.

Джорам улыбнулся и, заметив вдалеке Марию с шалью в руках, поспешил предупредить Гвендолин, добавив, что поговорит с ее отцом как можно скорее. Потом он ушел, а Гвен осталась стоять на дорожке. Она торопливо вытирала слезы с лица и кровь с разбитых ног, стараясь спрятать раны от бдительной гувернантки.


На третий вечер после визита императора в сад вышла прогуляться другая пара. Милорд привел сюда миледи, потому как ему срочно понадобилось поговорить с ней наедине.

— Значит, история про злобного дядю — выдумка? — разочарованно спросила леди Розамунда у своего супруга.

— Да, моя дорогая, — снисходительно сказал лорд Самуэлс. — Неужто ты думала, что это может быть правдой? Детская сказка... — Лорд Самуэлс отмахнулся от такого пустяка.

— Нет, я сразу не поверила... — со вздохом сказала леди Розамунда.

— Не огорчайся, дорогая, — тихо сказал лорд Самуэлс, паря по вечернему воздуху вдоль садовой дорожки, рядом с женой. — Хотя правда и не так романтична, она гораздо более интересна.

— Вот как? — Миледи просияла и, с удовольствием посмотрев в лицо мужа, освещенное лунным светом, подумала о том, как он красив. Скромная синяя мантия главы гильдии была очень к лицу лорду Самуэлсу. В свои сорок с небольшим лет он оставался стройным и подтянутым. Лорд Самуэлс был неблагородного происхождения, и ему не приходилось бороться с искушениями, одолевающими людей из высшего общества. Он не растолстел от чрезмерно обильной пищи, его лицо не сделалось красным от неумеренного потребления вина. Его волосы, уже тронутые сединой, оставались густыми и красивыми. Леди Розамунда по праву гордилась своим мужем, как и он гордился ею.

Они поженились не по любви, а по договоренности между семьями, как это было принято в Мерилоне. Их дети были зачаты правильным и достойным образом, при посредничестве каталистов, которые перенесли семя мужчины в лоно женщины торжественным религиозным обрядом, в соответствии со всеми законами и традициями. Физическое совокупление считалось грехом — так делали только варвары и животные. Но лорду Самуэлсу и леди Розамунде повезло гораздо больше многих. Их взаимная привязанность росла с каждым годом, основываясь на взаимном уважении, сходстве характеров и одинаковом отношении к жизни.

— Да, вот так, — продолжал лорд Самуэлс. Он скользнул критическим взглядом по розам и напомнил себе, что завтра утром надо проверить, не завелась ли на них тля. — Ты помнишь, несколько лет назад разразился скандал...

— Скандал! — встревожилась леди Розамунда.

— Не волнуйся, моя дорогая, — успокоил ее лорд Самуэлс. — Это было семнадцать... почти восемнадцать лет назад. — Милорд помолчал, потом продолжил: — Молодая женщина высокого происхождения... Я бы даже сказал, очень высокого происхождения, — со значением добавил он, явно наслаждаясь тем, что миледи томится от неопределенности, — имела несчастье влюбиться в домашнего каталиста. Церковь запретила им пожениться, и влюбленные сбежали. Некоторое время спустя их обнаружили, при ужасных, потрясающих обстоятельствах.

— Да, я что-то такое припоминаю, — сказала леди Розамунда. — Но, боюсь подробности мне не известны. Если помнишь, мы тогда еще не были женаты, а моя мама очень хорошо ограждала меня от подобного рода сплетен.

Наклонившись к леди Розамунде, лорд Самуэлс прошептал ей что-то на ухо.

— Какой кошмар! — воскликнула миледи и отшатнулась, содрогаясь от отвращения.

— Да, — мрачно сказал милорд. — Дитя было зачато таким нечестивым образом. Отца осудили на Превращение. Церковь приняла молодую женщину в свое лоно, дала ей пристанище на то время, пока она носила ребенка. Были все основания полагать, что потом она вернется к семье, все будет прощено и забыто. В конце концов, она была единственным ребенком у своих родителей, и у них хватило бы богатства и влияния, чтобы замять скандал. Но после ужасных переживаний молодая женщина обезумела. Она забрала ребенка, сбежала с ним из города и стала жить как полевой маг. Семья искала ее, но безуспешно. Их земли и состояние отошли к Церкви, с тем условием, что если ребенок остался жив и предъявит свои права, он получит все, что причитается ему по наследству. И если этот молодой человек сможет доказать свое право на наследство...

Леди Розамунда повернулась к мужу и пристально посмотрела ему в глаза.

— Ты знаешь, что это была за семья, да?

— Да, дорогая, — торжественно сказал лорд Самуэлс, беря ее руки в свои. — И ты тоже знаешь. По крайней мере, узнаешь, когда услышишь это. Молодой человек сказал, что его мать звали Анджа.

— Анджа, — повторила леди Розамунда, нахмурив брови. — Анджа... — Ее глаза расширились, губы приоткрылись, и миледи прикрыла рот ладонью. — Милосердный Олмин! — пробормотала она. — Анджа, единственная дочь покойного барона Фитцджеральда, кузена императора...

— И, так или иначе, родственника половины знатнейших домов королевства, моя дорогая...

— И одного из богатейших людей Мерилона, — сказали оба одновременно.

— Ты уверен? — спросила леди Розамунда. Она побледнела и прижала руку к груди, чтобы успокоить сильно бьющееся сердце. — Может быть, этот Джорам — самозванец.

— Возможно, — признал лорд Самуэлс. — Но это очень легко проверить, и самозванец знал бы, что у него не может быть никаких шансов. История, которую рассказал мне молодой человек, весьма похожа на правду. Он знает достаточно, но не слишком много. В его рассказе есть пробелы, которые он не пытался восполнить выдуманными подробностями — а самозванец наверняка попытался бы сделать это. Юноша поразился, когда я сказал ему, кем на самом деле была его мать и каковы размеры состояния, которое он может унаследовать. Он не имел об этом ни малейшего понятия. Он действительно был потрясен до глубины души. И более того, он говорит, что отец Данстабль может подтвердить его историю.

— Ты разговаривал с каталистом? — спросила леди Розамунда.

— Да, моя дорогая. Сегодня днем. Он не хотел об этом говорить — ты же знаешь, как эти каталисты стоят друг за друга. Наверное, стыдился признать, что его собрат по ордену мог пасть так низко. Но он подтвердил, что епископ Ванье лично послал его на поиски этого молодого человека. Какова еще может быть причина, если не забота о том, чтобы наследник наконец вступил в свои права? — с торжеством заключил лорд Самуэлс.

— Епископ Ванье! Лично! — выдохнула леди Розамунда.

— Понимаешь? И... — Лорд Самуэлс снова наклонился к жене, чтобы поведать ей еще один секрет. — Молодой человек просил моего позволения ухаживать за Гвендолин!

Леди Розамунда ахнула и спросила:

— И что ты ему ответил?

— Я сказал — весьма строго, заметь! — что подумаю, — ответил лорд Самуэлс и с достоинством поправил воротничок своей мантии. — Конечно, происхождение молодого человека нужно еще подтвердить. Джорам не желает идти в Церковь с теми малыми доказательствами, которые у него есть. И я не виню его за это. Слишком поспешное заявление может ослабить его позиции. Я пообещал разузнать, не найдутся ли еще какие-нибудь доказательства. Например, необходимо отыскать запись о его рождении. Но вряд ли будет трудно это заполучить.

— А что же Гвен? — спросила леди Розамунда, отмахнувшись от таких мужских вопросов.

Лорд Самуэлс снисходительно улыбнулся.

— Я полагаю, тебе следует поговорить с ней, не медля, моя дорогая. Разузнай, как она к этому относится...

— По-моему, это очевидно! — с оттенком горечи сказала леди Розамунда. Впрочем, горечь быстро прошла, потому как коренилась в естественной материнской печали при мысли о том, что любимая дочь скоро покинет родительское гнездо.

— Ну, а пока, — уже, более мягко продолжал лорд Самуэлс, — думаю, мы можем позволить им гулять вдвоем — конечно же, под бдительным присмотром.

— Мы все равно никак не смогли бы им в этом помешать, — немного печально сказала леди Розамунда. Она потянулась к лилии. Цветок оторвался от стебля, плавно подлетел и лег миледи в руку. — Я не замечала, чтобы Гвен кто-нибудь еще так же вскружил голову, как этот Джорам. А что до того, чтобы они гуляли вместе, — последние несколько дней они не расстаются ни на миг! Конечно, Мария все время рядом с ними, но... — Миледи покачала головой. Лилия выскользнула у нее из руки. Леди Розамунда опустилась вниз, почти до самой земли. Муж заботливо подхватил ее.

— Ты устала, моя дорогая, — сказал он, поддерживая жену своей магией. — Я заставил тебя гулять слишком долго. Давай продолжим этот разговор завтра.

— Да, последние несколько дней у нас было много хлопот, дорогой, — ответила леди Розамунда, опираясь на руку мужа. — Сначала Симкин, потом император. А теперь еще и это.

— Да, действительно. Наша маленькая девочка совсем выросла.

— Баронесса Гвендолин... — пробормотала леди Розамунда и вздохнула — с материнской гордостью и с материнской печалью.


Однажды вечером, три или четыре дня спустя, Джорам вышел в сад поискать каталиста. Молодой человек точно не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как он попросил Гвендолин выйти за него замуж и она ответила согласием. Время потеряло для Джорама всякое значение. Для него больше ничего не имело значения, кроме Гвендолин. Каждый глоток воздуха, который попадал в его грудь, был напоен ароматом Гвен. Его глаза не замечали ничего, кроме нее. Он слышал только то, что говорила она. Он ревновал ко всякому, кто искал ее внимания. Он ревновал к ночи, которая вынуждала их разделиться. Он ревновал даже ко сну.

Но вскоре юноша обнаружил, что сны обладают своей собственной сладостью, смешанной с пронзительной болью. Во сне Джорам мог делать то, на что не отваживался днем. Его сны были наполнены страстью, вожделением, жаждой обладания. За эти сны приходилось расплачиваться — утром Джорам просыпался с болью в сердце и жаром, бушующим в крови. Но первый же взгляд на Гвендолин, которая выходила в сад, был подобен прохладному дождю, изливающемуся на истерзанную душу молодого человека. Гвендолин... Она такая чистая, такая невинная, такая юная! Сны мучили Джорама. Он стыдился своих снов. Вожделение, одолевавшее его во сне, казалось юноше чудовищным, извращенным, преступным.

Но страстные желания не отступали. Джорам смотрел на нежные губы Гвендолин, когда она рассказывала об азалиях, лилиях или фиалках, и вспоминал о том, какими теплыми, мягкими и податливыми были эти губы в его снах, и тело юноши пронзала боль. Когда Гвендолин шла рядом с ним, стройная, грациозная, в каком-нибудь легком, воздушном платье, похожем на розовое облачко, Джорам вспоминал, как во сне он ласкал ее, прижимал к своей груди и никакая, даже самая тонкая, преграда не разделяла их, вспоминал, как делал ее своей, обладал ею. В такие мгновения он замолкал и отводил в сторону взгляд, опасаясь, что Гвендолин увидит полыхающий в его глазах огонь. Джорам боялся, что этот чистый и нежный цветок увянет и погибнет в его огне.

Изнемогая от сладостных и горьких мучений, Джорам вышел в сад, надеясь найти здесь каталиста. Был уже поздний вечер. Слуги сказали Джораму, что каталист часто прогуливается ночью по саду, если не может заснуть.

Все в доме уже улеглись спать. Сиф-ханар объявили, что эта ночь будет безветренной, и в саду действительно было очень тихо. Повернув за угол, Джорам притворился удивленным, когда увидел Сарьона, одиноко сидевшего на садовой скамейке.

— Простите, отец, — сказал Джорам, останавливаясь в тени эвкалипта. — Я не хотел помешать вам. — Он полуобернулся и начал очень медленно отходить.

Сарьон повернулся на голос и поднял голову. Лунный свет озарил его лицо. Это было странное лицо, маска отца Данстабля, оно всякий раз немного пугало Джорама. Но глаза на чужом лице были прежние — глаза ученого, с которым Джорам познакомился в деревне чародеев, мудрые, спокойные, мягкие. Только теперь взгляд каталиста стал каким-то загнанным. Когда Сарьон посмотрел на Джорама, в его глазах промелькнула тень боли, причину которой юноша не мог понять.

— Нет, Джорам, не уходи, — сказал Сарьон. — Ты не помешал мне. Признаться, я думал как раз о тебе.

— И молились обо мне? — в шутку спросил Джорам.

Печальное лицо священника смертельно побледнело, он прикрыл глаза ладонью и тяжело вздохнул.

— Посиди со мной, Джорам, — сказал каталист, освобождая для молодого человека место на скамейке.

Джорам сел на лавку рядом с каталистом, расслабился и стал прислушиваться — он слушал тишину ночного сада. Спокойствие и безмятежность сада опускались на юношу, словно легкие снежные хлопья, ночная прохлада успокаивала его пылающую душу.

— Вы знаете, Сарьон... — нерешительно начал Джорам. Юноша не привык высказывать свои мысли, но чувствовал, что он в долгу у каталиста, и хотел как-нибудь оплатить этот долг. — В тот день, когда мы вместе были в часовне, я впервые оказался в священном месте. Ну... — Джорам пожал плечами. — В Уолрене было что-то вроде церкви, конечно. Простой дом, в который полевые маги приходили раз в неделю получить свою порцию силы от отца Толбана. Моя мать никогда туда не заходила, как вы, наверное, догадываетесь.

— Да, — пробормотал Сарьон, озадаченно глядя на Джорама. Каталиста удивило это неожиданное откровение.

— Анджа говорила о Боге, об Олмине, — продолжал Джорам, глядя на залитые лунным светом розы. — Но только чтобы поблагодарить его за то, что я лучше, чем все остальные. Я никогда не молился. Зачем? За что мне было благодарить Олмина? — В этих словах прозвучала прежняя горечь.

Юноша замолчал. Он перестал рассматривать изящные белые цветы и посмотрел на свои руки — такие умелые и сильные, такие смертоносные. Сцепив пальцы, Джорам смотрел на них, не видя. И снова заговорил:

— Моя мать ненавидела каталистов — за то, что они сделали с моим отцом. Она и меня приучила их ненавидеть. Вы однажды сказали мне — помните? — Юноша глянул на Сарьона. — Вы сказали, что ненавидеть легче, чем любить. Вы были правы! О, как же вы были правы, отец! — Джорам расцепил пальцы и сжал кулаки. — Я ненавидел всю жизнь, — страстно сказал молодой человек. — Я даже думал, что вообще не умею любить! Это так трудно, так тяжко... так больно...

— Джорам... — начал Сарьон.

— Нет, подождите, дайте мне договорить, — перебил его Джорам. Слова вырывались у юноши, словно он не мог больше сдерживать их. — Когда я пришел сюда, сегодня ночью, я вдруг подумал о моем отце. — Черные брови Джорама сошлись над переносицей. — Раньше я не часто о нем не задумывался, — признался он, снова глядя на свои руки. — Я всегда представлял его каменной статуей на границе, с застывшим, неподвижным лицом... Слезы текут из навеки открытых глаз, он смотрит на смерть, которой ему никогда не суждено познать. Но сейчас, здесь... — Джорам поднял голову и окинул взглядом сад. Его лицо смягчилось. — Я вдруг подумал, каким он был прежде — таким же мужчиной, как и я. С такими же чувствами и желаниями, как у меня, желаниями, которые он не мог держать в узде. Я представил свою мать такой, какой она была тогда, — юной девушкой, прекрасной и изящной, и... — Он замялся и судорожно сглотнул.

— Невинной и доверчивой, — мягко подсказал Сарьон.

— Да, — чуть слышно ответил Джорам. Он посмотрел на каталиста и поразился — лицо Сарьона исказилось, словно от страдания.

Сарьон схватил молодого человека за руки и стиснул до боли. Но его слова ранили Джорама еще больнее.

— Уходи! Сейчас, Джорам! — настойчиво сказал каталист. — Здесь тебя ничего не ждет! Ничего, только горе и несчастье — точно так же, как было с твоей бедной матерью!

Джорам упрямо покачал головой. Кудрявые черные волосы упали ему на лицо. Он высвободился из рук каталиста.

— Мой мальчик, сын мой! — сказал Сарьон и тоже сцепил пальцы, как прежде Джорам. — Меня очень радует, что ты решил довериться мне. Но я не оправдал бы твоего доверия, если бы не посоветовал, как лучше поступить. Если бы ты только знал... Если бы я только мог...

— Что знал? — спросил Джорам, быстро посмотрев на каталиста.

Сарьон моргнул и сразу замолчал, поспешно проглотив слова, которые едва не сорвались с его губ.

— Если бы я только мог объяснить тебе так, чтобы ты понял, — внезапно вспотев, сказал он. — Я знаю, что ты собираешься жениться на этой девушке, — медленно продолжил каталист, нахмурив брови.

— Да, — спокойно ответил Джорам. — Конечно, после того, как получу свое наследство.

— Конечно, — повторил Сарьон. — Ты думал о том, о чем мы говорили с тобой в прошлый раз?

— Вы имеете в виду — о том, что я Мертвый? — ровным голосом переспросил Джорам.

Каталист смог только кивнуть в ответ.

Несколько мгновений Джорам молчал. Он рассеянно поднял руку и причесал волосы пальцами, как когда-то давно делала Анджа. Наконец он твердо сказал:

— Отец, разве я не имею права любить и быть любимым?

— Джорам... — беспомощно пролепетал Сарьон. — Дело не в этом. Конечно же, ты имеешь право любить и быть любимым! Все люди имеют на это право. Любовь — величайший дар Олмина...

— Но к Мертвым это не относится, да? — криво усмехнулся Джорам.

— Сын мой, — с сочувствием сказал Сарьон. — Что это за любовь, если в ней нет правды? Разве может любовь вырасти и расцвести в саду лжи? — он замолк, не в силах продолжать. Слово «ложь», казалось, светилось в темноте ярче, чем сама луна.

— Вы правы, Сарьон, — решительно сказал Джорам. — Моя мать погибла из-за лжи — оттого, что они с моим отцом лгали друг другу, и оттого, что она лгала самой себе. Эта ложь свела ее с ума. Я думал о том, что вы тогда мне говорили, и я решил...

Юноша замолчал, и Сарьон посмотрел на него с надеждой.

— ...сказать Гвендолин правду, — закончил Джорам.

Каталист вздохнул. Его пробрала дрожь — к ночи воздух стал совсем прохладным. Не этот ответ он надеялся услышать. Поплотнее завернувшись в рясу, Сарьон заговорил, осторожно подбирая слова:

— Я рад, безмерно рад, что ты понимаешь, как жестоко будет обмануть эту девушку. Но я все равно считаю, что будет лучше, если ты навсегда исчезнешь из ее жизни — по крайней мере, сейчас. Может быть, когда-нибудь ты сможешь вернуться. Если ты скажешь ей правду, твоей жизни будет угрожать опасность! Девушка еще так молода! Она может не понять, и ты окажешься в опасности.

— Моя жизнь без нее ничего не стоит, — ответил Джорам. — Я знаю, что она молода, но в ней есть внутренняя сила, источник которой — ее доброта и любовь ко мне. Есть такое старое высказывание, которое приписывают вашему Олмину, каталист. — Глянув на Сарьона, Джорам улыбнулся искренней, теплой улыбкой, от которой в его темных глазах зажегся огонек. — «Правда делает тебя свободным». Сейчас я это понял и поверил в это. Доброй ночи, Сарьон, — сказал юноша и, встав со скамьи, нерешительно положил руку каталисту на плечо. — Спасибо вам, — сказал Джорам, немного смущаясь. — Я иногда думаю... если бы мой отец был больше похож на вас, если бы он был таким же мудрым и заботливым, тогда, возможно, и его, и моя жизнь не сложилась бы так трагично.

Джорам повернулся и быстрыми шагами пошел по извивающейся, петляющей садовой дорожке. Он стыдился и смущался того, что обнажил перед каталистом душу, и потому шел, не оглядываясь на Сарьона.

И хорошо, что Джорам не оглядывался и не видел каталиста. Сарьон закрыл лицо руками, по его щекам струились слезы.

— Правда сделает тебя свободным... — шептал он, всхлипывая. — О мой Бог! Ты возвращаешь мне мои собственные слова, а для меня они — смертельный яд!


ГЛАВА ПЯТАЯ НИТИ ПАУТИНЫ | Судьба Темного Меча | ГЛАВА СЕДЬМАЯ УБИВАЮШИЙ ХОЛОД