home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XXVI

ПОСЛЕДНЯЯ СЦЕНА ПОСЛЕДНЕЙ КАРТИНЫ

Покинув Иерусалимскую улицу, экипаж Поля Лабра покатил по набережной в направлении Сен-Оноре, где находился особняк генерала, графа де Шанма.

Несколько недель назад генерал получил разрешение поселиться в Париже. Что же касается самого Поля, за его арестом последовало немедленное освобождение. Интрига, опутавшая его по рукам и ногам, развалилась сама собой, так как человек, подготовивший ловушку, сам в нее угодил. Попав в тюрьму, сын несчастного Людовика больше ничего не мог предпринять, а его бывшие сообщники мечтали теперь добить его.

Около десяти часов вечера слуга генерала доложил хозяину о приходе Поля; барона тут же проводили в гостиную.

– Как вы бледны, друг мой! – воскликнул месье де Шанма, протягивая юноше руку.

– Месье граф, – ответил Поль, – я пришел проститься с вами. Сегодня я исполнил последний долг, который удерживал меня в Париже, и завтра уезжаю.

– А куда вы направляетесь, барон? – с искренним удивлением и сочувствием спросил граф де Шанма.

Задавая этот вопрос, генерал увлек Поля к дивану, стоявшему рядом с камином. Мужчины сели, и Поль Лабр ответил:

– Я не знаю… Далеко, очень далеко… Как можно дальше отсюда… – упавшим голосом произнес барон д'Арси.

– Чтобы никогда не вернуться? – тихо осведомился генерал. Поль грустно повторил вслед за графом:

– Чтобы никогда не вернуться…

Месье де Шанма снова сжал его руку и проговорил:

– Барон, вы оставляете здесь своих добрых друзей!

Воцарилось молчание. Поль опустил глаза. Генерал исподтишка наблюдал за ним.

– Не могли бы вы мне сказать, какой долг только что исполнили, барон? – вдруг спросил месье де Шанма.

Поль вздрогнул, словно его внезапно разбудили. Когда он начал рассказывать о том, что произошло в башне Преступления на Иерусалимской улице, кровь прилила к его щекам.

– Я должен был окончательно убедиться в виновности этого человека, – объяснил юноша. – Я арестовал его. Я выступил в роли истца. Если вину Николя не докажут, я сам попаду за решетку! – закончил он.

Пока барон говорил, генерал по-прежнему наблюдал за ним.

– Поль, – воскликнул граф де Шанма, – мой бедный Поль, вы просто больны! Страдает и ваш разум, и ваше сердце.

Поймав удивленный взгляд молодого человека, генерал добавил:

– Я тоже имею некоторое отношение к этому делу, ведь негодяи хотели убить именно меня. Чтобы докопаться до правды, вам пришлось спуститься в преисподнюю. У вас такая благородная и добрая душа… Но пощадить убийцу – означает стать его сообщником в тех преступлениях, которые он может совершить в будущем.

Поль холодно ответил:

– Возможно, такая мысль и приходила мне в голову.

– Вы считаете, – произнес генерал, – что показания трех подручных так уж необходимы для того, чтобы полностью изобличить истинного виновника?

Поль опустил голову и ничего не ответил.

– Вы уезжаете, – продолжал месье Шанма, – даже не узнав, будет ли отмщен ваш брат?

Поль закрыл лицо руками.

– Нет необходимости напоминать мне об этом! – произнес он срывающимся голосом. – Я так боялся сойти сума! Мой брат слышит меня; я знаю, он меня простит. Он обретет, наконец, покой в освященной земле, а я уеду, уеду далеко, так далеко…

– Это называется – сбежать, месье барон, – резко прервал Поля генерал. – А бегство – удел трусов!

Поль печально улыбнулся; в глазах его застыла глубокая тоска и горькая безнадежность.

– О! – сказал он. – Вы не имеете права ранить меня в самое сердце. Да, вы правы: я всегда убегал! В тот день, когда я вытащил из воды Суавиту, я искал убежища в объятиях смерти!

– А Суавита спасла вас… – прошептал генерал. Взгляд Поля, казалось, что-то искал на стене. Раньше в гостиной висело три портрета: покойной графини, Суавиты и Изоль. На деревянной панели еще сохранился след от портрета Изоль, но самой картины на стене теперь не было. На глазах у Поля выступили слезы.

Генерал нахмурился. Не заметив этого, Поль прошептал:

– Где она теперь? Как живет? Что делает?

Гостиная была просторной комнатой, обставленной массивной мебелью темных тонов. Графиня и ее дочь словно смотрели с портретов друг на друга. Все двери были закрыты; лишь одна, напротив камина, была приотворена. Из-за нее доносились тихие звуки, напоминавшие дыхание спящего ребенка.

– Поль, – проговорил генерал, – если вы все еще любите ту, которая недостойна вашей любви, я больше не смею вас задерживать. Прощайте.

Он встал, дрожа от гнева. Поль тоже поднялся.

– Прощайте, – в свою очередь произнес он. Мужчины направились к двери, и Поль добавил:

– Будьте добры к… ней, к тому нежному ребенку, которому я обязан жизнью.

Юноша взялся за ручку двери. В соседней комнате вдруг раздался слабый болезненный крик. Генерал, бросившись туда, исчез за портьерой. Поль, по-прежнему держась за ручку, остановился и прислушался. Он ощущал, как колотится в груди его сердце.

– Что с тобой, дорогая? – донесся из соседней комнаты встревоженный голос генерала.

– Отец! – ответил мелодичный, как музыка, голосок, – ты правильно сделал, что поставил мою кровать рядом со своей и решил не оставлять меня одну. Но как только я засыпаю, меня преследует один и тот же кошмар: я вижу их вдвоем!..

– Замолчи! – тихо велел генерал.

Рука Поля соскользнула с дверной ручки, и он сделал шаг назад.

– Почему я должна молчать? – прошептал нежный голосок. – Я так долго молчала!.. Может быть, он полюбил бы меня, если бы я могла сказать ему, что боготворю его!

Отец поцелуем закрыл ей рот. Поль прижал руки к груди, испугавшись, что сердце его сейчас разорвется. И тут он вновь услышал слова малышки:

– Папа! Послушай, что мне снилось. Этот сон отличался от предыдущих. Мне пригрезилось, что Поль собирается уходить, а я все еще немая. Я готова пожертвовать жизнью, лишь бы Бог дал мне возможность говорить. И вдруг во мне просыпается голос, но слова не срываются с губ, а исходят прямо из сердца, и я кричу Полю: «Я жила для вас; может, мне надо ради вас умереть?!»

Поль, не сознавая, что делает, пересек гостиную. В следующий миг он уже стоял на пороге спальни.

– Выйдите отсюда, месье! – крикнул ему взбешенный генерал.

Но вместо того, чтобы послушаться, Поль бросился к кровати и упал на колени.

Суавита потянулась к нему, на ее лице расцвела улыбка, и малышка подставила юноше лоб для поцелуя.

Они не проронили ни слова, но генерал обнял их обоих и прижал к своему сердцу.


Примерно в это же время блистательный и элегантный виконт Аннибал Джоджа, маркиз де Паллант, мчался по улицам Парижа в фиакре, которым правил наш старый знакомый Пиклюс, один из конюших несчастной «королевы Горэ».

Рядом с очаровательным виконтом сидел человек, готовый вопить от радости.

Его восторг можно было понять; это был утопающий, спасенный из воды, когда волны уже смыкались над его головой, когда он захлебывался и перед ним, казалось, разверзлись врата ада. Одним словом, это был красавец Николя, вырвавшийся из камеры Консьержери в самый последний момент. Только Черные Мантии могли организовать такой побег.

– Дорогой мой друг, – рассказывал Николя, – вчера я услышал, как охранник шепнул мне на ухо эти дивные слова: Завтра будет день. Я сразу сообразил: Лекок умер, ведь должны были отрубить больную ветку. Это сделал наш славный полковник? – спросил красавец.

– Полковник – старая лиса, – ответил Аннибал Джоджа, – и Лекоку не повезло.

– Как его убрали? – поинтересовался Николя.

– Мадам графиня де Клар прислала ему белых грибов из Анденского леса, – улыбнулся виконт. – Их оказалось достаточно.

– Милая Маргарита! – смеясь, воскликнул Николя. – Я сам думал о грибах из этих мест. Лекок любил их… Мы что, сделали по Парижу десять лье, виконт? – вдруг удивился он.

Шторы фиакра были опущены. Аннибал ответил:

– Лишняя предосторожность не помешает, мы заметаем следы.

В этот миг карета остановилась. Возле распахнувшейся дверцы появился Кокотт со свечкой в руке и сказал:

– Наденьте вашу шляпу и замотайте лицо шарфом, не надо, чтобы вас видели.

Красавец Николя был осторожным от природы, он тщательно закутался, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Его провели в темную и сырую улицу; откуда-то пахнуло помоями. Улица упиралась в большое мрачное здание. Николя увидел винтовую лестницу.

– Какого черта мы тут делаем? Где я? – спросил он.

– На улице Моконсей, у аббата, – ответили ему.

– Плохо же аббат устроился, – буркнул Николя. – Что ж, пошли.

Они поднялись на третий этаж. Открылась дверь, и красавец очутился в маленькой темной комнате. В ней находилось пять человек. В стене зияла дыра…

У троих мужчин были ножи. Лица двух остальных скрывали черные маски. Увидев вошедшего, трое с ножами в удивлении отступили. Куатье воскликнул:

– Месье Николя! Из Черных Мантий!

Красавец молниеносно прыгнул к двери, но она захлопнулась. Один из тех, кто был в маске, пророкотал:

– Наступила ночь! Отрубите ветку!

– Лекок! – прошептал пораженный Николя.

– Дорогой друг! – с издевательским дружелюбием произнес Приятель-Тулонец. – Ты сам придумал этот склеп в стене. Завтра в суде ты мог бы заговорить, поэтому мы решили не пускать тебя туда. Давай, Лейтенант! – скомандовал он.

Когда на башне Пале-Рояля пробило одиннадцать часов, комната N0 9 была совершенно пуста. В ней царил идеальный порядок, и деревянные панели на стенах казались нетронутыми.

Много лет спустя, в 1843 году, барон Поль Лабр д'Арси и его жена, урожденная Суавита де Шанма, получили письмо из Санкт-Петербурга; в этом послании сообщалось о предстоящей свадьбе мадемуазель Изоль Сула и князя Воронцова, адъютанта Его Императорского Величества, Государя всея Руси.

Еще через пять лет, незадолго до революции 1848 года, Поль и Суавита съездили в Ля Ферте-Mace, на могилу генерала, графа де Шанма, умершего прошлой осенью.

На кладбище супруги увидели молодую женщину. Она обняла Суавиту, пожала руку Полю и удалилась, не произнеся ни единого слова.

Это была Изоль, по-прежнему красивая, но мрачная в своем раскаянии.

Суавита долго молилась и целый день была печальной.

Но к вечеру они вернулись домой, и Поль сразу же увлек жену на веранду замка де Шанма, где к ним с радостными криками бросились трое светловолосых кудрявых малышей.

И пока молодая мать (Суавите не было еще двадцати шести лет) осыпала своих детей поцелуями и ласками, Поль сказал ей со счастливой улыбкой на лице:

– Пусть Господь дарует покой душе генерала, как Он даровал мне счастье и любовь!


XXV КАРТИНА ПОСЛЕДНЯЯ. СЦЕНА ПЕРВАЯ | Башня преступления | Примечания