home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


35

Как сквозь сон Кэрд на какое-то время ощутил высоко-высоко над собой потолок, расплывчатые лица, склоненные к нему, и доносящиеся словно сквозь толстую изоляцию голоса. Он не различал слов, но по интонации определял вопросы и ответы людей. Постепенно и они смолкли. Концы круга соединились, провода с положительными и отрицательными зарядами соприкоснулись. Шок проскочил сквозь него и вывел его из мира настоящего времени и места. Кэрд поспешно ускользнул от сегодняшних образов и звуков. Они исчезли, а с ними — осознание их и всего нынешнего.

В него вселился страх, сейчас он кричал, хотя ничего не слышал. Он падал. Нет — опускался столь стремительно, что, казалось, падает. Но он ощущал… мышцы? скользкую плоть?.. гигантской глотки, охватывающей его. Его заглатывают.

А сейчас его пережевывают, но почему-то лишь потом, когда он уже оказался переваренным. Он не только уходил вниз, но еще и возвращался. Но вот пережевывание прекратилось. Он существовал в частях, но вот и они взорвались. Куски, расчленяясь далее, вспыхивали светом темнее черноты, сквозь которую он пронесся.

И тишина и мрак сделались частью его. Он проглочен, более не самостоятельное существо, а нечто разрозненное. Он доля безмолвия и темноты, а они — часть его. Но что-то необъятное и чудовищное толкнуло объект, составленный из него самого и его непосредственного окружения, к скале — он не видел ее, но ощущал. Звук и свет подавили безмолвие и мрак и он стал теперь собой, не заключенный более во что-то шаровидное.

Он видел себя в огромном — от пола до потолка — экране.

Там, в кровати, ниже его и над ним был Джефферсон Сервантес Кэрд. Пяти сублет, единственный ребенок доктора Хогэна Рондо Кэрда, биохимика и Доктора Медицины, что бы ни означали эти титулы, и доктора Алисы Гэн Сервантес, специалиста по молекулярной биологии, что бы это ни означало.

Согласно настенному дисплею, светившемуся в темноте его спальни, он проснулся в 3:12 утра Вторника. Вечером последнего Вторника он отправился спать и был помещен в стоунер. Затем нынешним утром его дестоунировали и еще спящим переложили в кровать. В этот час его отец и мать тоже должны были спать. Но он вылез из кровати. Его мучила жажда и хотелось писать.

Вставая, он тронул макушку головы большого плюшевого медвежонка на другой подушке, успокаивая его, что скоро вернется. Да и себя подбадривая. Он вышел из спальни при сумеречном свете, доходившем из коридора. В самом коридоре было светлее. Совершив свое маленькое дело, он бесшумно спустил воду в туалете, потом налил себе воды и напился. В коридоре, возвращаясь в спальню, он услышал, как его тихо окликнули из-за полуоткрытой двери в комнату стоунирования: Бейкер Но Вили.

Джеф подошел к двери, но не решился войти. Он боялся недвижных фигур внутри цилиндров — мертвых людей, которые, однако, не были мертвы. Джеф редко входил в это королевство холода и оцепенелости в дневное время и никогда после наступления темноты — лишь только отец или мать вносили его туда спящим. Случалось, он видел очень дурные сны, в которых он пробуждался в гробоподобном ящике и не мог выбраться из него, а толпа полумертвых глазела на него сквозь окошко, немыми гримасами угрожая ему и жестами показывая, как они съедят его, если он вылезет из стоунера.

Джеф был в ужасе от того, что не мог покинуть ящик, а если бы и смог — его разорвали бы на части каменные пальцы взрослых и перемололи бы своими каменными зубами.

Он рассказал этот сон родителям и психологу. Случаем про Бейкера Но Вили он поделился только с матерью, взяв с нее обещание, что она никому не расскажет. Очевидно, она не выдала психологу имя Бейкера Но Вили, но было невозможно, как объясняла она потом, не сказать психологу о воображаемых товарищах его детских игр или, как она иногда называла их, умственных миражах.

Джеф подозревал, что мать нарушила слово и назвала отцу имя Вили. То и дело отец намекал, что ему кое-что известно. Но отец никогда не признавался, что знает имя, а мать отрицала, будто рассказала эту историю отцу.

Мать предложила назвать этим именем мальчика, который однажды появился из комнаты стоунирования; Джеф доверил ей эту тайну и сказал, что не знает, какое имя дать мальчику. В эту пору мать была так обеспокоена «миражами» и фантазиями сына. Джеф никогда не спрашивал, откуда она взяла это имя и что оно означает.

Сын более не посвящал мать в свои секреты: он чувствовал, что она обманула его. «Бейкера не существует на самом деле. Ты придумал его, чтобы компенсировать свою собственную чрезмерную стеснительность и робость. Он твой брат-близнец — я имею в виду в твоем воображении — он еще и больше и сильнее и намного смелее, чем ты. Ты разыгрываешь свои фантазии, используя его как действующего по твоему уполномочию защитника».

Джеф не понял, что означают все эти слова — «компенсировать, чрезмерная, по уполномочию». Но он разыскал их в словарной ленте и выучил. Мать правильно оценивала его. Он был излишне застенчив, его задирали и обижали мальчишки в классе и более старшие, и даже девчонки. Когда они обзывали и дразнили его и угрожали побить или вправду колотили, он убегал прочь. Джеф не любил школу, правильнее сказать — ненавидел ее и старался как можно больше времени проводить в спальне. Здесь он учил по телевидению свои уроки, смотрел развлекательные передачи или играл с «воображаемыми» друзьями.

Как и многие другие, Бейкер был очень худой, когда появился впервые на белый свет, такой тоненький, что лучи проникали через него. Но со временем Бейкер сделался более плотным и непрозрачным. Он стал таким же реальным, как ребята в школе, только значительно более приятным. Другие товарищи-«миражи» Джефа постепенно исчезали — остался один Бейкер.

Бейкер не был плодом воображения. В том, что Бейкер не вымысел, Джеф был уверен, как в собственном дыхании. Джеф мог потрогать его тело, ощутить его основательность, его дыхание на своем лице.

В некотором роде Бейкер был реальнее его однокашников. Играть с ним так интересно; особенно радостно было, когда Джеф воображал, что обидчики находятся в его спальне и Бейкер всыпал им по первое число.

Бейкер в кровь избил бы задир, если бы Джеф не остановил его. Бейкер здорово умел драться и не боялся никого и ничего.

Сейчас он как раз появился из дверей и вошел в коридор. Казалось, его фигура неясно нависает над Джефом — Бейкер был значительно крупнее.

Бейкер почему-то был в уличной одежде — не в пижаме, как Джеф, которую он надевал перед сном. Он сказал:

— Давай поиграем, Джеф. Мы можем сейчас делать что угодно. Хоть на улицу пойти. Дома никого нет.

Джеф испугался.

— Что, и папа и мама ушли?

— Нет, глупыш. Они спят. Представим себе, что вся квартира наша и можем вытворять в ней что пожелаем.

Бейкер приложил палец к губам.

— Но давай-ка потише, а то разбудим папу и маму.

— Не знаю, — медленно проговорил Джеф, — хотя сердечко его сильно колотилось от волнения.

— Ну ладно, еще наделаем тут много шума, — сказал Бейкер. — Давай-ка смоемся на улицу, нас ждут приключения. Сейчас на улицах мало взрослых.

— А мониторы? — вспомнил Джеф.

— Кто следит за ними по ночам? — успокоил Бейкер. — Гэнки не смотрят за экранами, пока кто-нибудь не позвонит или не включится сигнал тревоги.

— Да, возможно, — вздохнул Джеф. — Но если мы откроем входную дверь, папа и мама сразу же услышат сигнальный звонок.

— Нет. Они же не знают, что нам известен код двери.

— Да, но.

— Трусишка! Маменькин сынок! Девчонка! Слабак!

— Не обзывайся, — попросил Джеф. — Ты же мой друг, мой брат-близнец. Не обзывайся. Мне это не нравится.

— Вот еще — буду, — ухмыльнулся Бейкер. — Я хочу расшевелить тебя, парень. Я люблю тебя, но иногда мне не очень-то нравится играть с тобой. Ты хотел больше походить на меня. Как же ты этого добьешься, если совсем не стараешься?

— Ладно, — сказал Джеф, — только сперва я должен переодеться.

Медленно и неохотно он надел на себя уличную одежду. Дрожа от страха он чувствовал одновременно и возбужденность. Может быть, и вправду он испытает настоящее приключение. Единственно, что беспокоило его… если его поймают, он будет наказан, а Бейкера никто не тронет. Джеф скомандовал настенному экрану совсем уменьшить яркость освещения в коридоре, и они вышли из комнаты. Вдруг кто-то из родителей проснется, заметит свет и встанет посмотреть, что происходит.

Уже на полпути к выходу Джеф услыхал голоса. Они были приглушенными, но отдельные слова Джеф мог разобрать. Он остановился и зашептал Бейкеру:

— Они проснулись! Мы не можем идти!

— Ты не хочешь, вот что! — сказал Бейкер. — Все равно пошли.

Они неслышно двинулись по коридору. Джефу казалось, что удары сердца разобьют ему грудь. Подойдя к чуть приоткрытой двери в спальню, Бейкер сказал:

— Давай-ка, послушаем. Может, что-то выясним. Ты же знаешь, взрослые так мало делятся с нами. Считают себя такими исключительными и недосягаемыми.

Джеф последовал за Бейкером. В спальне было темно. Отец и мать говорили так тихо, что Джеф разбирал лишь отдельные слова. Он уловил свое имя. Родители говорили о нем. Джеф напрягся, пытаясь расслышать больше, но голоса были еле различимыми, хотя и напряженными. Почему родители не снят в такой час и толкуют о нем? Прислушиваясь, он начинал понимать, что они обсуждают что-то давно очень беспокоящее их. В их словах чувствовалась и печаль и раздражение, злость друг на друга.

Бейкер прошептал в самое ухо Джефу — хотя зачем шептать: ведь только Джеф и мог слышать его.

— Вернемся в нашу спальню. Включим звукозапись в их комнату и послушаем.

— Это нехорошо, — сказал Джеф. — Кроме того, если они поймают нас на подслушивании, накажут меня, а не тебя.

— Не поймают, — сказал Бейкер. — Ты навсегда хочешь остаться размазней?

— А что если они велели экрану отключить их аудиосистему? — трусил Джеф. — Мы все равно не сможем слушать…

— Откуда же мы узнаем, если не попробуем? Делай, что я тебе говорю, может, не будешь таким чокнутым.

Это взбесило Джефа.

— Я не такой, как ты обзываешь меня! Я не такой!

Он колебался. Ему очень хотелось узнать, почему родители обсуждают его.

— О'кей. Давай. Но если мы попадемся, я никогда больше не стану играть с тобой.

— На самом деле? А с кем же ты станешь играть? Останешься совсем один и никогда ничего не добьешься. Так и будешь хлюпиком, если прогонишь меня. Или я уйду от _т_е_б_я_. Ты довольно противный, ты же знаешь.

Действительно ли я совершил что-то очень дурное, размышлял Джеф. Но что? Поразмыслив, он успокоился. Ничего он не сделал такого, чтобы огорчить родителей. Да, он не проявлял смелости и отказывался драться с ребятами, которые, как он знал, могут побить его, он лишался дара речи, когда его вызывали отвечать урок в классе. Он ничего не мог поделать и они не должны за это на него сердиться.

Но никогда не знаешь, как поступят отец и мать. Они расстраивались по пустякам. У них были правила и ограничения, часто лишенные для него смысла. А объяснения этих установлений — когда им докучали вопросы удовлетворяли их, но ему казались полной чепухой. Джефу иногда казалось, что взрослые не более люди, чем те пришельцы из космоса, которых показывают по телевидению.

Но иногда и однокашников он не считал настоящими землянами.

Джеф отправился с Бейкером в их спальню и сел рядом с ним на диване.

— А если они включат видеосистему в нашей комнате — убедиться, что со мной все в порядке?

— Почему им это взбредет в голову?

Сердце Джефа забилось еще сильнее. Он голосом включил аудиосистему в спальне родителей и увеличил громкость. Он не стал включать видеосистему. Попадешься — накажут вдвойне. Да и темнота у них в комнате все равно не позволит увидеть родителей. А если они включат свет и…

— Нет, — говорила мама, — мы ни в коем случае не откроем ему это. Не должны. Удар повлияет на всю его жизнь. Он слабый мальчик, очень чувствительный, излишне ранимый. А кроме того, что будет, если мы скажем ему, а он потом поделится еще с кем-то? У нас возникнут крупные неприятности, ты же знаешь.

— Конечно, знаю, — согласился отец. — Я не такой тупица, хотя ты говоришь со мной так, будто я полный идиот. Мы ничего не откроем ему, пока он не станет настолько взрослым, чтобы понимать, что следует держать язык за зубами.

— Но зачем вообще говорить? — не успокаивалась мама. — Это ведь не что-то такое, что следует знать непременно. Он не станет от этого ни счастливее, ни лучше.

— Но это правда!

— Катись ко всем чертям со своей _п_р_а_в_д_о_й_! — объявила мама. Мы здесь не наукой занимаемся. Мы говорим о нашем сыне, о человеческих чувствах. При чем тут правда? Пусть лучше он не ведает, что это ложь, ложь во благо ему, не говоря о нас. Ты же понимаешь, что люди постоянно лгут друг другу. Бывают случаи, когда следует говорить правду, но существует и ложь, которую люди ждут. И Джеф нуждается во лжи.

— Нет, — возражал отец. — Правда непременно обнаружится. Лучше открыть ее благоразумно в нужное время и при соответствующих обстоятельствах.

Что? Что? — спрашивал себя Джеф. Сердце его разрывалось на части, он вспотел, его трясло. Что?

По телевизионным постановкам он знал, что иногда детей принимали бездетные пары. По не понятной для Джефа причине усыновленный нес с собой что-то вроде риска. Или стыд. Нечто пугающее, вопреки тому, что актеры говорили о любви, как о самом важном чувстве на свете. _Н_е _м_о_я п_л_о_т_ь_ и _к_р_о_в_ь_! Кто-то произнес это в шоу.

— Ради Христа, кончим этот разговор и хоть немного поспим, — просил отец. — У меня завтра трудный день. ИКС будет проводить заключительные испытания. А тебе предстоит встреча с членами комитета…

— Ты всегда отыщешь какие-то причины, — сказала мама. — Ради Бога, давай договорим сейчас и придем к какому-то _р_а_з_у_м_н_о_м_у_ решению! Я не в силах больше переносить эти откладывания, да и причин для них нет!

— Р_а_з_у_м_н_о_е_ решение, — повторил отец с насмешкой. — Что же ты предполагаешь под этим _т_в_о_и_м_ решением? Почему мы не можем обождать? Даже если мы и решимся сказать ему, нельзя делать это сейчас. Должны пройти годы. Так почему не обождать, пока придет время — если оно наступит? Когда ему исполнится восемнадцать, мы сможем открыть ему также тайну иммеров.

— Ты знаешь меня, — сказала мама, — я не терплю все эти хитрости и уловки. Промедление сводит меня с ума. Ты прав говоря, что сейчас нам нельзя открыться. Но я так и буду годами проводить бессонные ночи, думая об этом, если мы, наконец, не решим все.

— Ты неврастеничка.

— Отчасти. Я не спорю.

Они говорили еще о многом — кое-что Джеф вовсе не понял. Затем родители чуть успокоились, но упрямства не поубавилось. Они обсуждали теперь другие проблемы, то и дело возвращаясь к основному предмету спора. Джефу предстояло соединить обрывки услышанного. Теперь он начинал постигать причину, которая не давала ему уснуть. Или ему лишь казалось, что он понимает. Пятилетний ум не мог на самом деле охватить некоторые связи.

Сперва была слабая течь, затем — струя, потом дамбу прорвало и все затопило. Был Джеф-Один. И в отличие от него существовал еще Джеф-Два. Джеф-Один был их ребенком, родившимся в день, который, как сказали Джефу-Два, является его днем рождения.

Джеф-Один умер двух месяцев от роду.

Никто из родителей открыто не сказал, что или кто явился причиной смерти ребенка. Джеф-Два, прислушиваясь к словам и чувствуя интонации их разговоров, начинал осознавать, что в несчастном случае виновна мать. По всей видимости, у малыша был поврежден мозг и ребенок умер несколько минут спустя.

Его матери тогда было сорок пять сублет. Родители постоянно откладывали решение завести ребенка, поскольку были слишком заняты научной карьерой и общественными делами. Все это рассказывала мать и голос у нее при этом был раздраженный и неприятный. Потом, поскольку она приближалась к возрастному рубежу в смысле деторождения, они решили использовать свой последний шанс. Так Джеф-Один, здоровый мальчик, появился на свет после кесарева сечения. Это был первый и последний ребенок доктора Кэрда и доктора Сервантес. И хотя этой паре, благодаря их высокому профессиональному положению и отличным генам было дозволено иметь двоих детей, доктору Сервантес понадобилось получать разрешение из-за ее возраста. И оно было получено — ученые использовали свои связи с высокопоставленными чиновниками. Без этого ей никогда бы не видать лицензии на второго ребенка. В пять лет он, конечно же, ничего во всем этом не понимал Не знал он и про иммеров. Теперь же стало ясно, почему его мать не могла информировать власти о том, что ее хронологический возраст сорок пять лет, а физиологический — лишь тридцать два. Она стала иммером в семнадцать лет, и тогда же ей ввели ФЗС.

Малыш Джеф-Один умер. Первые несколько минут после стоунирования ребенка родители еще собирались вызвать «скорую помощь» и органиков, хотя сознавали, что помочь малышу ничем нельзя. Потом доктора Кэрда осенила идея. Они с женой очень желали иметь собственного ребенка, по крайней мере думали об этом уже в эти минуты.

Его отец дестоунировал дитя и взял у него клетки кожи. Затем стоунировал их. О смерти не сообщили. С помощью подпольной организации иммеров Кэрд и Сервантес доставили стоунированное тело Джефа-Один в хранилище в лесах Нью-Джерси. Для учета тела иммеры ввели в банк данных фальсифицированные сведения.

Джеф-Один — отныне названный Бейкер Но Вили — занял свое место среди безмолвных и недвижных рядов в хранилище в окрестностях Хобокена.

Клон выращивался в лаборатории, возглавляемой доктором Кэрдом, но только он знал, что это был клон. Доктор Кэрд позаботился и об отчетах о псевдоэксперименте, и об объяснениях по поводу его завершения, и о мнимом размещении тела. Джеф-Два был тайно доставлен в дом супругов и занял место Джефа-Один. После небольшой операции отец образовал у него искусственный пупок. Несколько друзей, видевших мальчика, не заметили разницы в возрасте.

— О Боже! Если бы я не предложила ему назвать его воображаемого товарища Бейкером Но Вили! — говорила мать сквозь рыдания. — Почему я это сделала? Он попросил меня назвать какое-нибудь имя, и оно явилось мне на ум так внезапно! Едва произнеся его, я поняла, что совершила ошибку. И вот теперь, когда я слышу, как он произносит это имя, а иногда даже и не зовет вовсе своего товарища, я думаю о нашем малыше там…

— У нас есть Джеф.

— Да, да, я люблю его. Но клон — это не то же самое существо, что донор. Разные впечатления, переживания… Как бы то ни было — клон — это другое. Даже если у него та же самая организация генома. Это другая личность.

— Нам обоим это известно, — согласился отец. — Какой смысл вновь пересказывать эту историю?

— Это не история! — вспыхнула мать. — Это жизнь! Реальность! Это причиняет страдания!

— Ты никак не в состоянии адаптироваться, — сказал отец.

— Не желаешь ли ты сказать, что я нуждаюсь в лечении? Одна струя тумана — и все раскроется. Тебе это известно.

— Возможно, мы совершили ошибку, — с грустью заметил доктор Кэрд.

— Нет! Никогда! Я люблю Джефа и ты тоже! Но…

Бейкер Но Вили сказал:

— Эй, Джеф!

Джеф спросил:

— Что?

Он оцепенел, не мог двинуться, мозг заторможен, мысль пробуждается медленно, слова — словно лава сползает по отлогому склону кратера — но холодная-холодная.

Бейкер поднялся с дивана и стоял перед ним. Он выглядел мрачным, отталкивающим, но очень сильным и смелым. Джеф чувствовал себя так, словно он должен взорваться криками, рыданиями, слезами, но все в нем сковано. А Бейкер вообще закрыл глаза, будто страдая от боли.

— Есть лишь один способ действия, — сказал Бейкер.

— Какой?

— Давай сделаем вид, будто я реальный человек, а ты — это я.

Свет на экране стал ослабевать. Когда он угасал совсем и перед тем, ка к воцарилась полная темнота, Джеф увидел, как Джеф-Один и Бейкер Но Вили обнялись и соединились. Как будто Бейкер был Т-клеткой [большой класс клеток, участвующих в различных иммунных реакциях (Т-клетка-поглотитель, Т-клетка-киллер (убийца), Т-клетка-супрессор, Т-клетка-хелпер (помощник) и проч. ] и поглотил его, Джефа-Один. Он стал ими обоими.

И как последняя частичка света, быстро угасающая искрой, промелькнула мысль: должно быть, я лгал психологу в детстве, когда он проверял меня туманом. Я никогда не говорил ему про это. Либо все было так глубоко сокрыто во мне, что даже ТИ оказался бессилен.


предыдущая глава | Распад | cледующая глава