home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XIX

МАТУШКА СУЛА

Париж сильно изменился с 1835 года. Марион, несчастная, вечно оскорбляемая кляча, умерла. Ее хозяин, месье Фламан, произнес такую надгробную речь:

– Красотой она не отличалась, зато гарцевала как божество, моя чудная кляча!

Сам месье Фламан тоже умер. Нынче по Латинскому кварталу больше не ездят старые экипажи. Клячи уходят навсегда.

Латинский квартал пересекают теперь прекрасные бульвары, на которых расположились роскошные кафе. Среди них улочка Арп выглядела бы как куча мусора, забытая дворниками на императорской дороге.

Марион не смотрелась бы теперь в этом квартале, а месье Фламан сам не стал бы здесь работать даже конюхом.

Как бы там ни было, в 1835 году месье Фламан и его упряжка неотъемлемо принадлежали кварталу в окрестностях Сорбонны, так что мы никого не удивим, если заметим, что, вернувшись из предместья Сен-Жермен, мадам Сула выходила из его повозки на углу набережной Орфевр и Иерусалимской улицы. Было почти девять часов утра, последовавшего за описанной нами ночью. На путешествие Терезе понадобилась как раз вся эта странная ночь.

Она не сразу отправилась в дом Буавена, в свою квартиру; мадам Сула о чем-то думала, стоя на углу набережной Орфевр и Иерусалимской улицы.

Всю обратную дорогу в Париж, по крайней мере с тех пор, как рассвело, пассажирка месье Фламана читала и перечитывала короткие строчки, написанные в спешке генералом, графом де Шанма:

«Изоль, Суавита! Дорогие мои девочки, постарайтесь полюбить женщину, которая передаст вам эту записку, и уважайте ее, как вы любите и уважаете меня самого».

Несколько раз у мадам Сула на глаза наворачивались слезы.

– Изоль! – она не уставала повторять слова, которые никогда не надоедают матерям. – Дочь моя! Когда я в последний раз целовала ее, она была совсем маленькой девочкой! Не знаю, правильно ли я поступила, но ради моего ребенка я настрадалась, настрадалась, столько настрадалась! Она рассмеялась сквозь слезы.

– Мадемуазель де Шанма никогда об этом не узнает, – продолжала она. – Тем лучше! У нее, должно быть, доброе сердце. Она бы расстроилась, несмотря на знатность и богатство.

Поверьте, в словах мадам Сула звучала горечь.

Вы когда-нибудь видели, чтобы ампутация проводилась безболезненно и бескровно! Так вот, Тереза Сула мужественно перенесла такую операцию, но осталась незаживающая рана, – огромная кровоточащая рана на том месте, где раньше было ее материнское счастье.

– А другой ребенок? – продолжила она, и добрая улыбка появилась на ее лице. – Она – дочь святой женщины! Давно я хотела ее увидеть! Похожа ли она на свою мать? У той были прекрасными и лицо, и душа.

И она вновь перечитывала и перечитывала короткие строчки, начертанные на клочке бумаги:

– «…женщину, которая передаст вам эту записку…» – и, словно не веря, громко поясняла: – Это значит – меня! Мне кажется, что если бы я никогда не знала своей матери, никогда не видела ее, при встрече я бы узнала ее из тысячи: сердце подсказало бы мне. Хотя люди говорят мне, что все это глупости. Узнает ли она меня?.. – И Тереза снова перечитывала письмо: – «…постарайтесь полюбитьженщину…» Да, полюбите ее, она действовала из лучших побуждений… «…уважайте ее…». Да, уважайте мамашу Сула, которая готовит еду сыщикам! Нет, это слишком! Девочки никогда не узнают об этом… Ну же, Марион! Ты тоже несчастная, бедная кляча!..

Как только она покинула двуколку, вместо того, чтобы повернуть на Иерусалимскую улицу, женщина быстрым шагом направилась вдоль набережной и, спустя несколько минут, уже стояла у дверей трехэтажного дома.

Ее сердце беспокойно забилось и вдруг во всем теле она ощутила невероятную слабость.

– Это мой долг, – подбадривала она себя. – Ничего страшного не случится. Я просто не ела со вчерашнего дня, надо было зайти домой и что-нибудь перекусить, прежде чем идти сюда, но я так торопилась.

Тереза стояла у двери дома, порог которого она столько раз порывалась переступить, но так и не посмела. Теперь она спрашивала себя:

– Ну хорошо, а что я им скажу для начала?

Обычно дверь на улицу была закрыта. Мадам Сула прекрасно об этом знала, так как проходила мимо этого дома так часто, как только могла. Консьержа внизу не было. На первом этаже жили слуги генерала и это они открывали и закрывали входную дверь.

Сегодня дверь почему-то оказалась приоткрытой. Не успев удивиться, Тереза толкнула ее и… очутилась лицом к лицу с месье Бадуа. Она заметила пластырь на щеке инспектора и повязку на его руке. К тому же, ей показалось, что месье Бадуа караулил у входа, явно кого-то поджидая.

Мадам Сула невольно отступила назад.

– Так, так, – сказал инспектор несколько удивленным тоном. – Признаться, не ожидал я вас тут встретить.

Секунда потребовалось Терезе, чтобы собраться с мыслями и понять, что же происходит. «По всей видимости, полицию подняли на ноги из-за бегства генерала», – догадалась она.

– Надеюсь, вы уже все уладили, месье Бадуа, – проговорила она.

Он в последний момент сдержался, чтобы, по обыкновению, не ответить честно на вопрос мадам Сула.

– Вы можете делать, что вам заблагорассудится, мадам Сула, – пытаясь придать голосу безразличное выражение, проговорил месье Бадуа. – А вообще-то вам бы не мешало знать, что мы арестовали Лейтенанта, правда, гонялись за ним всю ночь.

– А, так вы арестовали наконец Лейтенанта? – вежливо поинтересовалась Тереза.

– Вы могли бы об этом узнать гораздо раньше, мадам Сула, – сурово продолжал инспектор, а в его голосе слышались укоризненные нотки, – если бы были дома, когда мои ребята по привычке зашли к вам после работы, чтобы попросить, даже не потребовать, а попросить дать им что-нибудь поесть. Странно, что такая женщина, как вы, не ночует дома, мадам Сула.

– Каждый выполняет свой долг, месье Бадуа, – мягко парировала Тереза. – Покойный Сула был умным человеком и говорил: плюнь на того, кто судит своих друзей!

Месье Бадуа несколько успокоился, протянув ей руку и с чувством сказал:

– Ну да ладно, Бог с ним, в конце концов вы ни в чем не виноваты, мадам Сула.

– Виновата! – смеясь, повторила Тереза. – Ну вы и скажете! Но вы можете объяснить, если, конечно, не секрет, что вы тут делаете?

– От вас у меня секретов нет, милая дама, – ответил полицейский. – Вы же из нашей команды, наш повар, наша кормилица! К тому же мы не раз убедились, что вы умеете молчать. Мы устроили здесь ловушку, да, да, настоящую мышеловку, разумеется, с личного разрешения главного комиссара: в пять утра, как вы сами понимаете, трудно рассчитывать на какие-то другие разрешения.

– Вы сказали, что устроили мышеловку? Я вас правильно поняла, месье Бадуа? – удивилась мадам Тереза.

– Да, именно мышеловку. Мы надеемся прихлопнуть Черные Мантии, – пояснил инспектор.

Большинство образованных и сообразительных людей, безусловно, знакомы с профессиональным языком сыщиков и каторжников. Поэтому мы считаем лишним объяснять значение слова «мышеловка». Иначе придется пересказывать всем известные истории о крысах, мышах и прочих грызунах-вредителях, а также о способах и методах, применяемых в охоте на них.

– Черные Мантии, – повторила мадам Сула. – Значит, вы их выследили, месье Бадуа?

– Есть все основания так предполагать. Но давайте прикроем дверь, чтобы нас не заметили с улицы. Вот как вкратце было дело: мой шпион, юный Клампен, по прозвищу Пистолет – если я вру, обещаю ухаживать за вашим котенком – хладнокровен, остер на язык, дьявольски хитер, но не шибко силен. Хотя после сегодняшнего дела… Это он поймал нам Куатье. Я бы вам рассказал и о деле Готрона, имя которого было помечено желтым мелом, и какие подвиги совершил там Пистолет. Но это далеко не все, что произошло этой ночью. Как раз здесь, в доме, где мы с вами разговариваем, имело место преступление: кто-то обокрал дом генерала и похитил двух его дочерей.

Мадам Сула вдруг почувствовала, что ее охватывает дрожь и она упадет, если не прислонится к стене. Последние слова поразили ее, как удар молнии.

– Знаю, знаю, – продолжал инспектор более мягко, – вы, женщины, слишком чувствительны к такого рода преступлениям. Рассказы о краже со взломом или убийстве вас развлекут. Но стоит вам услышать о похищении детей, как на глазах у вас появляются слезы. Так, я продолжаю? Значит, вот что: не далее как вчера вечером на верхнем этаже этого же дома собирались Черные Мантии…

– А дети, месье Бадуа? Что случилось с детьми? – взволнованно спросила Тереза.

– Младшая – совсем еще ребенок, и старшая – уже почти взрослая дочь генерала, – пояснил инспектор, – они исчезли. На данный момент мы подозреваем, что старшая сбежала со своим приятелем, каким-нибудь бездельником, и это каким-то образом повлияло на судьбу младшей из сестер.

Мадам Сула прижала руки к сердцу.

– Изоль! – прошептала она. – Это ложь! Этого не может быть!

– Именно так и зовут подозреваемую, – подтвердил месье Бадуа, – и я позволю себе заметить, что крайне любопытна история рождения этой красавицы. Сам генерал объяснил появление в его семье старшей своей дочери кое-какими веселыми похождениями в юности, в бытность офицером. Он тогда якобы познакомился с молодой прелестной крестьянской девушкой и, возможно, что-то между ними произошло. Потом она назвала его отцом своего ребенка, вынудила признать и удочерить. Хотя я думаю, что это дитя от местного почтальона или водовоза. Известное дело, так чаще всего случается, вы уж мне поверьте.

Мадам Сула слегка вздрогнула.

– Уж вы мне поверьте, – повторил невозмутимый месье Бадуа и продолжил: – Такие истории всегда приводят к неприятностям. Безродный ребенок, подброшенный в порядочную семью, приносит несчастье.

– Месье Бадуа, – с трудом выговорила Тереза, – вы клевещете на мадемуазель Изоль де Шанма!

Полицейский удивленно посмотрел на нее и вежливо поклонился.

– Раз вы так за нее заступаетесь, – пробормотал он, – она, должно быть, чиста, как снег, честна, как мои глаза. Я рассказал о догадках, но инспектор полиции может и ошибаться, как любой смертный. Возможно, старшая дочь непричастна к исчезновению младшей, хотя чужие дети в семье… Просто исчезновение малышки в два раза увеличивает долю наследства этой мадемуазель Изоль. Это отрицать нельзя и не учитывать тоже нельзя. Хотя, может быть, она сама благодетель, если вы отвечаете за нее.

– Но, – запротестовала Тереза, взволнованная до предела, – почему вы заговорили о завещании? Ведь генерал жив-здоров, по-моему…

– Все мы смертны, – ответил Бадуа. – Генерал имел несчастье быть убитым вчера тем самым Куатье. И произошло это в вашем доме, напротив вашей квартиры. Таковы последние новости.

И тут у месье Бадуа появилась возможность убедиться в правильности своего предположения о странной чувствительности женщин. Его сообщение об убийстве генерала, к крайнему удивлению инспектора, не возымело должного действия на мадам Сула.

– Я всегда знал, – проговорил про себя потрясенный Бадуа, – что у вас, женщин, полно тайн и странностей. Но черт меня возьми! Пытаться познать женскую душу посложнее обнаружения философского камня!

Так как Тереза молчала, погруженная в свои мысли, он добавил:

– Справедливости ради следует отметить, существуют доказательства в защиту мадемуазель Изоль: наличие отмычек, то, что почти ничего не тронуто, кое-какие разбитые вещи – все это говорит о том, что действовал мужчина, возможно, профессионал. Но названный Куатье…

– Месье Бадуа! – воскликнула Тереза. – Позвольте мне пройти в дом генерала! Ради всего святого! Женскому глазу может открыться нечто, незаметное для мужчин…

– Это так, – прервал ее инспектор, – но вам туда нельзя. Месье Мегень сейчас на втором этаже; что же касается улик и доказательств, их даже переизбыток. Птички улетели: улетели и со второго, и с третьего этажей! Между происшествиями на втором и на третьем этажах должна быть связь, держу пари на трехмесячное жалованье! Птички улетели и больше не вернутся! Мы прозевали и больше не увидим ни девочек, ни Черных Мантий. Вот почему, мадам Сула, если бы вы приготовили что-нибудь часам к одиннадцати, я был бы вам очень признателен, так как, вследствие занятости, я давно уже не ел у вас.

Тереза повернулась и пошла, не произнеся больше ни слова. На улице она почувствовала, что голова у нее кружится и ноги ее не слушаются, словно она пьяна. Она действительно была не в себе от боли и ужаса. Обвинение против дочери ранило ее в самое сердце. Конечно, она не обвиняла себя в чем-то конкретном, но ее глубоко задели слова месье Бадуа: «Безродный ребенок, подброшенный в порядочную семью, приносит несчастье».

Эта ли мысль мучила честную и добрую мадам Сула?

Не поэтому ли она любила наравне со своим ребенком дочку покойной графини де Шанма, которую она называла святой?

Когда она поднялась на третий этаж своего дома по темной винтовой лестнице, она увидела, что дверь в комнату Поля Лабра распахнута настежь. Он заметил ее и позвал.

– Сегодня ночью произошло много нового, мамаша Сула, – сказал он. – Я не хочу лезть в ваши дела, но я готов был исполнить любое ваше желание, лишь бы выбыли дома.

Тереза ответила ему по-другому, нежели месье Бадуа:

– Я была занята одним делом, в котором нисколько не раскаиваюсь, месье Поль. Но мне неприятно, что меня не было дома, когда я понадобилась вам.

Взгляд ее упал на маленький стол, на котором лежали завернутые в клочок газеты хлеб, вино и немного сыра бри. Поль собирался завтракать.

– Вы были мне нужны не для того, чтобы позаботиться о моем завтраке, – пояснил молодой человек. – Когда пришла Рено с уборкой, я попросил ее достать мне поесть, так как я не могу выйти: я тут кое за кем присматриваю.

Неизвестно почему, но Тереза сразу подумала об Изоль. И подумала не со страхом, а с надеждой.

Объяснимся: мадам Сула из двух зол выбирала меньшее. Она надеялась, что ее дочь скорее жертва, нежели преступница. Она посмотрела на Поля и сказала, боясь выдать свое волнение:

– Что-то изменилось в вас с вчерашнего вечера, месье Лабр? Или я ошибаюсь? Сегодня утром вы выглядите совсем другим человеком.

– Потому, что я расстался с мыслью о самоубийстве, мадам Сула, – просто ответил молодой человек.

– О самоубийстве?! – в ужасе повторила Тереза. – Вы хотели покончить с собой?

– Когда я вчера вечером вас обнял, я действительно думал, что в последний раз; но когда я пошел умирать, Господь послал мне нечто, что возродило мой интерес к жизни.

Он встал и откинул с кровати шелковое покрывало, которым укутал Суавиту.

Мадам Сула при виде девочки невольно вскрикнула.

– Разве вы ее знаете? – спросил Поль оживляясь.

– Я?! – спросила Тереза таким тоном, словно ее в чем-то обвиняли.

Она замолчала, а потом добавила:

– Нет, месье Поль, я ее никогда раньше не видела.

Во взгляде молодого человека мелькнуло подозрение: Терезы ведь не было дома этой ночью. Но подозрение длилось всего мгновение, и он сразу же сказал:

– Вы самая прекрасная и добрая женщина, которую я когда-либо встречал, мадам Сула.

Она же безотрывно смотрела на Суавиту, которая мирно спала. Мамаша Сула думала: «Это она, я готова поклясться, что это она».

– Девочек было две? – вдруг спросила она.

– Как две? – удивился Поль.

– Ну, когда вы ее спасали? – спросила Тереза.

– Кто вам сказал, что я ее спас, мамаша Сула? – суровым тоном осведомился Поль.

Она взглянула на него, словно только что очнулась от своих мыслей, и Поль увидел две огромные слезы, стекающие по ее щеке.

– Месье Поль, – сказала она, – именем вашей матери прошу вас, никогда не думайте обо мне плохо. Есть человек, которого я люблю больше, чем себя, в сто раз больше! Даже в тысячу раз! Я так много страдала ради нее; возможно я еще буду страдать. Скажите мне, что с вами произошло? Умоляю вас, ничего не утаивайте! Господь свидетель, что я верю в доброе сердце той, которую люблю и которой я отдала больше, чем жизнь. Она, должно быть, просто несчастна. Если я поверю в ее виновность, я умру или сойду с ума.

Поль Лабр взял ее руки в свои.

– Вы говорите так туманно, – пробормотал он, – но несмотря ни на что, я повторяю и буду повторять всегда: в мире нет прекраснее и добрее женщины, чем вы. Я в этом не сомневаюсь и уважаю ваши тайны. Я никогда не спрошу о них, а свои я вам открою.

– Ах! – сказала Тереза, улыбаясь сквозь слезы, – у вас прекрасное сердце! Я так часто об этом думала, все могло бы получиться еще лучше… еще лучше! Молодые муж и жена рядом со мной. Счастье в моем бедном доме…

Она резко оборвала свои громкие размышления и вытерла влажные глаза тыльной стороной ладони.

– Какое ангельское дитя! – прошептала она, глядя на Суавиту.

Потом она сказала:

– Не считайте меня сумасшедшей, месье Лабр. Я уже успокоилась. Рассказывайте, я вас слушаю.


XVIII НОВЫЙ СМЫСЛ ЖИЗНИ | Башня преступления | XX ОБЕРТКА ОТ СЫРА